XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

🎼 Soundtrack — polnalyubvi feat. pyrokinesis — Тернии (к третьей части про бал)

🖼 Арт к главе — https://t.me/dramionemmdi/135

___________________________________________________________________________

Гарри нашёлся там, где и должен был найтись в субботнее утро нормальный, слегка невыспавшийся и в целом не заслуживший своих постоянных приключений человек — за гриффиндорским столом, с недоеденным тостом на тарелке, чашкой чая под рукой и тем редким выражением лица, которое появлялось у него всякий раз, когда жизнь на пару часов делала вид, будто не собирается швырять в него ничем опаснее джема.

Рон сидел рядом, подозрительно бодрый для того, кто накануне заснул за полночь, и с совершенно неприличным удовольствием размазывал по хлебу такое количество масла, будто собирался лепить масляные скульптуры. Джинни уже успела куда-то исчезнуть — видимо, по своим таинственным предбаловым делам, а в Большом зале стоял привычный гул завтракающих школьников. Над всем этим жующим великолепием плыл густой запах кофе, выпечки, жареного бекона и цветочных украшений, которыми замок медленно, но уверенно начинал сходить с ума в честь приближающегося четырнадцатого февраля.

Гермиона терзалась от сомнений, насколько нелепо будет звучать её просьба. Нет, конечно, в их компании куда более странные вещи уже давно стали частью повседневности. Просто она слишком хорошо знала Гарри, чтобы понимать: если подойти к нему со словами «мне срочно нужна мантия-невидимка, не спрашивай зачем», он, разумеется, спросит. Причём сразу.

Гарри заметил её аккуратно приближающуюся фигуру с нечитаемым лицом первым.

— Ты выглядишь так, будто собираешься либо попросить о помощи, либо сообщить, что кто-то умер, — сказал он, отодвигая чашку с недопитым чаем. — Надеюсь, это всё-таки первое.

— Обнадёживающее начало, — пробормотала Гермиона и опустилась на скамью напротив.

Рон поднял глаза от своего многострадального тоста, обещавшего ускоренное наступление атеросклероза от зашкалившей концентрации холестерина.

— О, нет. У тебя опять это лицо.

— Какое ещё лицо?

— Следователя на смене, — с полным ртом авторитетно пояснил он. — Обычно после него кто-нибудь в этом замке начинает горько сожалеть о своём существовании.

Гермиона выдохнула, посмотрела прямо на Гарри и решила, что никакой особенно изящной подводки всё равно не получится. Она просто сделает это напролом.

— Мне нужен твой плащ-невидимка.

Гарри замер, явно ожидая немедленных подробностей, а Рон и вовсе перестал жевать. Пауза повисла короткая, но достаточно выразительная для них троих.

— Вот видишь, — сказал Рон наконец, обращаясь непонятно к кому конкретно. — Именно так обычно всё и начинается.

Гарри откинулся чуть назад, скрестив руки на груди, и посмотрел на Гермиону уже гораздо внимательнее. В его зелёных глазах вспыхнул привычный огонёк настороженности.

— Зачем?

Она могла соврать. Что-нибудь про срочную ночную вылазку в библиотеку, караулы Филча, про то, что ей нужно лично проверить одну зацепившую её теорию по Древним рунам. Наверное, это даже сработало бы — Гарри никогда не был особенно подозрителен к ней, а после всех их прошлых смертельно опасных авантюр банальная просьба о плаще уже не выглядела чем-то принципиально новым.

Но почему-то сегодня ей не хотелось врать. Возможно, потому что расследование уже и так начинало обрастать слишком большим количеством чужих грязных секретов. Возможно, потому что Гарри имел полное право знать хотя бы саму суть. А возможно, потому что после всего, что она пережила за эту зиму, сама мысль об очередной лжи казалась чем-то особенно утомительным.

— Я собираюсь ловить Gossip Witch.

Рон фыркнул так резко, что едва не подавился куском тоста.

— Ну конечно, — пробормотал он, поспешно утирая рот салфеткой. — Чем бы дитя ни тешилось.

Гермиона бросила на него уничтожающий взгляд.

— Спасибо за безоговорочную поддержку, Рон.

— Нет, я серьёзно, — Рон уже откровенно веселился. — В тебе, оказывается, всё ещё живо это твоё аврорское альтер-эго. Гарри, дай ей плащ. Иначе она начнёт шпионить без надлежащей экипировки, а это уже даже для нашей троицы звучит крайне непрофессионально.

Гарри, в отличие от него, не смеялся. Он продолжал сидеть неподвижно, внимательно разглядывая Гермиону сквозь стёкла очков, и в его взгляде не было ни капли утренней расслабленности. Кончики его пальцев медленно очертили край чашки с чаем.

— Ты серьёзно?

— К сожалению, да.

— Это из-за той последней сплетни?

Гермиона чуть заметно кивнула, стараясь не выдать масштаба той разведывательной операции, которая разворачивалась последние несколько дней в её голове.

— Ладно. Допустим, — протянул Гарри. — Но ты ведь не можешь просто ходить по школе под плащом и надеяться, что в какой-то момент случайно наткнёшься на человека, который пишет эти писули.

— Вообще-то, примерно это и является первоначальным планом, — сухо заметила она.

— Ужасный план, — с искренним удовольствием резюмировал Рон, снова потянувшись к маслу.

— Спасибо, я уже поняла.

— Нет, правда, Гермиона, — мягко вмешался Гарри. — Ты хотя бы примерно представляешь, что конкретно ты ищешь? Какой-то след? Улику?

Гермиона на секунду замолчала. Вопрос был абсолютно справедливый, логичный и оттого — особенно раздражающий.

— Пока нет, но у нас есть кое-какие наблюдения. И есть чёткое ощущение, что Gossip Witch становится смелее. Она начала чувствовать безнаказанность.

— «У нас»? — немедленно переспросил Рон. Он даже тост опустил обратно на тарелку, и в его голосе прозвучало то осторожное недоверие, которое всегда появляется у человека, когда он затылком чувствует приближение чего-то абсолютно абсурдного. — С кем это «у нас», Гермиона?

Гермиона очень аккуратно налила себе кофе, стараясь, чтобы её пальцы не дрожали.

— С Пэнси.

Рон ошарашенно уставился на неё. Гарри тоже замер с чашкой у самого рта.

— Прости, — Гарри будто сомневался в собственном слухе, — с кем?

— С Пэнси Паркинсон.

Рон откинулся на спинку скамьи и расхохотался уже в голос, на весь Большой зал.

— Нет, подожди, это вообще прекрасно! То есть теперь вы с Паркинсон тайно встречаетесь в тёмных углах и строите великий заговор против школьной сплетницы?

Гермиона холодно посмотрела на него поверх края своей чашки.

— Во-первых, не тайно. Во-вторых, не заговор. В-третьих, да.

Рон согнулся пополам от смеха ещё сильнее, едва не мазнув локтем по тарелке.

— Мерлин, — простонал он, вытирая выступившие слёзы, — я обожаю нашу жизнь!

Даже Гарри не удержался и понимающе усмехнулся.

— Ладно. Это всё ещё звучит абсолютно безумно, Гермиона, но теперь это хотя бы объясняет, почему ты выглядишь так, будто на самом деле продумываешь международную шпионскую операцию.

— Я и продумываю шпионскую операцию! Что значит «на самом деле»?

— Угу, — Рон выпрямился и наконец потянулся за своей чашкой. — Операцию «Чем бы отличницы ни тешились».

— Рон!

— Что? Я поддерживаю. Просто в своей уникальной манере.

Гарри вздохнул, провёл рукой по волосам и наконец сказал:

— Ладно. После завтрака зайдёшь в спальню, я отдам тебе плащ.

— Спасибо!

— И, Гермиона...

— Что?

— Будь осторожна. Сплетница — это одно. Но Паркинсон... просто будь осторожна.

Она хотела ответить своим привычным, уверенным «я всегда осторожна», но на фоне их общего прошлого это прозвучало бы слишком фальшиво. Поэтому Гермиона просто молча кивнула.

Рон сделал внушительный глоток чая и подытожил почти весело:

— Ну всё. Теперь у нас официально намечается весёлый романтический вечер, школьный бал в честь Четырнадцатого февраля и Гермиона под мантией-невидимкой, охотящаяся на анонима. Если никто из-за этого не окажется запертым в кладовке для мётел, я буду очень разочарован.

— С твоими завышенными ожиданиями от этой реальности тебя в принципе ждёт тяжёлая жизнь, Ронни, — беззлобно заметила Гермиона.

— Не беда, — весело отозвался он.

В эту минуту, среди недоеденных тостов, весёлого дружеского смеха, густого запаха кофе и совершенно дурацкого разговора о плаще-невидимке, Гермиона вдруг почувствовала, что ей впервые за долгое время по-настоящему хорошо.

Жизнь, кажется, наконец снова решилась взять её за руку и потащить дальше. Даже если впереди их всех всё ещё ждало чёрт знает что.

* * *

К тому моменту, когда Гермиона вернулась к себе в спальню с мантией-невидимкой, аккуратно свёрнутой и надёжно спрятанной на самом дне сумки, Хогвартс уже окончательно заболел четырнадцатым февраля.

Замок не просто украшали — его, казалось, методично и с огромным воодушевлением превращали в жертву цветочной лихорадки. И если бы в какой-то момент с потолка Большого зала заколдованные лепестки роз начали сыпаться прямо в утреннюю овсянку, никто бы, вероятно, уже особенно не удивился.

По каменным коридорам тянулись пышные гирлянды, в тёмных нишах красовались огромные вазы с заколдованными живыми композициями, а у входов в факультетские гостиные выросли целые цветочные арки. В этих арках каждый дом, разумеется, немедленно попытался выразить не столько романтическое настроение, сколько собственную высокую символику, амбиции и безупречный вкус.

Гриффиндор выбрал дикие маки. Джинни объявила это «очевидным решением для людей, которые предпочитают драму даже в ботанике», но Гермиона, если уж быть до конца честной, должна была признать, что в этом крылась своя логика. Алые лепестки, тонкие и обманчиво хрупкие на вид, но упрямо держащиеся на ветру, были очень в духе их факультета, где всё всегда делалось с размахом, с сердцем и с некоторым фатальным пренебрежением к элементарному самосохранению.

Слизерин, как и следовало ожидать, утопал в белых лилиях. Пэнси, мимоходом объясняя это какой-то перепуганной первокурснице с таким величественным видом, будто читала ей лекцию о природе аристократизма, заметила, что лилия — это «чистота, благородство и изысканная угроза». Гермиона так и не смогла решить, шутила Паркинсон в тот момент или нет, но в целом композиция получилась до тошноты слизеринской: идеально выверенная, ледяная, безумно дорогая и такая красивая, что в ней хотелось немедленно заподозрить скрытый подвох.

Пуффендуй выбрал жёлтые нарциссы — что-то светлое, простое и удивительно жизнерадостное, так что мимо их декора было решительно невозможно пройти без ощущения, будто тебя только что очень вежливо попросили всё-таки не быть таким мрачным. А Когтевран украсил свой вход ирисами — синими, чуть надменными цветами, в которых было ровно столько утончённой странности, чтобы все немедленно решили, что это изысканно. Хотя, если уж совсем честно, большинство гриффиндорцев просто не очень понимало, что именно должно означать это выражение на практике.

К вечеру субботы замок окончательно зацвёл. Гермиона сидела на своей кровати, пока Джинни в третий раз подряд безуспешно пыталась выбрать между двумя заколками, и с лёгким удивлением думала о том, что идея праздничного бала не вызывает в ней привычного желания закатить глаза и сбежать в библиотеку. Не то чтобы ей действительно хотелось участвовать во всём этом коллективном помешательстве на сердечках, танцах и чужих ожиданиях. Просто в этот раз она была совсем не против.

— Ты пойдёшь, — сказала Джинни тоном, не терпящим возражений.

— Похоже на то, — Гермиона поправляла серьги перед зеркалом. Почему-то впервые за долгое время захотелось принарядиться.

— Отлично. Потому что в какой-то момент я уже была готова привязать тебя к себе шёлковой лентой и принудительно тащить в Большой зал как факультетское украшение.

— Очень мило с твоей стороны.

— Я вообще человек высокой душевной организации, — скромно резюмировала Джинни.

Лаванда, сидевшая у зеркала и наносившая на губы что-то подозрительно блестящее, скептически хмыкнула.

— Высокой? Ты полчаса назад угрожала убить Парвати, если она ещё раз назовёт твоё платье «дерзким».

— Потому что оно не дерзкое, а элегантное, — отрезала Джинни. — И если кто-то этого не понимает, это уже сугубо личная проблема его эстетического вкуса.

Гермиона покачала головой, но всё-таки улыбнулась. В комнате пахло пудрой, лаком для волос, нагретой тканью от утюжка для кудрей, сладкими духами Лаванды и чем-то лёгким, чистым, что тянулось от приоткрытого окна вместе с холодным февральским воздухом. За дверью спальни всё время кто-то бегал, смеялся, искал шпильки, терял туфли, спорил о правильном оттенке помады и возвращался обратно за забытой заколкой. Во всём этом хаосе было что-то до смешного школьное и уютное, все готовились к завтрашнему романтическому празднику.

Парвати, которая всё это время возилась с упрямой застёжкой на серебряном браслете, вдруг сказала как бы между прочим:

— Кстати, вы уже знаете, что Уизли позвал Паркинсон?

Джинни медленно, очень медленно обернулась всем корпусом. Лаванда замерла и медленно опустила блеск для губ обратно на тумбочку. Гермиона ошарашенно моргнула, чувствуя, как её логический мир со свистом даёт очередную трещину.

— Прости, — Джинни неверяще уставилась на девушку. — Что ты сейчас сказала, Парвати?

— Рон идёт на бал с Пэнси Паркинсон, — повторила Парвати с неподдельным удовольствием человека, принёсшего новость, достойную как минимум трёх бурных пересказов в гостиной. — Я была уверена, что вы все в курсе.

— Нет, — выдохнула Гермиона.

— Абсолютно нет, — чеканно произнесла Джинни.

— Совершенно точно нет, — ошеломлённо добавила Лаванда.

Парвати самодовольно расправила складку на подоле миленького тёплого платья и легкомысленно пожала плечом.

— Ну, значит, теперь в курсе. Они вроде как нашли общий язык на зельеварении у Слизнорта, потом пару раз выходили вместе из класса, а сегодня я своими глазами видела, как Рон что-то ей сказал у движущихся лестниц, и она не выглядела так, будто хочет проклясть его на месте.

Джинни села на кровать так резко, будто ноги под ней внезапно решили выйти из состава организма.

— Нет, подождите. Рон и Пэнси? Это же… это как если бы Забини вдруг во всеуслышание объявил, что уходит в монастырь.

Гермиона, к своему собственному изумлению, не почувствовала ни привычного укола ревности, ни неловкости — ничего из того, что ещё месяц назад могло бы отозваться в груди тупой болью. Вместо этого её накрыло искреннее изумление.

— Я не понимаю, как это вообще могло произойти.

— Ничего не понимаю, — заторможенно отозвалась Лаванда. — Мы ведь так хорошо провели время на Рождество...

— Мой родной брат пригласил Пэнси Паркинсон, — медленно, по слогам повторила Джинни, находя этот факт абсолютно неприемлемым для вселенского порядка. — Это нужно как-то зафиксировать. Или сразу отправить сову маме. Нет, лучше не надо. Она этого просто не переживёт.

Гермиона всё ещё тщетно пыталась мысленно представить их рядом, но каждый раз натыкалась на образ чего-то столь же абсурдного, как попытка совместить тропическую грозу и хрупкий элитный фарфор.

— Может, это просто какая-то глупая шутка? — предположила она слабо.

— Если это шутка, — отозвалась Джинни, — то очень изощрённая и выполняемая с пугающей самоотдачей.

В этот момент в дверь спальни постучали. Все четверо одновременно повернули головы.

Лаванда, как самая театрально одарённая, первой прошипела:

— Если это Рон, я отказываюсь открывать. Я не готова смотреть ему в глаза.

Но это был не Рон. На пороге стоял Майкл Корнер — аккуратно причёсанный, слегка напряжённый и явно уже пожалевший о том, что вообще решился на этот подвиг. В руках он держал маленькую коробочку с засахаренными фиалками, что само по себе делало его вид ещё более безнадёжно официальным.

— Эм… Можно? Гермиона? — сказал он, заглянув внутрь.

Гермиона поднялась.

— Да?

Майкл чуть покраснел, но мужественно продолжил:

— Я хотел спросить… если ты ещё ни с кем не идёшь… может, мы могли бы пойти вместе?

Джинни издала очень тихий, но очень содержательный писк. Лаванда немедленно отвернулась к зеркалу, чтобы никто не видел, как она расползается в улыбке. Гермиона удивлённо уставилась на Майкла.

Он был ей смутно приятен: умный, вежливый, не слишком занудный, из Когтеврана, кажется, с хорошими оценками по чарам и привычкой всегда выглядеть так, будто вот-вот извинится за сам факт своего существования. Не тот человек, рядом с которым можно ожидать фейерверков, но и не тот, кто превращает вечер в катастрофу. А это, если подумать, уже немало!

— Да, — сказала она прежде, чем успела передумать. — Да, с удовольствием.

На лице Майкла проступило такое облегчение, будто он только что сдал особенно опасный экзамен. Он протянул ей коробочку с фиалками, и Гермиона, не удержавшись, улыбнулась чуть теплее.

— Спасибо.

— Тогда… увидимся завтра вечером?

— Увидимся.

Когда дверь за ним закрылась, Джинни повернулась к Гермионе.

— Ну надо же!

— Что? — спросила Гермиона, уже заранее понимая, что сейчас начнётся.

— Ничего, — с подчёркнутой невинностью протянула Джинни, заговорщически улыбаясь. — Просто у нас тут, оказывается, новая пара образовалась.

— Не начинай, Джинни.

— Я даже не начинала, — заверила её та. — Но, во-первых, Майкл Корнер — это очень неожиданно. Во-вторых, Рон и Пэнси всё ещё звучат как клинический бред сумасшедшего. А в-третьих… — она тепло улыбнулась, — я искренне рада, что ты сказала «да».

Гермиона на секунду опустила глаза на коробочку с засахаренными фиалками в своих руках.

И, к собственному очередному удивлению, поняла, что тоже рада.

* * *

Четырнадцатое февраля началось с того, что в Большом зале кто-то, по всей видимости, окончательно потерял чувство меры.

С заколдованного потолка медленно сыпались бледно-розовые лепестки, исчезавшие, не долетая до тарелок, над преподавательским столом парили золотые сердечки — слишком маленькие, чтобы быть угрожающими, но достаточно многочисленные, чтобы раздражать. По углам зала выстроились зачарованные вазы с цветами факультетов, и те выглядели так, будто каждый дом решил выразить в ботанике весь свой коллективный характер. Алые маки Гриффиндора вспыхивали на фоне старого камня почти дерзко, белые слизеринские лилии были безупречны до подозрительности, солнечные нарциссы Пуффендуя излучали упрямое добродушие, а ирисы Когтеврана выглядели просто и прелестно.

За завтраком на столы уже начали прилетать валентинки. Сначала по одной, потом по две, потом целыми стайками, как будто совы, домовые эльфы и сама школа сговорились устроить массовое эмоциональное нападение на ничего не подозревающих подростков. Лаванда получила сразу три и немедленно заявила, что это «не конкурс, но приятно», Джинни демонстративно отказалась открывать одну из своих при всех, чем немедленно разожгла ещё больший интерес со стороны окружающих, а Рон, обнаружив у себя крошечную открытку в форме сердца, прочёл первую строчку, побагровел до самых корней волос и молча сунул её в карман так быстро, будто искренне боялся, что текст успеет взорваться у него в руках.

Гермионе тоже пришло несколько валентинок. Одна — от Майкла, подписанная, аккуратная и вежливая. Ещё одна, по-видимому, от кого-то с Пуффендуя, потому что внутрь были приложены засушенные лепестки нарцисса и смутно-поэтическая фраза про зимний свет на книгах. Но третья открытка заставила её замереть. Она была совсем простой: светлый розовый картон, чуть шероховатый на ощупь, без блёсток, сердечек и прочей обязательной февральской сентиментальности. Внутри скрывалась только одна строчка, написанная ровным, незнакомым почерком:

Пусть твоя жизнь будет как лёгкое пёрышко.

Гермиона уставилась на эти слова так, будто от слишком пристального взгляда чернила могли ожить и выдать своего автора. Сердце сделало один очень болезненный удар, а потом забилось в диком, отчаянном ритме, отдаваясь в самых ушах. Она поспешно закрыла валентинку раньше, чем Джинни успела сунуть свой любопытный нос через её плечо.

— Что там?

— Ничего. Просто странная валентинка.

— Здесь всё сегодня странное, — заметила Джинни, поспешно пряча свои открытки обратно под край мантии подальше от чужих глаз.

К вечеру Хогвартс окончательно впал в цветочное безумие. Большой зал превратили во что-то среднее между огромной волшебной оранжереей и коллективной романтической фантазией людей, никогда в жизни не страдавших от чувства меры. Под заколдованным потолком плавали мягко светящиеся лепестки, каменные стены плотно оплели цветочные гирлянды, свечи в воздухе горели чуть приглушённее обычного, а у самого входа выросли четыре яркие арки факультетов. Студенты, разумеется, проходили через «свою» с таким величественным видом, будто это был не просто праздничный декор, а важный ритуал публичного самопредставления.

Майкл пришёл вовремя, явно полный решимости провести этот вечер достойно. Он был милым, внимательным, не слишком разговорчивым, но и не мучительно молчаливым. Они танцевали, говорили о чём-то необременительном и лёгком. Он рассказывал ей смешную историю про Флитвика и зачарованную гирлянду, которая целый день упорно пела любовные баллады на древнем гоблинском, и Гермиона изо всех сил пыталась присутствовать здесь, в моменте.

Но её взгляд то и дело предательски соскальзывал в одну и ту же сторону. На Малфоя.

Он пришёл с Асторией, разумеется. Они выглядели хорошо рядом друг с другом, и именно эта убийственная естественность делала их пару хуже бьющего во все глаза уличного фонаря для Гермионы. Астория в мягком, струящемся серебристом платье казалась почти светящейся среди слизеринских лилий. А Драко, весь в чёрном, с холодным блеском идеально уложенных волос и неизменной, безупречно прямой спиной, рядом с ней выглядел точно так, как, вероятно, должны выглядеть люди, о которых потом пишут в старых романах: красиво, дорого и с намёком на заранее приготовленное фамильное кольцо для предложения руки и сердца.

Они танцевали и, что было ещё более раздражающим, иногда смеялись. Гермиона просто не могла перестать смотреть. Каждый раз, когда музыка менялась и пары перестраивались, когда душный зал сдвигался под мягким светом сотен свечей и плавал в парящих лепестках, её взгляд всё равно находил Драко снова. Будто внутри неё был сломан какой-то внутренний компас, указывавший всегда только в одну сторону, даже если это направление не сулило ей абсолютно ничего хорошего.

И это было особенно странно потому, что на совместных уроках он теперь чаще всего терпеливо молчал. Не кусал привычными ядовитыми словами, как будто тот всплеск странных слов после урока зельеварения выжег из него всё лишнее и оставил после себя только тишину.

Когда Астория на время исчезла — её, кажется, перехватила Дафна у столов с прохладительными напитками, — Гермиона почти сразу увидела, что Малфой остался один у самого края зала, в полутени между каменной колонной и аркой из белых лилий. И в этот самый момент внутри неё вдруг щёлкнуло то самое безрассудно-глупое решение, которое всегда приходит на долю секунды раньше любого здравого смысла.

Она сама не до конца поняла, как уже шла к нему: только что она стояла среди музыки, яркого света и чужих громких разговоров, а в следующую секунду уже остановилась прямо перед ним, в полутени арки — слишком близко, чтобы сделать вид, будто это случайность.

Драко держал в руке бокал, и на его лице не отразилось ничего похожего на брезгливость. Он лишь на космической скорости перебирал в голове все мыслимые причины, по которым Гермиона могла подойти к нему посреди праздничного зала, и не находил ни одной, которая сулила бы ему хотя бы каплю спокойствия.

— Грейнджер. Чем обязан?

Она открыла рот и поняла, что совершенно не знает, с чего начать. Чего именно она хотела? Спросить, почему он внезапно перестал язвить на уроках? Почему в его честности что-то ранит её гораздо сильнее, чем в жестокости? Почему он вообще способен так мучительно легко выбивать у неё землю из-под ног одним только своим взглядом, где не было ни капли привычной язвительности?

Ничего из этого категорически не годилось, поэтому она выпалила первое, что пришло в её паникующую голову:

— Потанцуй со мной.

На долю секунды Драко замер, и этого короткого мгновения хватило, чтобы сердце у неё тут же сжалось от запоздалого ужаса: теперь он точно засмеётся. Спросит, не заблудилась ли великая гриффиндорская заучка в собственных мотивах и пространстве. Откажет ей так холодно и зло, что ей самой станет невыносимо неловко за этот глупый порыв.

Но он не усмехнулся. Малфой просто посмотрел на неё ещё секунду, не мигая, будто проверяя, не ослышался ли он в этом праздничном шуме. А потом медленно поставил свой бокал на каменный подоконник у колонны и тихо произнёс:

— Какая плохая, плохая идея, Грейнджер.

— Возможно, — Гермиона уже сама не понимала, откуда в ней берётся эта странная, граничащая с безумием смелость. — Но раз уж ты всё равно сейчас без пары...

Он глубоко вздохнул и молча протянул ей руку. Музыка в этот самый момент как раз сменилась на что-то медленное, тягучее и плавное. Она положила ладонь в его ладонь, и именно этого прикосновения, оказывается, ей совершенно не хватало, чтобы окончательно перестать мыслить связно. Последние остатки здравого смысла рассыпались сухим пеплом.

Драко повёл её в танце: уверенно, легко, так, будто её тело всегда и так знало, что делать рядом с ним. Будто между ними вопреки всему уже существовала какая-то мышечная память. Его ладонь легла ей на спину и слегка притянула к себе, сокращая расстояние до опасного предела. От этого мимолётного движения у Гермионы перехватило дыхание, а в ушах пульсировало лишь громогласное «бум-бум» её трепетавшего сердца.

Они молчали, и в этой тишине, заглушаемой лишь очередным глухим «бум», свечи, лепестки и смех вокруг вдруг отошли куда-то далеко. Как будто весь праздничный зал растворился и остался только их маленькое пространство под аркой из белых лилий.

— Ты не похожа на человека, который позвал меня танцевать просто ради светской вежливости, — тихо сказал он наконец.

— А ты не похож на человека, который вообще когда-либо согласился бы на что-то ради светской вежливости, Малфой.

Угол его рта едва заметно дёрнулся — это было почти улыбкой, мимолётной и непривычно мягкой.

— Так зачем, Грейнджер?

Гермиона подняла на него глаза, и в такой близи он выглядел ещё хуже: слишком красивым для человека, которого она все эти годы никак не могла окончательно разместить хоть в какой-нибудь одной понятной категории своего ума.

— Я не знаю, — правда сорвалась с её губ.

Он посмотрел на неё так, будто ждал другого ответа, но почему-то совершенно не выглядел разочарованным.

— Что ж, это хотя бы честно.

— В отличие от всего остального в твоей жизни? — тихо съязвила она, пытаясь защититься от его взгляда.

Он чуть крепче сжал пальцы у неё на спине. Совсем чуть-чуть, но этого мимолётного жеста хватило, чтобы её упрёк повис между ними осязаемым напряжением.

— Ты сама позвала меня танцевать, Грейнджер, — сказал он тихо, наклоняясь ближе к её уху, от чего по телу разбежались приятные разряды электричества. — Не порть момент допросом.

Они сделали ещё один медленный круг. Музыка текла плавно и мягко, и Гермиона с каким-то почти болезненным интересом ловила малейшие изменения в его лице, в интонациях голоса, в сводящих с ума движениях рук. Словно всё это могло наконец-то сложиться в один понятный ответ.

Но не складывалось.

Поэтому из неё снова предательски вылетело совершенно не то, что следовало говорить:

— Вы с Асторией отлично смотритесь вместе.

Вот теперь в его взгляде появилось то самое знакомое, какое-то почти смертельно усталое выражение.

— Да? — в коротком вопросе прозвучало столько скрытого сомнения, будто он ни на одну секунду не поверил её напускному дружелюбию.

— Да.

Она сама услышала, насколько фальшиво и неубедительно это прозвучало, но упрямство уже несло её дальше, заставляя переступать все границы приличий:

— И когда свадьба?

Малфой продолжал плавить её душу своими ледышками, привычно изучающе, пронизывая взглядом насквозь, словно читал её глупую ревность как раскрытую книгу. А потом внезапно, без малейшей злобы, резанул ей прямо по сердцу, проигнорировав вопрос:

— Астория и правда чудесная девушка.

В этот самый момент прямо рядом с ними появилась сама Гринграсс. Она подошла бесшумно, и её струящееся серебристое платье на секунду поймало мягкий свет свечей так ослепительно красиво, что Гермионе захотелось возненавидеть и его, и её, и эти чёртовы пафосные лилии, и весь этот безупречно романтичный вечер.

— Драко, — позвала Астория мягко. — Блейз тебя ищет. И, если честно, я не уверена, что хочу пережить ещё хотя бы минуту его общества без платной медицинской страховки.

Малфой перевёл взгляд на неё, и в лице его что-то едва заметно поменялось.

— Иду.

Астория только теперь посмотрела на Гермиону и вежливо, совершенно искренне кивнула. Гермиона кивнула в ответ почти машинально, чувствуя себя абсолютно чужой на этом празднике жизни.

Драко отпустил её руку не сразу. Он медлил, удерживая её ладонь на долю секунды позже, чем следовало бы по правилам этикета, а затем развернулся и ушёл с Асторией обратно в глубь гудящего зала.

Гермиона осталась стоять совершенно одна среди громкой музыки, белых лилий и падающих заколдованных лепестков. Она всё ещё отчётливо чувствовала на своей талии призрачное тепло его рук и отчаянно пыталась понять, почему из всей этой короткой, сумбурной сцены сильнее всего её ранит самая простая и, по всей видимости, абсолютно честная фраза: Астория и правда чудесная девушка.