| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Инспектор Маккарти
Утренний туман над рекой Ли лежал плотной, холодной ватой, затягивая портовые краны и низкие кирпичные склады так густо, словно сам Корк ещё не решил, просыпаться ему в это ноябрьское утро или остаться под серым одеялом залива. Но стоило выехать на трассу N20 в сторону Лимерика, как низкие тучи чуть приподнялись, открывая мокрые, бурые холмы графства Манстер и блестящие от недавнего ночного дождя каменные ограды пастбищ.
Дворники мерно, с мягким резиновым шелестом смахивали мелкую водяную пыль с лобового стекла. Я выехал из города ровно в четверть восьмого утра, как и наметил накануне вечером, держа ровную, без рывков скорость: до Энниса оставалось чуть меньше ста тридцати километров, и спешить на скользком, подёрнутом утренней изморозью асфальте смысла не было. В салоне служебного седана пахло влажным шерстяным пальто, остывшим крепким чаем из стального термоса и чуть терпкой, живой прохладой, тянущей из приоткрытого на сантиметр водительского окна.
В половине девятого, когда за окном уже мелькали окраины Лимерика и указатели на объездную дорогу к тоннелю под Шенноном, на приборной панели коротко мигнул экран служебного телефона. Номер был не ведомственный, но уже знакомый — Ронан МакЛафлин. Я сбросил скорость на затяжном подъёме и нажал кнопку громкой связи на руле.
— Слушаю, Ронан.
— Доброе утро, инспектор. Есть минута? Не отвлекаю? — голос на том конце звучал собранно, ровно.
— Я в дороге, но говорю по громкой связи — выкладывайте, если что-то важное. У вас всё тихо?
— Всё спокойно, мы с Мэй через десять минут выезжаем на объект набережной, — быстро проговорил Ронан. — Я буквально по делу, пока есть пара минут. Помните, Вы просили аккуратно поговорить с ней о прошлом, не поднимая паники? Мне удалось мягко вывести её на разговор о дублинском периоде — об осени две тысячи восемнадцатого. И, кажется, это может быть важным. Я вчера ночью поднял открытые веб-архивы. В сентябре восемнадцатого в её колледже на Болтон-стрит проходил открытый вступительный конкурс и выставка студенческих световых инсталляций. Я просмотрел все доступные в сети программки, пресс-релизы и открытые реестры за те даты — естественно, никаких фамилий вроде Монагана или Роя там нет, я этого и ожидал. Человек он осторожный, в открытых списках светился бы вряд ли, да и вполне мог вообще кого-то из подрядчиков подменять на монтаже.
Я молча кивнул, глядя на мокрую ленту шоссе, уходящую на север. Парень соображал трезво, без иллюзий.
— Но на такие выставки приглашали сторонних инженеров по оптике и светотехников, — продолжал Ронан чётко, по-инженерному расставляя акценты. — Значит, в архиве службы эксплуатации здания должны остаться внутренние журналы допуска подрядчиков по технике безопасности и страховке, а в бухгалтерии — финансовые акты, счета-фактуры и налоговые номера поставщиков оборудования, которые по закону хранятся не меньше семи-десяти лет. В закрытые базы я, разумеется, не лезу, да и не имею права, но по вашим каналам это можно запросить официально.
Я на секунду прищурился. Логика у него работала безотказно — без киношных чудес, чётко по земле, ровно в тех границах, где заканчивается частная инициатива и начинается полномочие уголовного розыска.
— Отличная работа, Ронан, спасибо большое, — сказал я. — Вы всё сделали правильно и строго в рамках закона, дальше — наша часть. Сегодня же поднимем архив службы эксплуатации и бухгалтерские ведомости на Болтон-стрит. Будьте внимательны на набережной, не оставляйте Мэй одну ни у воды, ни у технических бытовок и сразу держите меня в курсе, если заметите что-то необычное.
— Обязательно, инспектор. Хорошей дороги.
Связь оборвалась с коротким электронным сигналом. Не сбавляя хода, я голосовой командой набрал своего сержанта в управлении Корка и, пока машина втягивалась в бетонный коридор тоннеля под Шенноном, чётко продиктовал распоряжение: подготовить и направить официальный запрос в Технологический институт на Болтон-стрит в Дублине — в отдел закупок, бухгалтерию и службу эксплуатации зданий. Поднять журналы допуска сторонних подрядчиков по технике безопасности, реестры страховых полисов гражданской ответственности и все финансовые акты с налоговыми номерами поставщиков оптики и светового оборудования за август и сентябрь две тысячи восемнадцатого года, а заодно сверить их через базу налоговой службы и реестр компаний на предмет пересечений с Кеннетом Роем или фирмами, закрытыми после банкротства в Лимерике.
К без десяти десять я уже въехал в Эннис. После шумного, портового, продуваемого всеми ветрами Корка столица графства Клэр показалась почти камерной: узкие мощёные улочки, невысокие каменные дома с яркими деревянными вывесками лавок, прохладный, пахнущий речной тиной и торфяным дымком воздух с реки Фергус и влажный свинцовый блеск серого известняка. Я припарковался в тихом переулке за углом, поправил воротник плаща и пешком вышел на О’Коннелл-сквер.
Кофейня "Мока" действительно находилась прямо напротив старого здания ратуши с её строгими арочными окнами — за широким, чуть запотевшим от утренней сырости стеклом кофейни мягко светились лампы в тёплых медных абажурах. Без двух минут десять я толкнул тяжёлую стеклянную дверь на латунных петлях, впуская за собой с улицы волну сырого прохладного воздуха.
Внутри пахло густо и уютно: свежемолотой арабикой, жжёным тростниковым сахаром, кардамоном, тёплой сдобой с корицей и влажным шерстяным сукном. У стойки негромко шипел паровой рожок кофемашины, глухо постукивал темпер о резиновый край бункера, а в дальнем углу за деревянным столиком пожилой мужчина в твидовом кепи неторопливо шуршал свежим утренним выпуском "Irish Examiner".
Я сразу увидел Эйлиш за столиком у крайнего окна. Она не нервничала и не оглядывалась на входную дверь каждые пять секунд, как это обычно делают свидетели, впервые согласившиеся на встречу с полицейским. Сидела прямо, с лёгкой, естественной осанкой, положив перед собой тонкую кожаную папку тёмно-бордового цвета с тиснёным серебристым логотипом окружного медицинского центра и аккуратно повесив тёмно-синий двубортный тренч на спинку стула. На вид ей было около тридцати лет. Невысокая, изящная, с живым, внимательным лицом, лёгкой россыпью бледных веснушек на переносице и светло-каштановыми волосами с тёплым рыжеватым отливом, гладко убранными за уши. Я на секунду поймал себя на странном, почти неслужебном ощущении: в ней угадывался тонкая порода, что и в Мэй Уорд, только без юной настороженной угловатости — передо мной сидела зрелая женщина.
— Доброе утро, мисс Бирн, — негромко сказал я, подходя к столику. — Инспектор Конор Маккарти. Спасибо, что нашли время.
Она подняла на меня спокойный взгляд , оценила — быстро, точно, без суеты и настороженного страха, как привыкли оценивать людей те, кто ежедневно работает на приёме в клинике, — и чуть кивнула:
— Доброе утро, инспектор. Присаживайтесь, пожалуйста. Я уже заказала себе американо, если хотите — подойдите к стойке, здесь не обслуживают за столиками.
— С удовольствием. Вам ничего не повторить?
— Нет, спасибо, у меня в половине одиннадцатого начинается утренний приём врачей в центре, так что времени у нас ровно двадцать пять минут.
Я подошёл к деревянной стойке, заказал двойной американо без сахара и стакан холодной воды без газа, расплатился монетами, вернулся и опустился в невысокое кожаное кресло напротив. Ни диктофона, ни служебного блокнота я доставать не стал — просто поставил на край столешницы кружку с кофе и стакан воды и спокойно сложил ладони.
Профессиональная привычка считывать детали сработала сама собой, без праздного любопытства. Пока Эйлиш брала белую керамическую чашку, мой взгляд скользнул по её рукам: тонкие, ухоженные пальцы с коротко остриженными ногтями без лака и без колец, на левом запястье — узкий кожаный ремешок простых медицинских часов с чётким секундным циферблатом, на костяшках — чуть сухая кожа человека, который по двадцать раз на дню пользуется спиртовым антисептиком. Конечно, отсутствие обручального кольца само по себе ничего не значит, но в её посадке, в том, как свободно, собранно и без малейшей оглядки она распоряжалась своим временем, читалась привычка полагаться прежде всего на саму себя.
— Как я и обещал вчера по телефону, мисс Бирн, никакого протокола, — начал я ровно, сделав первый глоток горячего, чуть горчащего кофе. — Мне не нужно заново поднимать ваше заявление одиннадцатилетней давности в Лимерике. Лоркэн Монаган снова попал в поле зрения нашего отдела, и, проверяя его прошлое, я поднял те архивные материалы. Знаю и то, чего в том заявлении не было: Вы жили с ним вместе почти полтора года.
Эйлиш на долю секунды замерла с кружкой в руке; в её спокойных серых глазах мелькнула лёгкая тень — не испуг, скорее память о том, как непросто было вырваться из той истории и не выносить её на людской суд. Я не стал делать паузу, чтобы она не успела закрыться.
— Я прекрасно понимаю, почему Вы тогда об этом умолчали, — добавил я чуть мягче. — Одиннадцать лет назад в Ирландии ещё не было закона о преследовании, и в участке от Вас могли просто отмахнуться, списав всё на личную ссору после расставания. Я приехал в Эннис сам, без вызова повесткой, именно потому, что понимаю: это не те страницы биографии, которые хочется вспоминать. Мне не нужно ловить Вас на неточностях в старых бумагах. Мне важно понять личность самого Монагана — каким он был в быту, что заставило Вас тогда уйти и как он вёл себя после.
Плечи Эйлиш едва заметно опустились, ушло то тонкое напряжение, которое неизбежно держит любого человека при встрече с полицией. Она обхватила пальцами чашку и сделала небольшой глоток. Над фарфоровым краем поднялся лёгкий парок, на секунду тронув её ресницы. Несколько секунд она молчала, глядя на тёмную поверхность кофе, словно подбирая точные, выверенные формулировки.
— Знаете, инспектор, если бы я рассказывала это кому-то со стороны, мне бы, наверное, даже не поверили, — тихо произнесла она, поднимая взгляд. — Мы выглядели почти образцовой парой. Мне был двадцать один год, я училась на медицинском факультете, проходила практику в клинике. Он был старше на пять лет, умный, сдержанный, воспитанный. Никогда не повышал голоса, не пил, не устраивал сцен ревности на людях. Наоборот — доставал у букинистов редкие анатомические атласы и клинические справочники для моей практики, помогал с ремонтом в съёмной квартире, всегда встречал на остановке после вечерних смен в отделении.
— А потом? — мягко подтолкнул я, не перебивая ритм её воспоминаний.
— А потом я начала замечать, что вокруг меня постепенно исчезает воздух, — она чуть повела плечом, и в её голосе проскользнула сухая, отстранённая горечь. — Это происходило не сразу. Сначала он начал советовать, с кем из подруг по курсу мне лучше не общаться, потом — каким маршрутом возвращаться домой из клиники, чтобы "не ходить через пустой сквер". Вроде бы обычная забота, понимаете? Но если я делала по-своему — шла привычной дорогой или задерживалась с однокурсницами, — он мог весь вечер молчать с каменным лицом или холодно отчитать так, что я сама начинала чувствовать себя виноватой. И в то же время в нём не было грубости. Ни разу. Но в какой-то момент, даже когда он был совсем рядом, я вдруг поймала себя на ощущении, что для него я перестала быть живым человеком со своими желаниями и выбором. Я стала… как бы это точнее сказать… частью его личного пространства.
Я молча кивнул, отмечая про себя каждое слово. Психологический портрет ложился на нашу схему с пугающей точностью: не вспыльчивый тиран, а холодный, методичный собственник, для которого женщина — не партнёр, а объект фиксации.
— Когда Вы поняли, что нужно уходить?
Эйлиш замолчала чуть дольше. Она поставила кружку на блюдце — тихо, без малейшего стука — и на этот раз пауза была другой: профессиональной, взвешенной. Я видел, как в её глазах
— За две недели до разрыва, — сказала она наконец, понизив голос, чтобы за соседним столиком, где шуршали газетой, не разобрали ни слова. — У него сломался старый рабочий ноутбук, и он попросил меня достать запасной жёсткий диск из нижнего ящика комода в прихожей. Там, в самом низу, под старыми техническими накладными, я случайно наткнулась на плотный бумажный конверт без подписи. Я не собиралась в нём рыться, инспектор, правда. Но край выписки выскользнул наружу, а я к тому времени уже полгода работала на практике в отделении и знала фармакологию и клиническую документацию наизусть.
Она замолчала и посмотрела мне прямо в глаза, не отводя взгляда.
— Я не имею права называть вам ни диагноз, ни название препарата, инспектор. У меня нет на руках тех бумаг, а медицинская тайна для меня не пустой звук — даже спустя одиннадцать лет. Скажу только одно: это была серьёзная, хроническая проблема, требующая постоянного врачебного наблюдения и жёсткой медикаментозной поддержки.
Две недели я присматривалась, мучилась, не знала, как подступиться с разговором, чтобы не задеть его. А когда наконец осторожно попыталась поговорить с ним об этом — без упрёков, просто как человек, который хочет помочь, — он посмотрел на меня так, что мне стало по-настоящему страшно. Сказал, что врачи ничего не понимают, что он видит мир яснее любого из них, а все назначения он выбросил ещё два года назад. На следующий день я собрала вещи и уехала к родителям.
У меня внутри сразу щёлкнуло: хроническое заболевание, требующее постоянной медикаментозной поддержки, от которой человек самовольно отказался, — это объясняло и холодную одержимость, и резкие провалы в поведении, когда контроль давал трещину. Но я не стал на неё давить. Ни одним словом, ни одним лишним вопросом. По ирландским законам о врачебной тайне и защите медицинских данных Эйлиш действительно не имела права раскрывать чужой диагноз без судебного ордера, а если бы это вскрылось на суде, Эйлиш грозило не просто служебное взыскание, а удар по всей её карьере в клинике.
— Я полностью уважаю Вашу позицию, мисс Бирн, — спокойно ответил я. — И ни в коем случае не буду просить Вас нарушать профессиональную этику. Вы и так дали мне гораздо больше, чем было в архиве Лимерика. Позвольте ещё пару чисто технических вопросов. В его внешности, походке или рабочих привычках были какие-то особые приметы? Шрамы, старые травмы рук, характерная манера одеваться?
Эйлиш задумалась на пару секунд, чуть нахмурив тонкие брови и глядя мимо моего плеча на запотевшее окно, за которым по мокрой брусчатке площади прошла женщина с ярко-жёлтым зонтом.
— Он был правшой, очень аккуратным и терпеливым в работе с мелкой электроникой и оптикой — мог часами сидеть за паяльником, юстировкой линз или калибровкой матриц. Никаких броских вещей никогда не носил: тёмные куртки без логотипов, серые шерстяные свитера, рабочие ботинки на толстой подошве. Единственное… — она слегка нахмурилась, припоминая. — За полгода до нашего расставания у него на сборочном стенде сорвался металлический зажим, и он сильно повредил безымянный палец на левой руке. Ноготь тогда сошёл полностью, и новый потом рос неровным, с глубокой продольной бороздкой. И ещё он всегда носил в правом кармане куртки связку ключей на плоском стальном карабине — имел привычку бесшумно перебирать их пальцами, когда о чём-то напряжённо думал.
Я мысленно поставил жирную галочку напротив каждой детали. Деформированный ноготь на безымянном пальце левой руки и привычка бесшумно перебирать ключи на стальном карабине — это уже не просто психологический портрет, это конкретные физические маркеры, с которыми можно работать при опознании, проверке страховых обращений и просмотре записей с камер наблюдения.
— А после Вашего отъезда он пытался Вас искать, верно? — спросил я, отпивая уже остывший кофе и делая глоток холодной воды из стакана.
— Первые два месяца — постоянно, — она чуть поправила рыжеватую прядь за ухо, и я почему-то невольно задержал взгляд на её руке дольше, чем следовало по протоколу. — Он не звонил с угрозами и не устраивал скандалов. Просто стоял напротив автобусной остановки у колледжа в любую погоду, смотрел на окна моей комнаты с противоположной стороны улицы, оставлял у консьержа книги без подписи. Когда я обратилась в полицию Лимерика, местный инспектор провёл с ним официальную профилактическую беседу. И вот что самое странное: Монаган не стал спорить. Он вежливо извинился, сказал, что произошло недоразумение, и в тот же день исчез. А через полгода закрыл фирму и уехал из города. Больше я его никогда не видела.
Я взглянул на наручные часы: без пяти половина одиннадцатого. Двадцать пять минут пролетели так незаметно, словно мы проговорили от силы пять. Мне откровенно не хотелось вставать из-за этого маленького деревянного столика, оставлять тёплый, пахнущий корицей и свежемолотым кофе зал и выезжать на сырую трассу до Корка.
Я достал из внутреннего кармана пиджака служебную визитку, написал на обороте свой прямой личный мобильный и положил её рядом с её тёмно-бордовой папкой.
— Здесь мой прямой номер, мисс Бирн, — произнёс я чуть тише, чем говорил до этого. — Я не стану Вас беспокоить звонками и не буду настаивать на том, о чём Вы не считаете возможным говорить. Но если Вы вдруг вспомните какую-то деталь — город, откуда он был родом до Лимерика, фамилии его прежних напарников или решите, что какие-то сведения всё же стоит передать следствию конфиденциально, — просто наберите меня в любое время.
Эйлиш посмотрела на карточку, потом снова подняла глаза на меня — в них мелькнула тёплая, чуть сдержанная улыбка человека, который всё понял без лишних объяснений.
— Я подумаю, инспектор, — тихо ответила она, забирая визитку тонкими пальцами и убирая её во внутренний карман папки.
— И спасибо Вам. Вы первый человек в форме за все эти годы, который не попытался вытянуть из меня лишнего.
Она встала, накинула тёмно-синий тренч, легко застегнула пояс и, сдержанно кивнув мне на прощание, вышла из кофейни на светлую полосу мокрой площади. Стеклянная дверь мягко закрылась за ней на доводчике, впустив напоследок запах свежего дождя с О’Коннелл-сквер. Я ещё несколько секунд смотрел ей вслед через прозрачное стекло, затем допил остывший кофе, оставил монеты на блюдце рядом с чашкой и потянулся за ключами от машины.
Следствие только что получило главный ключ к голове Лоркэна Монагана. Оставалось дождаться, когда этот ключ повернётся в замке.

| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |