Мародёры: Три Тишины (гет)

24 декабря 1976 года

Сириус задержался у Андромеды дольше, чем собирался. С девятнадцатого он почти не выходил из её дома.

Там пахло свежим хлебом и молоком, слышался тихий смех Доры, которая вечно таскала за ним свои игрушки, как будто он снова был старшим братом. Вечерами они сидели втроём за столом — Андромеда с книгой, Тед с газетой, он с бутылкой сливочного пива — и впервые за многие годы Сириус чувствовал: это и есть семья. Тепло, простое и настоящее, без испытаний и проклятых ожиданий.

Но он знал: всё это не навсегда.

Ещё в первом письме мать ясно дала понять: рождественский ужин обязателен. Его возвращение на площадь Гриммо, в Лондон, было предрешено.

И вот, в канун Рождества, он стоял на пороге: снег хрустел под сапогами, воздух был резким, чужим. Дом Блэков возвышался перед ним, будто сам смотрел сверху вниз, презрительно и властно. Тёмные камни фасада, зелёные ставни, железная дверь с гербом — всё здесь тянуло его обратно в цепи.

Сириус глубоко вдохнул, сжал кулак в кармане пальто и толкнул дверь.

Внутри его встретил блеск свечей и запах воска. Портреты повернули головы и зашипели в унисон:

— Вернулся… вернулся…

На секунду ему показалось, что они улыбаются.

Он сделал несколько шагов по коридору и замер. Воздух был тяжелым, слишком чистым, с привкусом палёного ладана и сухих трав, которыми мать любила окуривать комнаты. Стены дышали прошлым и его собственным детством.

Сколько бы он ни убеждал себя, что ненавидит этот дом, он всё равно знал каждый скрип половиц, каждую трещину на перилах, каждое затухающее пятно на коврах. Здесь он вырос. Здесь спал и просыпался рядом с Регулусом, когда они были ещё детьми, и шептал ему в темноте истории о приключениях, которых на самом деле никогда не было.

Регулус ещё не потерян. Эта мысль, упорно живая, снова вернулась, как назло. Он цеплялся за неё все эти месяцы. Даже тогда, когда видел, как брат всё чаще молчит, когда стоял рядом с ним у гобелена наказаний, когда слышал чужие интонации в его голосе. Всё равно надеялся: ещё можно вытащить. Ещё можно.

И всё же воспоминание о сегодняшнем утре вызывало ноющее чувство под ребрами.

Андромеда, завязывая Доре шарфик, спросила его в последний раз:

— Ты уверен, что хочешь туда идти? Сириус, если останешься — никто не осудит.

Он только хмыкнул в ответ, но её взгляд не отпускал. Не осуждающий, не жалостливый, а тревожный, будто она знала больше, чем готова сказать.

И вот он здесь. В доме, который был тюрьмой и всё же продолжал значить слишком много. В логове, где каждый предмет кричал о «чистоте крови», но под этими криками по-прежнему слышалось и его собственное прошлое.

Может, ещё не поздно. Может, Регулус молчит, потому что боится. Может…

Он миновал пару лестничных пролётов и почти на автомате свернул влево — в свою комнату.

Дверь поддалась с тихим скрипом, будто не открывалась годами. Внутри пахло застоявшейся пылью и старым деревом. Полки, на которых когда-то громоздились книги и игрушки, теперь были почти пустыми: мать велела убрать «всё лишнее» ещё тогда, когда он впервые сбежал.

Кровать застелена идеально, словно в этой комнате никто никогда не жил. Ни одного следа его детства, кроме царапины на ножке стола и потускневшего постера с «Гарпиями из Холихеда», который он когда-то упрямо не позволил снять.

Сириус обвёл взглядом стены. Здесь он когда-то писал первые письма Джеймсу. Здесь смеялся с Регулусом, когда тот ещё был просто братом, а не чьей-то марионеткой. Здесь же — кричал в подушку от злости, когда мать швыряла в него словами, острее любого заклятия.

Он провёл ладонью по подоконнику — пыль прилипла к пальцам. В комнате было ощущение остановившегося времени, как в гробнице.

Воздух стоял тяжёлый, затхлый, будто стены давно разучились дышать. Шкаф скрипнул от малейшего движения, зеркало помутнело от слоя пыли, и даже в солнечный день здесь наверняка было бы темно.

Сириус прошёлся взглядом по знакомым углам. Ни тепла, ни воспоминаний — только холодная скорлупа. Когда-то эта комната принадлежала ему, теперь же она казалась чужой, как гостиничный номер после поспешного выезда.

Он сел на край кровати, провёл ладонью по покрывалу и ощутил странное равнодушие. В детстве он ненавидел эти стены, а теперь они и ненависти в себе не вызывали. Только пустоту.

Он встал и вышел в коридор, оставив дверь приоткрытой.

Регулус появился из-за угла, безупречно одетый в чёрную мантию с серебряной вышивкой. Волосы приглажены, на лице — напряжённая вежливость.

— Готов? — бросил он ровно, будто речь шла о походе на урок.

— Всегда, — фыркнул Сириус. — Особенно к празднику рабства.

Уголок губ у Регулуса дрогнул, но он не ответил.

В этот момент из-под лестницы высунулась крошечная морщинистая морда Кикимера. Домовой эльф согнулся в три погибели, тоненько завизжал:

— Господа уже ждут, господа нетерпеливы, господа велели поспешать!

— Спасибо за напоминание, — отрезал Сириус, даже не взглянув.

Братья спустились по лестнице бок о бок, молчание тянулось между ними, как верёвка.

Внизу их встретила Вальбурга.

Она стояла у подножия лестницы так, будто сама была её вершиной. Высокая, в мантии цвета воронова крыла, расшитой серебряными узорами, она напоминала живой гобелен — продолжение стен, герб, сошедший с полотна. На груди сверкала брошь с чёрным камнем, а тонкие пальцы с длинными ногтями покоились на резной спинке лестницы, словно на скипетре.

В её лице не было ни тепла, ни приветствия. Губы сжаты в тонкую линию, глаза — стальные, холодные, смотрели так, словно прожигали насквозь. Она слегка склонила голову, отпуская Регулуса — движение, в котором чувствовалась привычка отдавать приказы, а не проявлять заботу.

А потом подняла взгляд на Сириуса.

Сын давно перерос её, но это не имело значения. Она смотрела так, словно возвышалась над ним целой башней. В её лице не было гнева — только ледяное презрение и уверенность в своём превосходстве.

Воздух вокруг словно стал плотнее.

— Явился, — голос Вальбурги прозвучал отрывисто и сухо. — Сегодня ты хотя бы не опозоришь фамилию. Сиди прямо, говори поменьше. Помни: каждый твой жест под прицелом.

Она сделала шаг ближе, скользнула по нему взглядом сверху вниз и добавила:

— Ни слова о Фортескью.

Сириус застыл. Внутри — короткий, режущий удар. Будто кто-то внезапно сжал сердце ледяной рукой. Алиса. Она произнесла это с равнодушием, как будто имя — грязное пятно на скатерти.

Он не двинулся, не сказал ни слова, только сжал зубы, чувствуя, как бешено застучала кровь в висках. Взгляд её он выдержал, но внутри всё свернулось в яркую, болезненную точку.

Вальбурга чуть склонила голову, на губах появилась холодная усмешка.

— Что, думал, я не узнаю? — Тон был почти ленивым. — Неважно. Держи язык за зубами. Не опозорься.

Он ничего не ответил. Просто коротко кивнул — резким, отрывистым движением, словно этим кивком отбрасывал и её слова, и её власть.

И, не дожидаясь разрешения, шагнул мимо неё в зал.

Гостиная встретила Сириуса ослепительным блеском. Казалось, свет сотен свечей не столько освещал, сколько подчеркивал мрак. Чёрный мраморный камин был затянут зелёными лентами и серебряными гирляндами; огонь в нём горел ровно, без треска, слишком послушно, словно и ему приказали не высовываться.

Длинный стол тянулся почти до противоположной стены, накрытый белоснежной скатертью, усыпанный хрусталём и полированным серебром. На краях бокалов отражались змеиные узоры, — каждая вилась так, будто готова ожить.

По стенам висели гобелены: древо семьи, сцены из войн за «чистоту крови», портреты предков с одинаково надменными лицами. Их взгляды будто сливались в один, смотрели сверху вниз, как Вальбурга на лестнице.

Воздух был плотным, густым от пряных чар и вина, и в нём витало ощущение не праздника, а ритуала. В этой комнате нельзя было быть самим собой. Здесь каждый вдох напоминал о правилах рода.

Сириус сделал шаг вперёд. Каждый стул, каждая свеча, каждый взгляд предков словно говорили: «Ты здесь чужой».

У дальней стены разместились Розье. Их появление всегда было демонстрацией — не просто семьи, а династии. Мужчины держались прямо, плечи развёрнуты, словно строевые; женщины — холодны, будто из мрамора. В их позах не было ни усталости, ни тепла: одни лишь выверенные линии, подчинённые дисциплине рода.

Беллатрикс Розье — для одних Трикс, для других просто Белла — сидела рядом с Регулусом. Сегодня её длинные прямые волосы были собраны в два гладких пучка, подчёркивающих острый овал лица. В этой сдержанной причёске она выглядела ещё строже, чем обычно: словно сама идея контроля нашла в ней воплощение.

Она почти не смотрела на Сириуса — ей и не нужно было. В каждом её движении чувствовалась триумфальная уверенность: локоть чуть вынесен вперёд, пальцы лениво касаются бокала, подбородок приподнят. Казалось, сам вечер уже играет по её правилам.

Регулус сидел рядом — неподвижный, собранный, будто статуя, которую только что выставили в зале. Он не отводил взгляда вниз, но и не осмеливался встретиться глазами с братом. Между ним и Беллой не было жестов, но было молчаливое согласие: они уже считались парой.

Для Сириуса этот вид был невыносим. Регулус рядом с Трикс выглядел не пленником, не жертвой — а частью их стола, их мира.

Чуть поодаль, ближе к середине стола, расположились Кэрроу. Родители сидели рядом — строгая мать с лицом, натянутым словно маска, и отец с тяжёлым, каменным взглядом. В их позах читалась выученная надменность: они явно гордились местом за этим столом, старались держаться наравне с Розье.

Алекто сидела рядом с ними, прямая, будто выставленная напоказ. Платье глубокого изумрудного цвета с серебряной вышивкой змей подчеркивало её роль: юная, но уже готовая стать частью чужого рода. В каждом её движении сквозило самодовольство. Её взгляд медленно скользил по залу, задерживался на каждом лице, словно она примеряла на себя новую роль.

Амикус был полной противоположностью: небрежный, почти развалившийся на стуле, с ухмылкой, которая то и дело обращалась прямо к Сириусу. Он явно наслаждался моментом, словно вся сцена устроена ради его удовольствия. В нём не было холодной гордости Розье, только грубая насмешка и готовность ужалить.

Сириус видел, как мать то и дело бросает на них одобрительные взгляды. Родители сидели чинно, выказывая ровное уважение, но настоящим центром внимания были дети. Кэрроу были нужны семье: один — как союзник, другая — как связующая ниточка. А он сам — должен был стать частью этой игры.

Вальбурга заняла почётное место во главе стола. Она сидела прямая, руки сложены так, будто даже их положение было частью продуманной позы. Ни один её жест не был случайным: лёгкий наклон головы — знак одобрения, тонкое движение пальцев по ножке бокала — предупреждение. Она не поднимала голос, но каждый за столом ловил её малейшее движение.

Орион, напротив, почти не говорил. Его фигура казалась тенью рядом с её властью. Он ел неторопливо, взгляд опущен на тарелку, но в этой сдержанности не было слабости. Скорее холодное согласие, безмолвная поддержка. Он был тем, кто не спорит и не вмешивается: присутствие, подтверждающее, что всё идёт так, как нужно роду Блэков.

Сириус видел эту сцену как на ладони: мать — голос и железная рука дома, отец — немой страж, оправдывающий её решения. Вместе они создавали образ непоколебимой власти, в которой для него места не оставалось.

Когда все расселись, шум стих. Вальбурга поднялась из-за стола, её мантия зашуршала, как тяжёлые крылья. Она не нуждалась в жестах, чтобы привлечь внимание — само её присутствие вытягивало тишину.

— Мы все знаем, зачем собрались, — начала она, голос её был резкий и чёткий. — Сегодня мы чтим то, что всегда было опорой и гордостью рода Блэков. Нашу кровь. Нашу историю. Наше право.

Она подняла бокал, и пламя в камине вспыхнуло ярче, отражаясь в серебряных гранях.

— В мире, где с каждым днём становится всё больше предателей и грязи, мы остаёмся несокрушимыми. Мы — хранители чистоты, мы — наследники силы. И сегодня мы укрепляем это наследие новыми союзами.

Её взгляд скользнул по столу — на мгновение задержался на Сириусе, потом прошёл дальше, будто его здесь вовсе не было.

— Поднимем бокалы за тех, кто продолжит славу наших домов. За новые семьи, что свяжутся узами крови. За тех, кто знает своё место и гордо несёт своё имя.

Серебряный звон бокалов разнёсся по залу, и все разом сделали первый глоток.

— Первая честь сегодняшнего вечера принадлежит моему старшему сыну, — произнесла Вальбурга. Она даже не удостоила его имени — только холодное «сын». — Союз с достойной семьёй Кэрроу укрепит наши связи и станет залогом будущего.

Она сделала паузу, бокал в её руке чуть качнулся, и губы изогнулись в подобии улыбки:

— Лишь такая невеста сможет удержать в узде моего старшего. Другой бы не хватило ни терпения, ни силы.

По залу раздался сухой смех, кто-то даже хлопнул ладонью по столу. Алекто чуть склонила голову, её улыбка сверкнула так, будто она уже сидела во главе стола. Рядом Амикус скривил губы в самодовольной ухмылке, принимая шутку как похвалу.

Сириус не удержался. Он коротко фыркнул, сдвинул бокал и лениво поднял его, словно в насмешливом «поздравлении». Взгляд его скользнул по Алекте и Амикусу, и уголки губ дрогнули.

— Жених у неё давно есть, — пробормотал он себе под нос, тихо, почти неслышно. Слова утонули в серебряном звоне бокалов, но Амикус всё же метнул на него быстрый, жёсткий взгляд.

Сириус сделал глоток вина, скрывая усмешку.

Вальбурга дождалась, пока звон бокалов стихнет, и подняла руку снова.

— Но это не всё, — её голос стал ещё торжественнее. — Сегодня мы празднуем двойную радость. Мой младший сын, Регулус Арктур Блэк, доказал свою преданность роду и идеалам, за которые мы стоим.

Его она назвала по имени. В зале прошёл одобрительный ропот, и все взгляды обратились на него.

Регулус поднял глаза и, к удивлению Сириуса, улыбнулся. Чётко, сдержанно, но без тени колебания. Он чуть повернулся к Белле, и она ответила таким же движением, словно они репетировали это заранее. Вместе они выглядели безупречно: пара, достойная друг друга, вписанная в этот вечер, как в картину.

Сириус смотрел и не верил. Брат, которого он привык видеть молчаливым, зажатым, теперь сидел прямо, с ровной осанкой, и улыбался — для публики, для неё. И никто, кроме него, не видел в этом улыбчивом лице пустоты.

На секунду у него мелькнула надежда: может, это просто маска. Но чем дольше он смотрел, тем яснее понимал — Регулус не сопротивлялся. Он вписался. Он уже был частью этого.

Вечер тянулся вязко. Серебряные бокалы то и дело звенели, смех разрезал воздух резкими вспышками. Амикус, развалившись на стуле, постоянно что-то фыркал — то над речью одного из дядюшек, то над неловкостью кузена, то, кажется, просто для того, чтобы напомнить о своём присутствии. Его короткие смешки звучали громче, чем стоило, и раздражали сильнее, чем любые слова.

Сириус сидел, покручивая бокал в пальцах, и пытался поймать взгляд брата. Однажды наклонился ближе и, когда Белла на миг отвернулась, пробормотал:

— Ну что, малыш, теперь у нас в семье настоящая королева змей. Смотри, чтобы во сне не укусила.

Регулус не ответил. Только уголок губ дрогнул — не то в улыбке, не то в нервном сокращении. Он снова выпрямился, снова сделал глоток вина, снова посмотрел на Беллу.

Сириус откинулся на спинку стула. Пустота между ними чувствовалась отчётливее, чем когда-либо.

После второго тоста слуги заскользили по залу, убирая лишние блюда и расчищая место в центре. Музыка зазвучала мягче, и первые пары поднялись из-за стола.

— Танцы, — сухо объявила Вальбурга, словно речь шла не о веселье, а о воинской повинности.

Белла первой протянула руку Регулусу. Он встал, слегка поклонился и повёл её к середине зала. Их движения были безукоризненно выверены, улыбки — точны, как по нотам. Смотрелось это так, будто они уже много лет танцуют вместе.

Алекто, сияющая, склонила голову к Сириусу, словно напоминая об обязанностях. Он поднялся нехотя, бросив на неё кривую усмешку, и всё же подал руку. За их спинами послышался смешок Амикуса — резкий, насмешливый, с каким-то показным удовольствием.

Музыка текла плавно, но разговоры за столом не смолкали. Вальбурга переговаривалась с Розье и Кэрроу, обсуждая тона тканей и даты, словно речь шла о расписании охоты.

— Следующей осенью, в День всех святых, — уверенно сказала она. — Это будет достойный день для свадьбы.

— А может, чего ждать? — возразил кто-то из дальних кузенов. — Молодые вполне готовы. Весна — лучший сезон. Март — и всё решено.

По залу пронёсся гул одобрения, смех, звон бокалов. Трикс и Регулус продолжали кружиться в центре, улыбаясь так, словно это было и вправду их праздник.

Сириус, ведя Алекту в шаге от них, видел это и чувствовал, как холод становится сильнее вина в его бокале.

Алекто двигалась идеально — плавно, уверенно, будто танец был частью её воспитания, такой же обязательной дисциплиной, как уроки этикета. Но в её холодной грации не было ни капли тепла. Каждое движение — отточенное, как у куклы, каждое касание — нарочито чужое.

Сириус чувствовал, как её пальцы сжимают его руку чуть сильнее, чем нужно. Не из нежности, а из желания показать власть.

Через плечо он заметил, как Амикус следит за ними. Его взгляд был хищным, почти вожделеющим, и улыбка не сходила с лица. Он смотрел не на сестру, а на Сириуса — будто этот танец был вызовом, который доставлял ему удовольствие.

Алекто наклонилась ближе, её губы почти коснулись его уха. Шёпот был холоден и скользок, как змея:

— Расслабься. Я справлюсь лучше, чем твоя девчонка.

Сириус дернулся, но удержал себя. Вино, музыка, смех вокруг — всё смешалось, а эта фраза кольнула сильнее всего.

Алекто отстранилась с ледяной улыбкой, будто сказала комплимент. Её глаза блеснули, и он понял: она наслаждается этим.

Музыка ускорилась, и танец потребовал поддержки. Сириус подхватил Алекту за талию, наклонил её вниз — слишком резко, так, что она едва удержала безупречное выражение лица.

Когда она поднялась, он прижал её ближе, чем требовалось, пальцы намеренно сжали её ладонь до боли.

— Запомни, — прошипел он ей на ухо, голосом, от которого не осталось ни тени насмешки. — Ты никогда не будешь лучше, чем она.

Он резко отстранился, склонил голову в безупречном поклоне и тут же разжал хватку.

Алекто осталась стоять посреди круга. Её лицо оставалось холодным, но уголки губ дрогнули, и на миг в этой идеальной маске прорезалась гримаса — злая, перекошенная, обнажающая то, что она привыкла прятать.

Сириус уже шёл обратно к столу, не оборачиваясь.

Смехи, шёпоты и звон бокалов ещё не стихли после танцев, когда раздался новый голос.

— Но разве мы можем завершить этот вечер без настоящего тоста? — встал Амикус, блеснув зубами в ухмылке. Его голос прорезал шум зала, и постепенно разговоры смолкли.

— Сегодня мы чествуем не только союзы, — продолжил он. — Мы чествуем то, ради чего живём. Чистую кровь, что течёт в наших жилах. Семьи, что веками стояли против грязи и предательства. Наш долг и нашу силу.

Трикс поднялась следом, её осанка была безупречна, взгляд сверкал.

— И мы чествуем того, кто дал нам цель, кто напомнил магическому миру о его истинной природе. — Она подняла бокал высоко, её голос стал звонким, торжественным. — За нашего Лорда. За его волю, что ведёт нас. За кровь, которая делает нас избранными.

Бокалы вокруг стола взлетели вверх. Звон серебра заглушил всё.

— И потому, — вновь заговорил Амикус, — сегодня мы отмечаем не только брачный союз. Сегодня мы отмечаем союз крови и верности.

Он положил руку на плечо Регулуса, резко дёрнул ткань мантии и закатал рукав. На белой коже вспыхнула тёмная печать.

— Регулус Блэк, — провозгласил он. — Отныне он среди нас. Верный делу. Верный Лорду.

Зал замер на одно-единственное дыхание.

А потом шум вернулся с удвоенной силой: возгласы, аплодисменты, поздравления. Кто-то крикнул «слава!», бокалы со звоном ударялись друг о друга.

Сириус смотрел, как брат слегка улыбается в ответ на эти слова, как кивает Трикс, и чувствовал, что в висках кровь стучит так, будто готова прорвать кожу.

Сириус резко вскочил. Стул с грохотом отлетел назад, заглушая звон бокалов.

Он смотрел прямо на Регулуса. Долго, пристально, так, будто пытался вырвать из него хоть искру прошлого. Но там не было ничего. Ни страха, ни сомнения, только пустая маска. Для Сириуса он умер в этот миг.

Он ударил ладонью по столу так, что серебро подпрыгнуло, бокалы зазвенели, и вино расплескалось по белой скатерти. Пнул край стола ногой — по залу прокатился гул, ложки и вилки загрохотали, один кубок упал и покатился по полу.

Схватил свой бокал и швырнул его в сторону камина. Хрусталь разлетелся на осколки, вино брызнуло по каменным плитам, словно кровь.

— Вы все друг друга стоите! — голос его прорезал зал. — Убийцы, лжецы, трусы. Прячетесь за сказками о крови, будто это делает вас сильнее. А на деле — жалкие рабы.

Его взгляд метнулся к отцу, задержался на нём.

— Ты — самый жалкий из всех, — процедил Сириус. — Сидишь молча, позволяя ей командовать. Всю жизнь — тень, вырастившая ещё одну такую же.

Он сорвал с пальца перстень с гербом Блэков и швырнул его на стол. Металл звякнул, покатился и остановился прямо между блюдами.

Сириус выпрямился, дыхание обжигало грудь.

— Запомните, — каждое слово рвалось, как плеть. — Я больше не Блэк. И никогда им не буду.

Он почувствовал, как внутри что-то рвётся. Не громом и молниями — тихо, отчётливо. Щелчок. Последняя нить, связывавшая его с этим домом, исчезла. В груди стало пусто. И удивительно легко.

Тишина держалась недолго. Потом зал разорвался: кто закричал, кто захохотал, посыпались проклятья, звон бокалов заглушал слова. Голоса сливались в какофонию.

Для Сириуса всё это стало далёким гулом. Звук будто провалился в толщу воды. Он уже не был частью этого стола, этого дома, этого шума.

Он развернулся и пошёл к выходу, не ускоряя шага. Каждый шаг звучал для него отчётливее, чем все их вопли.

Проходя мимо Амикуса, Сириус задел его нарочно — плечо в плечо, грубо, с такой силой, что тот пошатнулся. Наклонился чуть ближе и процедил сквозь зубы:

— На своей сестричке можешь жениться сам, урод.

Амикус взвился, лицо исказила гримаса ярости. Он уже рванулся вперёд, но отец схватил его за локоть, удерживая, и шипение ярости сорвалось у него сквозь зубы.

Сириус даже не обернулся. Его взгляд скользнул на Регулуса. Тот сидел, как прибитый, и упрямо не поднимал глаз. Даже сейчас. Даже в этот миг.

Вальбурга вскочила из-за стола. Мантия распахнулась, словно крылья хищной птицы. Она шагнула к нему, её голос прорезал гул, сорванный и хриплый от ярости:

— Отродье! Позор моего чрева! Будь ты проклят, Сириус Блэк! Пусть твои кишки сгниют на пепле, пусть имя твоё вытравится из всех родов и зеркал!

Она подняла палочку и метнула заклятие.

Яркая вспышка пронеслась над его плечом. Сириус едва повернул запястье — палочка сама оказалась в руке. Он отбил заклятие вслепую, не оборачиваясь. Искры разлетелись по стене, вспыхнул гобелен, изогнувшиеся змеи на ткани зашипели и затихли.

Вальбурга взвизгнула что-то ещё, но слова уже тонули в общем гуле. Сириус шагнул вперёд, миновал порог и распахнул дверь настежь. Холодный воздух улицы ворвался в зал, погасив часть свечей.

Он не обернулся. Ни на крики, ни на визг матери, ни на рёв отца. Ничего из этого больше не имело к нему отношения.

Сириус вышел за порог.

Он больше не Блэк.

Он свободен.

Снаружи пахло дымом и холодом. Снег под ногами хрустнул, как сухая скорлупа. Он поднял голову и долго смотрел на небо. Звёзд почти не было видно, лишь несколько тусклых огоньков между облаками и фонарями. Достаточно, чтобы узнать их.

Орион. Регул. Сириус.

Он стоял молча, пока не почувствовал, как что-то жжёт глаза. Только тогда понял, что это слеза. Она скатилась по щеке и исчезла в воротнике.

— Пошли они, — тихо сказал он в ночь.

И пошёл вперёд, в тёмный Лондон, не оглядываясь.

Он шёл на автомате, не замечая улиц, поворотов, переулков. Лондон мерцал огнями, дышал выхлопами и дымом из труб. Люди спешили домой — к рождественским огням, к ужину, к теплу. А он просто шёл.

Ноги не спрашивали, куда. Они вели.

Когда Сириус остановился, он понял: пришёл. Перед ним стоял знакомый дом. Тот самый, где на окнах всегда были живые цветы, даже зимой. Где пахло имбирём, когда Алиса что-то пекла. Где он однажды забыл перчатки, просто чтобы был повод вернуться.

Свет из окон ложился на снег золотыми прямоугольниками. За занавеской мелькнула тень, и он увидел Алису. Она смеялась, откинула волосы с лица, что-то отвечала.

На пороге стоял Фрэнк. В руках у него была коробка, перевязанная лентой. Он сказал что-то — через стекло слов не разобрать. Алиса всплеснула руками и рассмеялась громче. Приняла подарок, слегка коснулась его плеча — жест лёгкий, дружеский, но тёплый.

Фрэнк развернулся, уходя по дорожке, а Алиса осталась в дверях, прижимая коробку к груди. На её лице всё ещё сияла улыбка, настоящая, светлая.

Сириус стоял в тени, глядя на эту сцену. В груди кольнуло — больно, но уже без злости.

Она жила. Она улыбалась. Ей было хорошо.

И он понял: он пришёл зря. Опоздал. Всё, что мог сказать, всё, что мог бы попытаться вернуть, — уже было неважно.

Он развернулся и пошёл прочь, оставляя за спиной свет, смех и тепло, на которые больше не имел права.

Он брёл по тёмным улочкам Лондона, сам не зная куда. Холод пробирал до костей, дыхание белыми клубами таяло в воздухе. Машины проносились мимо, редкие прохожие спешили домой. Ему было всё равно.

И вдруг — с хлопком воздух сжался, фонарь над головой дрогнул, и на пустую улицу выскочил огромный трёхэтажный автобус цвета тёмной сливы. На боку золотыми буквами сияло: «Ночной рыцарь».

Дверь раскрылась с лязгом.

— Добрый вечер, сэр! — крикнул худой кондуктор с фонарём в руке. — Ночной рыцарь к вашим услугам, перевозка заблудших и отчаявшихся! Куда едем?

Сириус криво усмехнулся.

— Годрикова Впадина.

Он поднялся внутрь. В салоне пахло резиной, грязью и мокрой шерстью. Кровати вместо кресел подпрыгивали при каждом рывке. Пара ведьм в шляпах дремала у окна, крепко обняв саквояжи.

Автобус тронулся так резко, что его бросило на матрас. За окнами улицы метались, изгибались, складывались в невероятные узоры. Лондон превращался в мигающий калейдоскоп.

Сириус уткнулся лбом в холодное стекло и прикрыл глаза.

Автобус выбросил его у края Годриковой Впадины с мягким хлопком. Воздух был морозным, тишина — плотной. Он зашагал по знакомой дорожке, туда, где в окнах дома Поттеров мерцал тёплый свет.

Постучал.

Через несколько секунд дверь открылась. На пороге стоял Флимонт в нарядной жилетке, за его плечом слышался смех, вспыхивали огни ёлки, в камине трещали поленья. В доме пахло жареной уткой, корицей и мёдом. Сириус стоял под фонарём, с мокрыми от тающего снега волосами, пальцы дрожали от холода.

— Кажется… я ушёл из дома, — выдохнул он. Голос звучал сдавленно и казался чужим.

Флимонт посмотрел на него внимательно — не удивлённо, а спокойно, будто знал, что это случится.

— Ну и хорошо, — сказал он. — Заходи. Ты можешь остаться здесь, сколько захочешь. Ты давно уже часть этой семьи.

Сириус вошёл. В гостиной Юфимия как раз наливала в бокалы горячий глинтвейн. Она обернулась, увидела его — и не сказала ни слова, только тепло кивнула.

На лестнице показался Джеймс. Он спустился, не торопясь. Подошёл, поставил руку ему на плечо.

— Живой?

Сириус кивнул.

— Ну и отлично. Пойдём, подышим.

Они вышли на крыльцо. Снег хрустел под ногами, где-то вдалеке пели рождественскую песню магглы. Джеймс протянул ему сигарету.

Иногда они позволяли себе такую слабость — закурить вместе, без суеты и слов. Ещё пару лет назад старый маггл, с которым они как-то разговорились возле круглосуточной лавки, ухмыляясь, показал им, как правильно держать сигарету, как прикуривать на ветру, как выпускать дым не спеша, будто от него становится легче. С тех пор эта привычка не прижилась, но оставалась чем-то вроде тайного жеста, который вспоминали только в самые тяжёлые вечера.

Сегодня был именно такой вечер.

Они курили молча. Дым в морозном воздухе казался особенно плотным. Тёплый свет из окон позади вытекал на снег, и Сириус смотрел на него, не моргая.

Он не чувствовал облегчения. Не чувствовал покоя. Но чувствовал себя на своём месте.

Джеймс выдохнул медленно, почти в ритм с ним.

— Теперь ты дома, — сказал он.

Сириус кивнул.

И поверил.