Мой любимый мятеж (джен)

Ил не отвечал долго. Достаточно долго, чтобы Риза успела разочарованно выдохнуть сквозь стиснутые зубы, решив, что стена сарказма снова выдержала удар и она останется без ответа.

Но он все же заговорил. Голос его звучал тихо — тише шелеста падающего снега, — но в звенящей тишине Урочища каждое слово било наотмашь. Казалось, само время замерло: даже снежинки зависли в воздухе, боясь нарушить хрупкую акустику момента.

— Обычный, — произнес Ил. В голосе сквозила легкая, горькая ирония человека, который давно перестал понимать значение этого слова. Ему было физически неловко от этой внезапной волны эмпатии. Он привык быть инструментом или угрозой. Объектом опеки — никогда. — Просто... слишком давно я вынужден быть ответственным за очень многое. И если раньше... — он запнулся, подбирая слова, глядя куда-то сквозь снегопад. — Если раньше я был уверен, что справляюсь, то сейчас... смех — это единственное, что я могу делать с точной уверенностью в том, что последствия окажутся хотя бы терпимыми.

Никто не перебил. Никто не фыркнул и не отпустил колкость. Лица отряда стали чуть серьезнее, хмурые складки залегли между бровями. Каждый из них понимал интуитивно: к такому состоянию абсолютного одиночества просто так не приходят. Это была цена, которую они пока не могли себе представить. Но расспрашивать Архимага дальше никто не решился. Они дали ему ответную пустоту, позволив спрятаться в молчании.

Молчание прервала Найриэль. Она сделала это буднично, словно комментировала погоду. Эльфийка сидела, обняв колени, и смотрела прямо перед собой:

— Мне это знакомо. Я помню запах паленого дерева и крик отца внизу. Дым лез под половицы, где мы прятались. Мать закрыла мне рот ладонью так сильно, что остались синяки. А потом... пол треснул. Не от огня. От веса латных сапог. Мой старший брат пытался драться столовым ножом. Его кровь была теплой, когда капала мне на лицо через щели. Я выжила только потому, что зарылась лицом в живот матери и притворилась мертвой, когда один из солдат перешагивал через нас. Его сапог наступил на пальцы моей сестры рядом со мной. Я слышала хруст кости. Поэтому я держу ненависть ледяной. Теплая ярость привлекает внимание. Холод позволяет дышать.

Ил удивленно вскинул брови. Он ожидал чего угодно — новой порции вопросов, страха, желания уйти. Но не встречной исповеди.

В их отряде словно прорвало плотину. Будто по невидимой цепочке, каждый начал говорить, заполняя вакуум признания своим надломом.

Эзра шмыгнул носом, вытирая его рукавом:

— Меня отчислили по моей же глупости. Мы сидели в «Пьяном Грифоне», отмечали выпуск сборника. Я прочитал вслух одну сатиру... Про министра финансов. Куплет про то, как он считает медяки в чужих карманах, пока ест золотой ложкой. Декан побоялся гнева министра, которому мой куплет показался личным оскорблением. Меня вызвали в кабинет. Сказали: «Либо ты исчезаешь сегодня ночью, либо тебя найдут в канале завтра утром». Я бежал. Даже не попрощался с мастером, у которого учился резьбе. Я бросил всё. И ненавижу себя за эту трусость каждую секунду. Я хотел стать великим поэтом, а стал перепуганным мальчишкой с лютней.

Бреннан тяжело вздохнул, сжимая кулаки:

— Мой род мертв, потому что были гордыми дураками. Мы подняли восстание со старыми мечами против новых ружей. Поместье пылало три дня. Запах жареной свинины стоял такой, что меня тошнило неделю — это горел скот в загонах вместе с людьми. Мой старший брат умер у меня на руках, повторяя кодекс чести. «Держи строй, Брен. Честь превыше боли». Идиот. Честь не остановит пулю. А я ничего не смог сделать.

Торбин всхлипнул совсем не по-гномьи, дрожащими пальцами протирая линзы абака:

— Тридцать лет моей жизни... Отец строил, я считал. Мы делали лучшие замки в Империи. Пришли люди Короны. С бумагами. Сказали — «национализировано в пользу нужд короны, компенсация будет выплачена через пять лет». Выставили за дверь с одним чемоданом тряпок. Я ненавижу их не за то что они отняли у нас деньги. Деньги — это цифры. Я ненавижу их за то, что они сделали мои расчеты бессмысленными. За то, что отец умер от удара через месяц после этого, глядя на закрытую дверь завода.

Последней заговорила Риза. Ее голос дрогнул лишь на первом слове, но потом выровнялся, став жестким и холодным, как сталь кинжала:

— Я верила ему. Девочкой. Тому, кто убил моего отца. Воспоминания смутные, рваные... Помню смех. Нелепые шутки. И поляну цветов... там всегда была поляна летних цветов у моих ног, когда он приходил играть со мной. Он просто щелкал пальцами, и сухая земля расцветала. Я думала, что это магия фей.

Она мрачно усмехнулась, наконец повернув голову к Илу. В ее карамельных глазах стояли слезы, которые она отказывалась проливать.

— Ты очень похож на него, Ил. На Лэрима.

Когда имя Кровавого Императора прозвучало вслух, привязанное к нему напрямую, внутри Иллэрима что-то оборвалось с оглушительным хрустом. Боль была столь яркой, что легкие отказались качать воздух. Это было хуже любого проклятия. Сравнение с монстром, которого он сам создал. Справедливое сравнение.

Он сделал первое, что пришло в голову.

Ил резко отвернулся, ложась спиной к костру прямо на горячую землю. Буркнул в воротник плаща Бреннана что-то неразборчивое, отдаленно напоминающее ругательство про «сентиментальных идиотов», и закрыл глаза. Притворился спящим. Спрятался.

Риза горько усмехнулась в темноту. Никто не обиделся. Кто бы обрадовался, если бы тебя сравнили с Тираном, утопившим мир в крови?

Девушка легла на бок, сворачиваясь клубком, чтобы сохранить остатки тепла. Она подтянула свой походный мешок под голову вместо подушки и закрыла глаза, проваливаясь в тяжелую, тревожную дрему.

А когда её дыхание выровнялось, знаменуя наступление сна, прямо из мертвой, спекшейся земли у самой её щеки раздался тихий треск.

Из черного камня пробился зеленый стебель. Он рос стремительно, но беззвучно, распуская один-единственный бутон. Крупный цветок, лепестки которого светились мягким золотистым светом, разгоняя мрак Урочища.

Риза во сне нахмурилась, почувствовав тепло. Её пальцы, лежавшие на земле, сами собой коснулись бархатного лепестка. Уголок губ девушки дернулся вверх в слабой, почти детской улыбке.

Она заснула окончательно, держа руку на единственном живом цветке посреди Выжженной земли.