Стереть твой номер (гет)

Утро встретило серым небом и колючим ветром, бьющим в стекло. Люмин проснулась за пять минут до будильника. Тело казалось чужим, тяжелым и ватным, а внутри, где-то под ребрами, поселилась звенящая пустота. Она лежала, глядя в потолок, и уговаривала себя просто спустить ноги на пол.

— Вставай, — скомандовала она себе шепотом. — Просто встань.

Она подошла к зеркалу. Из отражения на нее смотрело бледное привидение с проваленными глазами и сухими губами.

— Ну уж нет.

Если она сегодня выйдет в универ, есть шанс — пусть и мизерный, — что она столкнется со Скарамуччей. Или с его друзьями. Или с Моной. Она не доставит им удовольствия видеть её разбитой. Они не должны знать, что она провела ночь, глядя в стену и пытаясь не дышать, чтобы не расплакаться.

Люмин достала косметичку. Тон ложился на кожу как штукатурка на треснувшую стену — слой за слоем, чтобы скрыть серость. Румяна казались чужеродными яркими пятнами, но стирать сил не было. Тушь в два слоя. Это был не макияж для красоты, это была маскировка. Грим, чтобы никто не посмел спросить: «Ты плакала?».

Одежда тоже была выбрана как броня. Не привычный растянутый свитер, в который хотелось спрятаться с головой, а мягкое кашемировое платье и высокие сапоги на устойчивом каблуке.

— Сойдет, — кивнула она отражению, не чувствуя никакой уверенности. — Ты справишься. Ты просто притворишься, что справляешься.

Накинув пальто и замотав шею объемным шарфом, она выскользнула из комнаты. Улица встретила ледяным дыханием. Ветер тут же попытался забраться под воротник, вызывая дрожь. Люмин сжалась, пряча нос в шарф, и побрела к остановке. Мысль о душном автобусе, о чужих взглядах, о необходимости стоять в толпе вызывала физическую тошноту.

Вдруг рядом раздался короткий сигнал клаксона. Люмин вздрогнула всем телом, сердце испуганно подскочило к горлу. «Скара?» — мелькнула паническая мысль.

Она резко повернула голову. У тротуара притормозила знакомая машина. Стекло со стороны пассажира плавно поползло вниз. Из салона пахнуло теплом.

— Карета подана, мадемуазель, — Тарталья улыбнулся ей. Улыбка была фирменной, легкой, но глаза сканировали её лицо с пугающей внимательностью. — Выглядишь потрясающе. Специально наряжалась для поездки на метро, или у тебя свидание с ректором?

Люмин застыла. Комплимент резанул по слуху. «Потрясающе». Если бы он знал, сколько усилий ей стоило просто не упасть сейчас.

— Ты… что ты тут делаешь? — голос прозвучал глухо.

— Ехал мимо, — соврал он. Легко, непринужденно. — Подумал: «А вдруг Люмин решит, что автобус — это слишком скучно?». Садись давай, пока нос не отморозила. Я печку включил на максимум.

Он наклонился и открыл дверь изнутри. Люмин посмотрела на темный салон. Старый рефлекс сработал мгновенно: Скарамучча устраивал скандалы, если узнавал, что она просто разговаривала с другими парнями, не то что садилась к ним в машину. Внутри все сжалось от фантомного страха. Но Скары больше нет. Есть только пронизывающий холод и открытая дверь.

— Ты невыносим, — выдохнула она, но уголки губ дернулись вверх — привычка улыбаться, чтобы сгладить ситуацию, сработала на автомате.

Она нырнула в салон, и дверь захлопнулась, отрезая серый шумный мир. Тишина. Тепло. Запах дорогого парфюма и кофе.

— Пристегнись, — скомандовал Тарталья, выруливая на дорогу. — И держи. Это тебе.

Он протянул ей стаканчик из подстаканника.

— Латте с карамелью? — Люмин вдохнула аромат, и к горлу подступил горячий ком.

Это был её любимый. Скарамучча знал это. Но последние месяцы он приносил ей только претензии, молчание и головную боль. А Тарталья, почти чужой человек, запомнил и принес кофе. От этого простого жеста, от этого контраста ей захотелось не улыбаться, а выть.

— А то, — хмыкнул он. — Утро без кофе — это не жизнь.

Люмин сделала глоток. Горячая жидкость обожгла горло, немного приводя в чувства. Это было слишком хорошо. Слишком заботливо. И от этого становилось страшно. Она опустила стаканчик на колени и посмотрела на профиль Тартальи. Он выглядел довольным, расслабленным, напевал что-то под нос. Тревога внутри усилилась. Она не понимала правил этой игры. Чего он хочет?

— Аякс, — позвала она. Голос прозвучал тверже, чем она ожидала.

Он тут же повернулся на секунду, уловив перемену в её тоне.

— М? Не вкусно? Сахара мало?

— Зачем ты это делаешь? — спросила она прямо, впиваясь взглядом в его лицо. — Приехал сюда, ждал меня на морозе, кофе этот... везешь меня.

— Я же сказал, мне было по пути...

— Не ври мне, — перебила она, чувствуя, как дрожат пальцы. — Университет в другой стороне от твоего. Слушай...

Она глубоко вздохнула, собираясь с силами. Ей не хотелось быть грубой, он ведь старался. Но она должна была это сказать. Сейчас или никогда.

— Если ты делаешь всё это с какими-то... целями, — она запнулась, подбирая слова. — Романтическими или типа того... То, пожалуйста, остановись. Не надо. Лучше высади меня на остановке.

Тарталья перестал улыбаться. Машина плавно затормозила на красном светофоре. Он барабанил пальцами по рулю, глядя на дорогу, но молчал.

— Я сейчас не в том состоянии, Аякс, — продолжила Люмин, глядя на свои руки, сжимающие стаканчик так, что побелели костяшки. — Я только что выбралась из... ада. Я пустая. У меня нет сил ни на флирт, ни на свидания, ни на новые эмоции. Я... я даже не представляю, как можно быть с кем-то другим. В голове не укладывается. Пока что.

Она подняла на него взгляд. В глазах стояли слезы, которые она запретила себе проливать.

— Поэтому, если ты ждешь какой-то взаимности за этот кофе, то я не могу тебе ничего дать. Прости.

В салоне повисла тишина. Люмин сжалась, ожидая взрывной реакции. Как у Скарамуччи. Но Тарталья вдруг фыркнул. А потом рассмеялся — тихо, беззлобно и как-то очень тепло.

— Ох, Люмин, — он покачал головой, снова трогаясь с места на зеленый. — Ты слишком много думаешь. Какая романтика? Посмотри на себя. Без обид, но ты сейчас похожа на мокрого нахохлившегося воробья, которого хочется просто завернуть в плед и накормить супом.

Люмин моргнула, сбитая с толку. Напряжение, сковавшее плечи, чуть ослабло.

— Я действую как друг, — серьезно сказал он, но в голосе не было ни капли обиды. — Друг, который не хочет, чтобы ты погрязла в грусти, ездила на автобусе с кислым лицом и накручивала себя. Я просто не дам тебе утонуть, ладно?

Он бросил на неё быстрый взгляд — открытый и честный.

— Никаких подкатов. Никаких свиданий. Чистая благотворительность и спасение утопающих. Я умею дружить, Люмин. Даже если у меня репутация бабника.

— Честно? — недоверчиво спросила она.

— Честно, — кивнул он. — Зуб даю. В общем, расслабься и пей кофе. Ты в безопасности. Никто от тебя ничего не требует.

Люмин выдохнула. Громко, протяжно, чувствуя, как с плеч падает огромная гора, которую она тащила все утро.

— Спасибо, — тихо сказала она, делая еще один глоток латте. Вкус карамели наконец-то показался сладким, а не горьким. — Друг мне сейчас нужен гораздо больше, чем парень.

— Вот и договорились, — Тарталья подмигнул ей и потянулся к магнитоле. — А теперь давай выберем музыку, пока мы не уснули от этой серьезности. Тевкр говорил, что этот трек качает...

— Тевкр? — зацепилась Люмин.

— Ага, младший брат. Тевкр. Ему десять, и он мой главный критик, — в голосе Тартальи зазвучала такая теплота, что Люмин невольно засмотрелась на него. Суровый парень, который боится критики десятилетки? Это было мило. — Я сегодня вез его в школу, и он всю дорогу объяснял мне, почему мой плейлист — это «отстой для стариков».

— Ну, давай рискнем. Включи свой «отстой для стариков».

Заиграл бодрый инди-рок, под который было невозможно грустить. Тарталья начал отбивать ритм пальцами по рулю, подпевая, не так уж и плохо, как пугал, припев.

— Слушай, — сказал он вдруг, когда они встали в пробке на мосту. — А ты не боишься, что Кэ Цин меня депортирует, если узнает, что я тебя похитил?

— Я скажу ей, что ты взял меня в заложники, — парировала Люмин. — И что условием выкупа был этот кофе.

Остаток пути они проболтали о какой-то ерунде — о том, что столовая в её корпусе готовит ужасные котлеты, о том, что он мечтает купить мотоцикл, но мать грозится его сжечь (мотоцикл, не Аякса), и о том, что зима в этом году слишком холодная.

Люмин не заметила, как они подъехали к университету. Обычно эта дорога казалась ей бесконечной и серой, полной тревожных мыслей. Сегодня она пролетела как одно мгновение.

Тарталья припарковался чуть поодаль от главного входа, чтобы не привлекать лишнего внимания.

— Приехали, — сказал он, глуша мотор. — Готова грызть гранит науки?

Люмин посмотрела на внушительное здание универа. Страх перед встречей со Скарамуччей шевельнулся внутри, но он был уже не таким парализующим.

— Готова, наверное... — кивнула она. — Спасибо, Аякс. Правда. За всё.

— Эй, — он мягко коснулся её плеча, заставляя посмотреть на себя. — Если кто-то… ну, ты поняла. Если будет трудно или кто-то косо посмотрит — пиши. Я приеду и буду смотреть на них еще косее. Договорились?

— Договорились.

Она вышла из машины, чувствуя на себе его взгляд, пока не скрылась за дверями университета.

Университет встретил её гулом голосов и запахом кофе из автоматов. Люмин шла по коридору, крепче сжимая лямку сумки. Ей казалось, что все смотрят на нее. Что все уже знают сплетни, которые распускал Скарамучча. Ей хотелось стать невидимой, раствориться у стены.

— ЛЮМИН!

Этот голос невозможно было спутать ни с чем. Громкий, радостный бас, от которого, казалось, вибрировали стекла. Люмин вздрогнула и замерла.

В конце коридора, у расписания, стояла знакомая троица. Итто махал ей рукой так активно, будто пытался подозвать самолет. Рядом стояла невозмутимая Синобу, скрестив руки на груди, и Тома, который выглядел виноватым.

Они заметили её. Бежать было поздно. Люмин сделала глубокий вдох и шагнула им навстречу, готовясь к холодному приему или неловким вопросам.

Но Итто не дал ей времени на сомнения. Он преодолел расстояние между ними в три широких шага и сгреб её в медвежьи объятия, отрывая от пола.

— Жива! Мелкая, ты жива! — прогремел он на весь коридор. — А Кэ Цин писала, что ты там чуть ли не при смерти! Я уж думал апельсины в больничку нести!

— Итто, ты её задушишь, — спокойный голос Синобу прозвучал спасением. Она подошла и легонько пихнула парня в бок. — Поставь человека на место. Она только после болезни.

Итто послушно опустил Люмин на пол, но продолжил сиять, как начищенный медный таз. Синобу окинула Люмин внимательным, цепким взглядом, словно сканируя на предмет повреждений.

— Как ты? — спросила она. — Температура спала?

— Да… — растерянно пробормотала Люмин, поправляя пальто. — Я в порядке. Спасибо.

Тома шагнул вперед. Он выглядел серьезнее обычного.

— Люми, слушай… — начал он, нервно теребя рукав толстовки. — Насчет того, что писал Скара в чате… Мы не поверили, — твердо закончил Тома. — Ни единому слову. Мы знаем Скару, знаем, как его несет, когда он выпьет. И мы знаем тебя. Ты бы никогда так не поступила.

— Да это вообще бред сивой кобылы! — фыркнул Итто. — Ты? С Тартальей? В бассейне? Ха! Да скорее я стану балериной, чем ты начнешь мутить с кем-то на глазах у всех. Скара просто… ну, ты знаешь. Он королева драмы.

— Прости, что мы сразу не написали, — добавила Синобу. — Мы пытались добиться от него внятного ответа, но он вел себя как истеричка и ливнул из чата.

Люмин смотрела на них, и глаза предательски защипало. Она так боялась потерять их. Боялась, что раз они друзья Скарамуччи, то выберут его.

— Я думала… — голос её дрогнул. — Я думала, вы перестанете со мной общаться. Вы же… вы же его друзья.

— Мы и твои друзья тоже, глупая, — Синобу закатила глаза, но по-доброму. — То, что вы расстались, не значит, что мы должны делить имущество и друзей. Мы не диван, чтобы нас пилить.

— Тем более, в этой ситуации Скара повел себя как полный м… — начал Итто, но поймал строгий взгляд Синобу и исправился: — Как не очень хороший человек. Бросить девушку на морозе? Это не по-пацански. Мы ему это еще скажем, когда он протрезвеет.

— Спасибо, — прошептала Люмин, чувствуя огромное облегчение. — Правда. Спасибо вам.

— Короче, — Итто хлопнул её по плечу. — Если этот «гений» будет тебя доставать — зови нас. Мы ему быстро объясним политику партии.

— Идем на пару, — улыбнулся Тома. — А то опоздаем, и препод нас точно четвертует.

Люмин пошла с ними по коридору, слушая привычную болтовню Итто, и чувствовала, как последние частички страха тают. У неё всё еще есть друзья… Они разминулись около аудитории Люмин. Ребята пошли дальше, а сама она скользнула к своей группе как раз за пару минут до звонка.

Пара тянулась бесконечно. Люмин сидела на своем обычном месте у окна, старательно записывая лекцию, но мысли были далеко.

Когда прозвенел звонок, она по привычке начала медленно собирать вещи, ожидая, что сейчас в дверях появится знакомая фигура. Скарамучча всегда заходил за ней, чтобы отвести в столовую или просто постоять в коридоре, демонстрируя всем, что она — его.

Но дверной проем оставался пустым. Люмин одернула себя. «Привычка, — подумала она с горечью. — Надо отвыкать».

Она закинула сумку на плечо и двинулась к выходу, чувствуя на себе взгляды. В своей группе она была чужой. Весь первый семестр она провела в компании Скарамуччи и его друзей. Одногруппники для неё были просто фоном, а она для них — «той самой первокурсницей, которую подцепил Скарамучча».

— Эй, Люмин!

Путь ей преградила стайка девушек. Лидерша, староста группы, улыбалась, но глаза у неё блестели хищным любопытством.

— А где твой принц? — спросила она, нарочито оглядываясь по сторонам. — Обычно он уже тут как тут, караулит. Заболел?

— Или вы, наконец, поругались? — подхватила вторая, хихикнув. — А то ходили такие идеальные, аж тошно.

Люмин сжала лямку сумки. Ей меньше всего хотелось обсуждать свою личную жизнь с людьми, с которыми она едва здоровалась.

— Мы расстались, — коротко бросила она, пытаясь пройти мимо.

Девушки переглянулись. По рядам прошел шепоток. Новость была слишком горячей.

— Да ладно? — староста сделала большие глаза. — Серьезно? Он же с тебя пылинки сдувал. Что, нашел кого-то другого?

— Или ты нашла? — прищурилась вторая. — Слышала, тебя видели утром с кем-то на крутой тачке. Не успела расстаться, а уже замена готова? Быстро ты.

Люмин почувствовала, как краска приливает к щекам. Они видели Тарталью. Конечно. У стен есть глаза и уши.

— Это не ваше дело, — холодно отрезала она. — Дайте пройти.

— Ой, какие мы нежные, — фыркнула староста, но отступила. — Просто спросили. Могла бы и не грубить, раз уж теперь одна осталась. Без Скары ты, знаешь ли, просто… обычная.

Люмин прошла сквозь строй любопытных глаз, чувствуя себя так, словно с неё содрали кожу.

Староста была права в одном: без Скарамуччи она потеряла «статус». Раньше к ней боялись лезть, потому что за спиной стоял он и его компания. Теперь она была просто одиночкой, которая ни с кем не дружила в своей группе.

Она вышла в коридор, надеясь найти там Тому или Синобу, но их уже не было — у старшекурсников пары были в другом крыле. Впервые за полгода Люмин остро почувствовала одиночество посреди толпы. Ей не с кем было даже пообедать...

* * *

Комната в общежитии встретила её оглушительной тишиной. Обычно в это время Люмин не спешила домой — они со Скарамуччей или гуляли, или сидели у него, или он тащил её куда-то.

Теперь она была дома в четыре дня. И совершенно не знала, куда деть себя в этих четырех стенах. Люмин бросила сумку на кровать и опустилась на стул, не включая свет. Сумерки медленно ползли по комнате, стирая очертания мебели.

В голове крутились ядовитые слова старосты: «Без Скары ты просто обычная». Самое страшное было в том, что она чувствовала то же самое. Неполноценность. Словно ей отрезали руку, и теперь она пытается научиться жить.

— Я сама виновата, — прошептала она в пустоту.

Она оглянулась на прошедший год. Скарамучча медленно, но верно обрезал все её контакты, потому что всегда они были вместе, или с его друзьями. А теперь, когда он исчез, она осталась в вакууме. В группе на неё смотрели как на пустое место или как на объект для сплетен. Никто не позовет её делать домашку, никто не предложит кофе на перерыве.

Она одиночка.Рука сама потянулась к телефону. Экран вспыхнул холодным светом, резанув по глазам.Уведомлений не было, ни одного. Раньше телефон в это время раскалялся. «Ты где?», «Почему ушла так рано?», «Я заеду через 10 минут, будь готова». Этот контроль душил, но он давал иллюзию нужности. Сейчас телефон молчал, и от этого молчания становилось жутко.

— Где он? — мысль, которую она гнала весь день, наконец прорвалась наружу.

В университете его не было. Его свита — Итто и остальные — были, а его нет. Неужели он заболел? Или...

Палец привычным, отработанным до автоматизма движением нажал на иконку соцсети. Она знала, что не должна этого делать. Это как ковырять свежую рану грязным гвоздем. Но остановиться было невозможно.

Поиск. Знакомая аватарка — черно-белое, пафосное фото, где он смотрит куда-то вдаль, дымя сигаретой. «Был в сети 15 минут назад».

Живой. Люмин нажала на кружок «Истории». Первая сторис: размытое фото барной стойки, заставленной пустыми стаканами и бутылками. Время публикации — четыре утра. Подпись: «Только на дне бутылки можно найти истину в этом лживом мире». Люмин поморщилась. Как же это... по-скарамуччевски.

Вторая сторис, выложенная час назад: темная комната, свет монитора и кусок текста, видимо, какой-то его. И снова подпись, полная едкой горечи: «Предательство вдохновляет лучше, чем любовь. Творите, пока кровоточите».

— Господи, — выдохнула Люмин, чувствуя смесь жалости и отвращения.

Кэ Цин была права. Он строил из себя «непонятого гения». Вместо того чтобы поговорить, извиниться или хотя бы протрезветь и прийти на пары, он сидел дома или в баре, пил и постил псевдофилософские цитаты, выставляя себя жертвой, а её — предательницей.

Он упивался своим страданием. Ему нравилось это состояние драмы. Люмин смотрела на экран, и в груди шевельнулось странное чувство. Раньше она бы уже бежала к нему, звонила, утешала, уверяла, что никто его не предавал. Сейчас она просто смотрела.

Он не изменился. И не изменится. Она закрыла приложение, так и не решившись отписаться, но телефон отложила подальше, на край стола.

* * *

Следующие два дня прошли в тумане, но к вечеру среды этот туман начал медленно рассеиваться.

Люмин сидела в своей комнате в общежитии. На коленях лежал открытый ноутбук с недописанным рефератом, рядом на тумбочке остывал чай. В комнате было тихо. За окном уже стемнело, и только свет настольной лампы выхватывал из полумрака корешки книг.

В первый день эта тишина казалась оглушительной, страшной, похожей на одиночную камеру. Но сейчас, сделав глоток холодного чая, Люмин вдруг поймала себя на странном ощущении.

Ей было... спокойно. Может быть без Скарамуччи она и обычная, но зато она свободная — не в плане отношений, а в плане контроля над её жизнью.

Мысли, которые она раньше гнала от себя, теперь текли ясно и четко. Почему она так цеплялась за него? Да, было много хорошего. Были подарки, были красивые слова о любви, были моменты, когда он казался самым нежным человеком на свете. Но стоило ли это той цены, которую она платила?

Он изменил ей. Это был факт, который она пыталась замазать прощением, как тональным кремом синяк. Но синяк никуда не делся. Доверие было разбито еще тогда. А теперь... теперь он унизил её публично, приревновав на пустом месте.

Один поступок может перечеркнуть всё хорошее? Нет. Это была целая лавина поступков, а последний стал просто контрольным выстрелом.

Люмин откинулась на спинку стула и глубоко вдохнула. Воздух в комнате был обычным, с запахом пыли и книг, но казался удивительно сладким.

Ей больше не нужно гадать, в каком настроении он проснется. Не нужно фильтровать каждое слово, боясь, что он перекрутит его смысл. Не нужно прятать глаза от парней-одногруппников, чтобы не спровоцировать приступ ревности. Не нужно быть удобной, тихой и виноватой.

Боль от расставания никуда не делась, она всё еще ныла где-то под ребрами тупой, тянущей тоской — привычка умирает медленно. Но к этой боли примешивалось новое, давно забытое чувство — облегчение.

Экран телефона мягко засветился, вырывая её из раздумий. Люмин взяла его в руки, но страха уже не было. Это не мог быть Скарамучча. Он был слишком горд, чтобы писать первым.

Тарталья

Скинуть тебе мем с толстым котом, чтобы поднять настроение, или сегодня день скорби и мы слушаем грустную музыку?

Люмин улыбнулась. Не натянуто, как тогда в машине, чтобы быть вежливой, а по-настоящему. Уголки губ сами поползли вверх.

«Давай кота», — напечатала она.

Жизнь продолжалась. И, кажется, без «гениального и сложного» Скарамуччи она будет гораздо проще.