Разомкнутый Круг (гет)

* * *

Стервятник стоял посреди почти-уже-не-Четвёртой, слыша, как по всем закоулкам Дома растекается манящий напев, при этом не становясь ни тише, ни дальше. Чувствуя, как по капле уходит время, в которое он ещё мог бы успеть.

Если прямо сейчас бухнуться на колени, обшарить каждый закуток под зазеленевшими буйной травой кроватями, каждую щелочку между испятнанных мхом половых досок. Если найти-откопать-выгрызть у Дома, Леса — или что оно там сейчас?! — упущенную шестеренку. Если не-слушать-не-слушать-не-слушать настырный зов.

Если Тварь, поманившая тем, на что он посмел на миг опереться, ослепленный безумной надеждой, так и не вернется.

Разумеется, он потом вряд ли сумеет встать — проклятая нога не простила б ему внезапных коленопреклонений, но это будет неважно, если он всё-таки найдет. Вот прямо сейчас, начав в том углу, где как раз колосится стайка голенастых грибов — кажется, именно там что-то блеснуло в конечном итоге, когда он разжал руку.

Стервятник смотрел на угол, на ехидно кивающие шляпками грибы, для пробы сгибал колено — как оно, не подведет ли в самый последний момент? — и оставался стоять.

Она сказала: «Верь мне». Ровно перед тем, как пропасть в один миг вместе с бескрылым ангелом и девицей с гипсом под головой.

Остальные уходили иначе — не так с размаху, не так… откровенно, делая для этого хотя бы несколько символических шагов через стайную в коридор. Через то, что было стайной — в то, что прежде было знакомо как коридор.

И он верил — старался как мог, стоя посреди опустевшей, осиротевшей Четвертой, в компании только издевающихся грибов. Держался за это всем, что у него ещё оставалось, хотя и не мог ответить, оставалось ли что-нибудь вообще. Верил целую вечность — и тридцать ударов сердца, он считал.

* * *

А на тридцать первом сердце подпрыгнуло и споткнулось, потому что прямо перед ним опять оказалась Тварь, как будто и не уходила.

— Идем, — сказала она, беря его за ледяную, ставшую вдруг удивительно слабой руку. — Тут недалеко.

Он не особо запомнил, как они шли. Помнил, что шли, что нога не болела — впервые за чертову прорву потерявших счисление лет. Помнил деревья — наверное, это был лес. Или даже Лес, не единожды виденный мельком, но так никогда и не принявший его у себя до конца.

Потом внезапно лес кончился — будто отскочил назад после очередного шага, а на его месте замаячили домики, сонными черными пятнами расплывающиеся в темноте.

В окнах крайнего горел свет.

Желтовато-кирпичный, теплый, будто в домике жгли керосинку или свечу. По контрасту стены казались ещё темнее, крыша и вовсе таяла, съеденная ночью напрочь.

Но он не смотрел на крышу. И даже на окна — два больших сочащихся светом квадрата в клеточку — больше не смотрел.

Потому что открылась дверь, и в проеме со свечкой в руках показался… он сам. Те же узкие плечи, заостренный тронутый отблеском подбородок, те же желтые блики в крупных, будто птичьих глазах. Только волосы не по пояс почти, а торчком, как обстриженные недавно и ещё не успевшие отрасти.

— Рекс, ну где тебя носит так долго? — сквозь нахлынувший звон раздался знакомый голос. — Кофе уже совсем остыл!

И вот теперь нога подломилась. Вовсе не та, от которой он мог ожидать. Тот, кого Дом знал Стервятником, охнул, сделал пару неверных шагов к порогу — и тут только выронил трость, машинально прихваченную с собой. Деревянная палка с дробным стуком покатилась по плиткам двора, когда он на последнем шагу рухнул в объятия брата с невнятным стоном.

* * *

Тварь не стала ждать, пока они снова ее заметят. Отступила в тень, а потом и вовсе — отсюда, напрочь, до поры.

Свою неминуемую чашу признательностей она выпьет от них обоих в другую встречу, попозже. Когда всё уляжется, когда сможет спокойно смотреть им в лицо.

Ей совсем не хотелось видеть ещё раз, как Стервятник плачет. И сегодня это зрелище было не для ее глаз.