Тонкое искусство пофигизма (гет)

Лагранж продолжал выступать, а странная блондинка прошла мимо Ксюши ничего ей не сказав. Шаталина еще сильнее укуталась в портьеру, широко раскрытые глаза девочки ловили каждое слово, каждый жест. Она боялась пропустить хоть что‑то, хотя и понимала, что её присутствие здесь — не более чем случайность. Но что‑то подсказывало ей: то, что она увидит и услышит, может оказаться невероятно важным. Её сердце билось так часто, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди, а ладони невольно сжимались в кулаки.

— Да, Лагранж, вы и в самом деле попусту тратите время, — раздался вдруг голос Бубенцова, который оторвался от бумаг. Его тон был холодным, почти презрительным, а взгляд — ледяным. — Ей‑богу, у меня дел невпроворот, а тут вы с этой мелодрамой. Вы же мне давеча докладывали, что у вас есть твёрдая улика. Выкладывайте её, и дело с концом.

При этих словах Матвей Бенционович, которому ничего не было известно ни о «твёрдой улике», ни о самом факте какого‑то доклада полицмейстера Владимиру Львовичу, сердито воззрился на Лагранжа. Его глаза сузились, а пальцы непроизвольно сжали край стола. Тот же, стушевавшись и не зная, перед кем оправдываться в первую очередь, обратился сразу к обоим начальникам:

— Владимир Бенционович, я ведь хотел со всей наглядностью прорисовать, всю логику преступления выстроить. И ещё из милосердия. Хотел дать преступнику шанс покаяться. Я думал, сейчас установим, что на фотографиях была княжна Телианова, Ширяев вспылит, начнёт за неё заступаться и признается…

Все ахнули и шарахнулись от Степана Трофимовича в стороны. Он же стоял как оцепеневший и только быстро поводил головой то вправо, то влево, будто пытаясь осознать происходящее. Его лицо было бледным, а руки непроизвольно сжимались и разжимались.

— Признается? — насел на полицмейстера Бердичевский. Его голос звучал резко, почти агрессивно. — Так у вас улика против Ширяева?

Феликс Станиславович вытер вспотевший лоб, на мгновение зажмурился, словно пытаясь собраться с мыслями, а затем продолжил, стараясь вернуть утраченную властность в голосе:

— Что говорить, дело ясное. Ширяев влюблён в Телианову, мечтал на ней жениться. А тут появился столичный разбиватель сердец Поджио. Увлёк, вскружил голову, совратил. Совершенно ясно, что для тех ню, из-за которых на выставке произошел скандал, позировала ему именно она. Ширяев и раньше знал — или, во всяком случае, подозревал — об отношениях Поджио и Телиановой, но одно дело представлять себе умозрительно, а тут — наглядное доказательство, и ещё этакого скандального свойства.

Он сделал паузу, обвёл взглядом присутствующих, будто выискивая признаки согласия или, напротив, возражения. В зале стояла напряжённая тишина — лишь изредка кто‑то нервно поправлял перчатку или кашлял в кулак.

— О мотивах, по которым Поджио решился на эту неприличную выходку, я судить не берусь, — продолжил Лагранж, слегка повышая голос, — потому что непосредственного касательства к расследуемому преступлению они не имеют. Вчера на глазах у всех Ширяев накинулся на обидчика с кулаками и, верно, убил бы его прямо на месте, если бы не оттащили. Так он дождался ночи, проник в квартиру и довёл дело до конца. А после, ещё не насыщенный местью, сокрушил все плоды творчества своего лютого врага и самый аппарат, при посредстве которого Поджио нанёс ему, Ширяеву, столь тяжкое оскорбление.

— Однако про всё это нами было говорено и ранее, — с явным неудовольствием заметил Бердичевский, его голос звучал сухо, почти брезгливо. — Версия правдоподобная, но вся построенная на одних предположениях. Где же «твёрдая улика»?

Лагранж на мгновение запнулся, но тут же собрался и ответил, стараясь придать словам весомость:

— Матвей Бенционович, я же обещал вам, что проверю всех основных фигурантов на предмет алиби. Именно этим мои агенты сегодня и занимались. Пётр Георгиевич вчера напился пьян, кричал и плакал до глубокой ночи, а после слуги его отваром выпаивали. Это алиби. Господин Сытников прямо отсюда отправился на Варшавскую, в заведение мадам Грубер, и пробыл до самого утра в компании некой Земфиры, по паспорту же — Матрены Сичкиной. Это тоже алиби.

— Ай да двоеперстец, — сказал Владимир Львович, присвистнув. Его губы тронула едва заметная усмешка, а в глазах блеснул ироничный огонёк. — Готов держать пари, что Земфира Сичкина внешностью хотя бы отчасти напоминает Наину Георгиевну, на которую его степенство давно облизывается.

Донат Абрамович, ошеломлённый столь откровенным выпадом, промолчал, но бросил на Бубенцова взгляд, полный немого упрёка. В этом взгляде читалось: «Вы переходите границы». Однако проницательный психолог в своём предположении, похоже, не ошибся.

— Ну а что до господина Ширяева, — подвёл‑таки к кульминации полицмейстер, и в его голосе зазвучала торжествующая нотка, — то у него никакого алиби нет. Более того, достоверно установлено, что в Дроздовку он ночевать не вернулся, ни в одной из городских гостиниц не останавливался и ни у кого из здешних знакомых также не появлялся. Позвольте же спросить вас, — сурово обратился он к Степану Трофимовичу, — где и как провели вы минувшую ночь?

Ширяев, опустив голову, молчал. Его грудь тяжело вздымалась, словно ему не хватало воздуха. В глазах застыла мука, но ни слова оправдания так и не сорвалось с его губ. Он лишь слегка повёл плечом, будто пытаясь сбросить невидимую тяжесть, да пальцы его непроизвольно сжались в кулаки.

— Вот вам и твёрдая улика, равнозначная признанию, — торжествующе провозгласил Лагранж и картинным жестом указал Бердичевскому и Бубенцову на изобличённого, как ему казалось, преступника. Затем трижды громко хлопнул в ладоши.

В ту же секунду в дверях появились двое полицейских. Они явно были заранее предупреждены: без лишних слов подошли к Ширяеву и взяли его под руки. Степан Трофимович вздрогнул всем телом, но не произнёс ни звука. Его взгляд метнулся к княжне Телиановой — та смотрела на него со странной улыбкой, непривычно мягкой, почти ласковой. Между ними не прозвучало ни слова, но в этом молчании читалось больше, чем могли бы выразить тысячи фраз.

— Доставить в управление, — распорядился Феликс Станиславович. — Поместить в дворянскую. Скоро приедем с господином Бердичевским и будем допрашивать.

Когда арестованного вывели, Спасённый перекрестился и изрёк:

— «На много время не попускати злочествующим, но паки впадать им в мучения».

— Как видите, — с напускной скромностью произнёс Лагранж, обращаясь главным образом к Бубенцову и Бердичевскому, — расследование и в самом деле много времени не заняло. Дамы и господа, благодарю всех за помощь следствию и прошу извинить, если доставил вам несколько неприятных моментов.

Его слова, произнесённые с подобающей случаю величавостью, повисли в воздухе. И тут заговорила Наина Георгиевна. Поначалу все подумали, что она имеет в виду именно Феликса Станиславовича.

— Вот что значит благородный человек, не чета прочим, — задумчиво, словно бы сама себе, проговорила барышня. Но вдруг её голос зазвучал громче, резче: — Увы, господа блюстители закона. Придётся вам Степана Трофимовича отпустить. Я нарочно захотела его испытать — скажет или нет. Подумайте только, не сказал! И уверена, что на каторгу пойдёт, а не выдаст…

В зале воцарилась мёртвая тишина. Даже Лагранж на мгновение потерял дар речи.

— Не совершал Степан Трофимович никакого убийства, потому что всю минувшую ночь пробыл у меня, — чётко и ясно произнесла Наина Георгиевна. — Если вам мало моих слов — допросите горничную. После того как он вчера кинулся за мою честь заступаться, дрогнуло во мне что‑то… Ну да про это вам ни к чему. Что глазами захлопали?

Она рассмеялась — неприятно, резко, словно колокольчики, бьющиеся о камень. Затем бросила странный взгляд на Владимира Львовича — одновременно вызывающий и умоляющий. Тот лишь молча улыбался, будто ожидая новых признаний.

Когда стало ясно, что Наина Георгиевна сказала всё, что намеревалась, Лагранж оказался в полной растерянности. Следственный эксперимент, казавшийся столь блестящим, рухнул в одно мгновение.

Бубенцов, наблюдая за этой сценой с явным удовольствием, насмешливо осведомился:

— Ну что, концерт окончен? Можно уходить?

Секретарь безропотно выскользнул из салона и через полминуты вернулся — уже в картузе, а своему повелителю подал лёгкий бархатный плащ с пелериной и фуражку.

— Честь имею, — сардонически поклонился Бубенцов и направился к выходу. Со спины, в своём щегольском наряде, он был точь‑в‑точь франтик‑гвардеец.

— Тот самый плащ, — громко, нараспев произнесла Наина Георгиевна, — та самая фуражка. Как она блестела в лунном свете…

Её слова звучали странно, почти бредово. То ли она изображала безутешную Офелию, то ли действительно потеряла рассудок.

— Мы уедем из вашего гнилого болотца. Может быть, мы поженимся, и у меня даже будут дети. Тогда мне всё простится, — продолжала она, словно разговаривая сама с собой. — Но сначала надо раздать долги, чтобы всё по справедливости. Не правда ли, Владимир Львович?

Владимир Львович, уже стоявший в дверях, обернулся на неё с весёлым недоумением.

Тогда Наина Георгиевна царственно прошествовала мимо него, слегка задев плечом, и скрылась в гостиной. Казалось, она наконец научилась покидать сцену не бегством, а гордым шагом.

— Железная барышня, — с явным восхищением протянул Донат Абрамович. — Не знаю, кому она собралась долги отдавать, но не хотел бы оказаться на их месте.

— М‑да, — подытожил Бердичевский. — А Ширяева‑то, Феликс Станиславович, придётся выпустить.

Полицмейстер забормотал, явно не желая признавать поражение:

— Вовсе ничего ещё не значит. Допросить‑то уж непременно следует. И Ширяева, и Телианову, и горничную. Возможен преступный сговор. От такой истеричной и непристойной особы можно ожидать любых фордыбасов.

Но его уже никто не слушал. Участники этого необычного «спектакля» один за другим потянулись к выходу, перешёптываясь и бросая друг на друга многозначительные взгляды.

Ксюша, всё это время прятавшаяся за тяжёлой портьерой, наконец осмелилась выйти. Она огляделась — зал опустел, лишь кое‑где валялись обрывки бумаг и забытые перчатки. Девочка медленно подошла к тому месту, где стоял Ширяев, и задумчиво провела рукой по спинке кресла. В её голове роились вопросы, на которые пока не было ответов.

«Неужели это и есть разгадка? — думала Ксюша, хмуря брови. — Пришла сюда, чтобы узнать, куда делся папа и Жаба. Ни того, ни другого. Но та женщина… она смутно напоминает Жанну. А где же мама? »

Она обернулась к двери, за которой скрылась Наина Георгиевна. В воздухе ещё витал аромат её духов — терпкий, с нотками жасмина и ветивера. Ксюша невольно вдохнула его, пытаясь уловить хоть какой‑то смысл в происходящем. Может, эта женщина знает что‑то о её маме? Или о папе?

В коридоре послышались шаги. Девочка вздрогнула и метнулась обратно к портьере, едва успев спрятаться.

В зал вошёл Лагранж. Он выглядел растерянным и злым — лицо раскраснелось, а пальцы нервно теребили край сюртука. Полицмейстер обошёл комнату, словно ища что‑то, чего уже не было. Остановился у того самого места, где висели фотографии, провёл рукой по стене, будто пытаясь нащупать следы.

— Всё пошло не так… — пробормотал он себе под нос. — Всё не так, как я задумал.

Он резко развернулся и направился к выходу, но у двери замер, будто что‑то вспомнив. Обернулся, окинул взглядом зал, будто пытаясь запечатлеть каждую деталь, каждый предмет, который мог бы стать ключом к разгадке. Затем вышел, громко хлопнув дверью.

Ксюша выждала ещё несколько минут, прежде чем окончательно покинуть своё убежище. Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном уже сгущались сумерки, и первые звёзды робко проступали на тёмно‑синем небе.

«Надо всё записать, — решила она. — Каждое слово, каждый взгляд. Может, потом, когда я разберусь, что к чему, это поможет понять, где мама и что случилось с папой».

Она достала из кармана маленький блокнот и карандаш, которые всегда носила с собой. Присев на подоконник, начала торопливо записывать:

Наина Георгиевна сказала, что Степан Трофимович был у неё всю ночь.

Она явно хотела его испытать — посмотрит, признается ли он.

Лагранж был уверен, что Ширяев убийца, но теперь его план рухнул.

Бубенцов явно насмехался над всем этим делом.

Спасённый цитировал Библию — странно, будто пытался оправдать происходящее.

Цвет волос натурщицы, фотографии которой вызвали конфликт на выставке,— светлый.

Наина Георгиевна потом сказала, что на картине «Дождливое утро» было что‑то важное, но не объяснила.

Женщина, похожая на Жабу Аркадьевну, вела себя очень странно — возможно, она что‑то скрывает.

Никто не упоминал моего отца — Почему? Он ведь организатор...

Ксюша остановилась, перечитала написанное. Строчки казались хаотичными, но в них уже проступала какая‑то логика. Она закрыла блокнот, спрятала его в карман и глубоко вздохнула.

«Теперь главное — не упустить ни одной детали. Кто‑то здесь врёт. Кто‑то знает больше, чем говорит. И я должна это выяснить.

Она ещё раз оглядела зал, задержав взгляд на надписи «У лукоморья». Та казалась теперь не просто декорацией, а чем‑то вроде знака — молчаливого свидетеля всех тайн, которые здесь разворачивались. Может, именно в этом доме кроются ответы на её вопросы?

Ксюша тихо вышла из комнаты, стараясь не шуметь. В коридоре уже горели лампы, отбрасывая длинные тени на паркет. Она шла, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху, будто ожидая, что вот‑вот из‑за угла появится кто‑то и скажет: «Ты слишком много знаешь».

Но вокруг было тихо. Только где‑то вдалеке слышались приглушённые голоса — вероятно, гости продолжали обсуждать случившееся.

Девочка ускорила шаг, направляясь к своей комнате. Ей нужно было время, чтобы всё осмыслить. Чтобы понять, кто из этих людей — благородный герой, а кто — коварный преступник. Кто может знать правду о её семье?

И главное — кто же на самом деле убил Поджио? И почему её отец оказался втянут в эту историю?