Дигидрогена монооксид (гет)

Ужин порадовал Кабуто и Сакуру приятным разнообразием. Запасы с тёплого лета, соленья, сушёные травки и корешки, даже немного мяса — после скудной походной пищи это оказалось небывалой роскошью. Ели они вместе со всеми в Храме Забвения, куда на ужин собиралась половина деревни, притаскивали циновки и низкие столики, а затем уносили. Порции пищи всем выдавались небольшие, но вполне сытные — в богатстве деревня не купалась, но и не бедствовала.

Теперь у Кабуто было больше времени, чтобы рассмотреть храм изнутри. Жители изрядно потрудились, украшая его: первое впечатление о нём, как о пустом помещении, в которое иногда заносят мебель, оказалось обманчивое. Деревянные балки были украшены причудливым орнаментом и даже цветные стёкла в окнах были подобраны специальным образом, чтобы получался узор. О назначении символов Кабуто мог только догадываться, но, вероятно, в Храме проводили далеко не только ужины.

За столами непрерывно звучал гул голосов, но усталый Кабуто воспринимал его как шум, не вслушиваясь в каждый разговор по отдельности. Обсуждали удачную охоту, вышивку, грядущую свадьбу, младенцев, простуду и погоду — ничего, на что следовало бы обратить внимание. С каким бы недоверием он бы не относился к словам Ичиро о том, что в отличие от остального мира деревня живёт мирно, ни от кого он не услышал ни грубого слова, ни обвинений. Да и им, гостям деревни, особенно не докучали. Они сидели рядом с Ичиро, почти во главе большого стола, слева расположилась Азуми, а напротив сидело двое мужчин — отец и сын. Те охотно рассказывали о быте деревни, взамен расспрашивая о том, что происходит там, за горами. Жители могли сколько угодно утверждать, что бежали от остального мира, но тяга к нему не угасала. К тому же, несмотря на все старания, автономно деревня до сих пор не существовала — изредка они всё равно спускались с гор и обменивали товары с жителями низин. В такую поездку когда-то и поехал муж Ичиро, когда они встретились.

Радовало то, что никто до сих пор не предлагал принять Джашина как своего бога и посвятить ему всю жизнь. Краткую молитву произнесла вначале трапезы Ичиро, все, кроме Сакуры и Кабуто, хором её повторили — на этом и закончили. Пока что это была наименее навязчивая религия из всех, с чем сталкивался Кабуто. Он был так настроен на то, что ему начнут внушать всякое, что почти расстроился и с воодушевлением принялся за расспросы.

— А ритуалы у вас есть? Или только молитвы перед едой? — с искренним интересом спросил он у сидевших напротив мужчин.

Наивно было бы ожидать, что те, не задумываясь, скажут что-то вроде: «Да, конечно, мы убиваем всех путников во славу Джашина». Но если подвох, который Кабуто так старательно искал в этой деревни, всё же крылся в нюансах веры, те могли хотя бы замяться и уйти от ответа. Вместо этого старший широко улыбнулся и принялся во всех подробностях перечислять, что именно и как они делают. Танцы по весне, специальная ритуальная еда, обряд бракосочетания… Это не напоминало ничего конкретного, скорее походило на смесь всевозможных религий, и это делало джашинизм — Кабуто решил пока что звать это так — искусственным. Он выглядел так, будто кто-то изобрёл джашинизм, объединив всё, что ему нравилось, украв по одной-двум деталькам из того, что уже существовало.

— Если вы останетесь у нас на подольше, то сможете увидеть обряд Соприкосновения, — сказал замкнутый парень, когда его отец замолчал. — Это очень красивый ритуал, который проводится дважды в месяц, в новолуние и полнолуние.

— И что же там происходит?

Кабуто торопливо считал, пытаясь вспомнить, в каком положении находится луна. С вечной облачностью гор сделать это было не так-то просто. Вроде бы полнолуние как раз было… вчера?

— Очищение, — глаза парня благоговейно блестели в тусклом свете свечей. — Даже отказавшись от зла мира, уединившись здесь, мы всё равно подвержены порочному воздействию человечной природы. Соприкосновение необходимо нам, чтобы сохранять гармонию.

Ни слова о том, что из себя Соприкосновение представляет на самом деле, впрочем, Кабуто изначально ни на что не надеялся. Быть может, им и дадут посмотреть, когда они обживутся в деревне, но сейчас на словах никто не станет объяснять им, непосвящённым, подобные тонкости. Если полнолуние прошло только что, новолуния им ждать две недели.

— А обряд похорон у вас есть? — вмешалась в разговор всё это время молчавшая Сакура.

Весь ужин она выглядела мрачной, без аппетита ковыряла еду в тарелке и почти не поднимала взгляда. Кабуто же переживал, что не может здесь и сейчас узнать, что произошло. Будет лучше, если они поговорят наедине — с этой мыслью он заставил себя сосредотачиваться на нужном окружении.

Теперь же, когда она задала столь бестактный вопрос, стало ясно — дело было вовсе не в плохом настроении. Такой он её уже видел и не раз, когда они разрабатывали Улучшенный Геном, а до этого экспериментировали с ящерками. Сакура, вероятно, поняла что-то, что ещё не понял Кабуто, и теперь собиралась проверить свою теорию. Кабуто лишь надеялся, что это не будет стоить им жизней.

— Нет. Человеческое угасание не должно становиться предметом общего внимания, — быстро сказала Ичиро, вмешиваясь в разговор.

Угасание, ещё более деликатный эвфемизм, ну надо же. Сакура меж тем продолжала провокацию:

— Но ведь люди всё равно умирают, а вы хороните тела, не так ли?

Она говорила тихо, так, чтобы слышали только соседи — она смотрела на их реакцию — и Ичиро. Те изучали содержимое пустых тарелок

— Я не хочу об этом говорить, — поджала губы Ичиро. — Наша деревня — обитель жизни, а не… того, что ей противоположно.

Итак, слово «смерть» в деревне однозначно было под запретом. Сакура не стала продолжать нарываться, а лишь задумчиво кивнула, а затем, поклонившись, встала из-за стола.

— Благодарю за трапезу и приятную беседу, — она отвесила в сторону Ичиро лёгкий поклон. — И прошу прощения, если обидела необдуманными словами — во мне говорит усталость, так что, пожалуй, я отправлюсь отдыхать в дом.

Кабуто из вежливости посидел с Ичиро ещё несколько минут, еле сдерживаясь, чтобы не броситься за Сакурой, а затем точно также вежливо покинул Храм Забвения.

— Нам надо поговорить, — они сказали это одновременно, едва Кабуто зашёл в их пыльный домик, и рассмеялись от того, как ладно это прозвучало.

— Давай сначала ты, — предложил Кабуто. То, что хотел обсудить он, могло подождать. — Что ты заметила?

— Помимо того, что у них нет кладбища? Ну, это мелочь, они могут хоронить людей и в горах или сжигать — это бы не так настораживало, если бы не тот труп, который мы видели.

— Он может быть связан с Соприкосновением. Я так понял, оно было вчера, и тогда же он погиб — совпадение ли?

— Не знаю. Я заметила ещё кое-что важное: за ужином были семьи — мужчины, женщины, их дети… Но не старики. Никого старше шестидесяти.

Так вот что беспокоило Сакуру. Кабуто на это внимание не обратил: он привык к скрытым деревням, где дожить до шестидесяти было невероятным успехом, поскольку все жители так или иначе были связаны с войной и наёмничеством. Но эта деревня позиционировала себя мирной — так где старики? Не могла жизнь в горах быть настолько сурова, чтобы ни один не дожил до почтенных лет.

— Жизнь в горах тяжела. Быть может, тех, кто не может её сносить, отправляют обратно в низины? — сказал Кабуто и тотчас понял, что сморозил чушь. Не будет никто уходить из места, в котором провёл жизнь, только потому, что ноги ходят уже не так хорошо.

А вот Сакуре мысль показалась разумной:

— Хочешь сказать, они настолько боятся смерти, что не хотят её видеть? Прогоняют отцов и матерей, чтобы не скорбеть по ним?

Это было странно даже для Кабуто: если человек дорог, с ним хочется проводить как можно больше времени, если же безразличен — тем более, зачем гнать? Сколько бы ни было часов отведено, разве можно лишать себя значительной его части только из-за страха смерти?

Но он рассуждал не так, как люди тайной деревни. Они запретили смерть. Они даже не говорили о ней, не думали, изо всех сил делая вид, что её нет. Это было куда важнее, чем лишние дни с близкими людьми.

— Правду нам раскроют только на Соприкосновении, но у меня есть идея, как узнать что-то интересное уже сейчас, — Сакура вытащила из кармана компас для поиска чакры. — Я не могу никак понять, почему он не работает. Ичиро утверждает, что здесь все — обычные люди, но я не могу в это поверить. Не потому, что недооцениваю их возможности, но если бы я была сильным шиноби, желающим скрыться, то здесь бы я и затаилась — в месте, где никто не знает о том, как работает чакра. Может быть, так прячется сам Джашин. Так что в ближайшие часы я планирую изготовить и принять зелье для повышения сенсорных способностей.

— Нет, — категорично отрезал Кабуто. — Это плохой план.

Зелье для повышения сенсорных способностей не требовало ни сложных ингредиентов, ни времени, ни особых умений — все заготовки уже были у них на руках. Причина, по которой его нечасто использовали шиноби, заключалась в огромном списке побочных эффектов и опасностей. По сути, это было сильнейшее психотропное зелье, малейшее превышение дозы которого было опасно для жизни. Намного проще было найти сенсора, чем решиться пить такое. К тому же, в реальной войне смысла от зелья было ещё меньше — тот, кто его использовал, потом долго приходил в себя и защищаться не мог.

— Часть опасностей связана с перепадами чакры, а её я контролирую лучше, чем кто-либо ещё, — уверенно заявила Сакура. — А на тебя оно не подействует — тело воспримет как яд и выведет до того, как действие проявится. Ну, поваляюсь я ночь с мигренью — зато мы, может быть, узнаем, в чём тут дело. Лучше так, чем получить кинжал в шею от какого-нибудь тайного шиноби, о существовании которого мы не подозреваем.

Кабуто тяжело вздохнул. То, как вела себя Сакура, и было причиной, по которой он хотел с ней поговорить. Этот разговор назревал ещё давно, с момента встречи с Саем. Тогда Сакура вела себя безрассудно, но Кабуто списал это на усталость и страх. И вот она вновь дерзила Ичиро. Кабуто не был против грубости, тем более той, что не распространялась на него самого, но такое поведение было совсем не свойственно Сакуре, так что оправдывать её изменениями после смерти он больше не мог. А в совокупности с тем, что происходило до этого и тем, как она хладнокровно предлагала рискнуть жизнью сейчас…

— Если тебе надоела жизнь, так и скажи. Есть более красивые способы убиться, чем пить всякую дрянь.

— Не надо меня недооценивать, — беспечно отмахнулась Сакура.

Что там она говорила буквально недавно о том, что не стремится к смерти? Сакура обманывала либо его, либо, что вероятнее, себя саму.

— Мне не нравится то, что с тобой происходит в последнее время. Ты словно пытаешься бороться со всем миром сразу. Это заведомо проигрышно — он сожрёт тебя и не подавится.

Сакура слегка привстала, чтобы заглянуть ему в глаза — жёлтые, со змеиными зрачками, он так и не стал маскировать их, поскольку не видел смысла делать это в деревне, где его принимали и таким.

— Не указывай мне, что делать, — прошипела она. — Я уже не та тринадцатилетняя девчонка, которой пришла к Орочимару. Я могла вернуться в Коноху после его смерти, но не стала. И поскольку я здесь, а не в деревне, позволь мне вести себя соответственно.

Хуже было бы только если бы Сакура ещё и намекнула, что Коноху она променяла на Кабуто. Разумеется, была ещё угроза со стороны Данзо, но она могла придумать, как её избежать, сразу запросить покровительства у той же Пятой Хокаге, шантажировать Данзо солидным компроматом — что угодно, она достаточно сильно скучала по друзьям, чтобы придумать план по возвращению. Вместо этого она осталась с Кабуто, и он готов был многое сделать для неё за эту жертву, но знать, что она всё ещё тоскует по дому, было больно.

Сакура, не так умело, как когда-то он, примеряла на себя новую маску, училась изображать из себя холодную, саркастичную девушку без привязанностей и слабостей. Она привыкала быть не собой, и Кабуто, который собой и вовсе никогда не был, пугало это больше всего.

— Давай как-нибудь обойдёмся без зелья, — умоляюще протянул он.

Бесполезно. Сакура огрызнулась:

— Можешь не помогать мне, я вполне в состоянии приготовить его сама, если тебе так не нравится моя затея.

Разумеется, Кабуто помог. Он проконтролировал, чтобы все ингредиенты находились в идеальной пропорции, жидкости было ровно столько, сколько надо, с точностью до миллилитра, а пламя свечи не нагрело пробирку выше нужной температуры. Происходящее всё ещё было невероятной глупостью: пусть даже где-то прятался шиноби — каковы шансы, что Сакура его увидит? Но подстраховать её он был обязан.

— Ну что, за нас, — Сакура изобразила движение, как если бы звенела пробиркой о бокалы на каком-нибудь застолье и выпила содержимое одним глотком.

Она тут же пошатнулась, но Кабуто с готовностью подставил плечо, и она опёрлась на него, сдерживая тошноту. Действие зелья было практически мгновенным, но и силы оно забирало быстро.

— Ты уже что-то видишь? — осторожно спросил Кабуто.

Сакура хрипло рассмеялась.

— Тебя, например. Ты очень… забавно выглядишь вот так. В тебе бурлит столько чакры от разных геномов — ты ведь знал, что она совсем не сочетается между собой? Как клубое разноцветных ниток, запутавшихся между собой. Совершенный хаос. Это как влить человеку неподходящую ему группу крови. Даже клетки твоего погибшего господина не сильно исправили эти обстоятельства.

— Насколько всё серьёзно? — голос Кабуто дрогнул. Он-то думал, что пережил момент получения геномов, значит, и дальше всё будет хорошо — выходит, что ошибался.

— Не знаю. А ещё внутри тебя смешная оболочка, — Сакура хихикнула. — Чёрная и совершенно пустая, что это вообще такое?

Сам Кабуто с этим не сталкивался, но ранее читал, что воздействие зелья отчасти схоже с опьянением. Будет славно, если на утро Сакура не вспомнит ни слова из того, что произнесла, а желательно, и весь эффект забудет. Ни к чему ей знать о сокрытом в нём Зецу, да и тревожиться из-за Улучшенных Геномов он лучше будет в одиночку.

— Кроме меня что-нибудь интересное видишь? — он слегка потряс её, вынуждая перевести взгляд.

— Тут красиво, оказывается. Всё светится мягко-мягко золотистым теплом. Всё — и воздух, и деревянные доски, и циновки… Пойдём гулять?

Что бы ни считала Сакура в трезвом состоянии, сейчас решал Кабуто, и выпускать наружу её в таком виде он не собирался. Тем более, что она добилась-таки своего — одной фразой она ответила Кабуто на многие вопросы. Поиски людей с чакрой были бы бесцельными и в лучшем случае бесполезными.

— Нет, уже поздно. Давай лучше ляжем спать, — нежно произнёс Кабуто, аккуратно направляя Сакуру по направлению к мягким циновкам. — А утром обязательно пойдём гулять и ты на всех посмотришь.

Утром действие зелья должно было давно закончиться, но Сакура легко могла это не вспомнить.

— Не хочу спать, — мотнула головой Сакура, остановившись в шаге от постели. — Мне наконец-то хорошо. Когда мир такой яркий, тоска отступает.

— Тоска? — переспросил Кабуто. — Значит, обычно ты чувствуешь… тоску?

Сакура громко всхлипнула. Её лицо покраснело, то ли от зелья, то ли от переполнявших её эмоций. Обычно она была куда более сдержанна — привыкла за время жизни в убежище, что любую её эмоцию смогут обернуть против неё. Отчасти в этом был виноват и сам Кабуто.

— Я хочу домой, — она разрыдалась как ребёнок. — К маме, папе, Ино, Наруто — ко всем. Чтобы меня не считали предательницей, чтобы меня простили, чтобы я снова была там, но это невозможно…

— Я могу помочь тебе вернуться в Коноху, — как бы больно ни было это говорить, Кабуто всегда думал о такой возможности. Его существование не должно было делать Сакуру несчастной.

— Но я хочу, чтобы при этом ты был со мной, — покачала головой Сакура. — Мне кажется, я схожу с ума. Я не могу бросить тебя — тогда я с ума сойду от вины. Но каждый день я просыпаюсь с мыслью, что, может быть, вовсе не вернусь домой…

— Вернёшься, — пообещал Кабуто. — Вернёшься.

Это успокоило Сакуру, она позволила уложить себя, а затем убаюкать. Кабуто опустился рядом с ней на пол, так, чтобы она могла положить голову ему на колени, чем она охотно воспользовалась. Прикосновения успокаивали, хотелось, чтобы это продолжалось вечно, однако…

Кабуто совершенно справедливо считал себя ужасным человеком по меркам общепринятой морали, но после всего, что сказала ему предельно откровенная Сакура, он не мог дальше растворяться в её тепле. Фактически, именно его существование делало её несчастной — не будь его, она бы давно вернулась в Коноху. И что бы ей сказали? До совершеннолетия оставалось несколько месяцев, смягчающие обстоятельства имелись, ценные знания и умения — тоже. Без него у Сакуры были все шансы. Ему с ней было хорошо, но и без неё он не пропадёт.

Мысли о собственных желаниях, целях и личности были абстрактны и эфемерны, а Сакура, срывающаяся от тоски по дому, была здесь, лежала у него на коленях. Решение следовало принимать здесь и сейчас.

Наутро Сакура, как того и ожидалось, ничего не помнила. У неё болела голова и настроение было скверное, но она тотчас заулыбалась, стоило Кабуто признать:

— Ты смогла выяснить кое-что важное.

— И что же?

— Твой компас не работал потому, что это место — не только деревня, но и близлежащие земли — всё пропитано чакрой. Её немного, но она повсюду.

Сакура должна была читать о подобных аномалиях. Обычно они возникали в местах, где жили животные, которых потом призывали шиноби. Не было известно, дело было в том, что животные в подобных местах обретали сознание или же в том, что изначально разумные животные стремились к таким местам. Чакра питала их, придавала им сил, она была для них также естественна, как вода и воздух. Это, естественно, влияло и на здоровье: даже самые тяжёлые болезни порой исцелялись, стоило человеку прожить неделю-другую в наполненных чакрой долинах или пещерах.

Очевидно, такие места чрезвычайно ценились — за их нахождение могли дать внушительную сумму золотых монет, а могли и убить, как ненужного свидетеля. Потом велись войны, заключались и расторгались союзы, места разрушали и восстанавливали. Да только вот незадача — шиноби так рьяно использовали чакру, что вскоре от неё и вовсе ничего не оставалось. В тайной деревне таких проблем не возникало. Могла ли чакра омолаживать? Неужели поэтому не было стариков…?

— Должно быть, Орочимару поэтому когда-то построил рядом убежище. Да, оно вдали от людей, добираться до сюда — та ещё морока, но потенциал для изучения огромный, — заметила Сакура. — Но почему он ушёл?

Теперь к самым очевидным причинам вроде изоляции базы прибавлялась ещё одна — конфликт с деревней или её покровителем. Едва ли господин Орочимару мог проиграть в подобном столкновении, но он предпочитал избегать конфликтов, победа в которых не давала ему ровным счётом ничего. У деревни не было ни ценных свитков, ни людей с интересными Улучшенными Геномами.

Была у Кабуто одна очевидная идея, связанная с несколькими деталями из прошлого и того, что он знал о местах скопления чакры, но Сакуре о ней он говорить не стал. С этим он должен был разобраться сам — с неё сталось бы рвануть вперёд, не думая о рисках, а дело выходило ещё более опасное, чем ему казалось на первый взгляд.

Следующие три дня они провели в деревне, никуда оттуда не выходя — снаружи бушевала сильнейшая метель, и даже их низину слегка запорошило снежком. Тем не менее, здесь всё ещё было куда теплее, чем в горах.

Завтракали они у себя — им приносила еду Азуми, а ужинали со всеми в храме — такова была традиция. Чтобы не бездельничать и не затруднять своим содержанием деревню, Кабуто и Сакура целыми днями проводили за помощью жителями: Сакура привычно ушла на свою любимую кухню, а Кабуто шнырял то тут, то там, делая ту мелкую работёнку, которую могли дать убийце-шпиону-предателю без какого-либо опыта деревенской жизни и соответственных умений. Подобное времяпрепровождение отлично помогало им собирать сплетни и формировать впечатление о деревне, заводить знакомых и производить приятное впечатление. Впрочем, в лекари они не совались — для этого требовалось доверие, которое им пока заслужить не удалось.

Сакура подружилась с Азуми, но как — это оставалось для Кабуто долгое время загадкой. К нему девочка относилась настороженно и глядела в пол, лишь бы не встречаться с ним взглядом. К Сакуре с первого же дня девочка тянулась, хоть по-прежнему была немногословна, но когда Кабуто напрямую спросил у той о причинах, та почему-то смутилась:

— Азуми — сирота, Ичиро для неё — строгая наставница, но материнских чувств к ней она не испытывает. Не думаю, что может после смерти Таро. Остальные жители держатся от неё в стороне, вот она и льнёт ко мне — единственной, кто относится к ней без предубеждений.

— А я? Что со мной не так? — Кабуто не понимал, почему Сакуре так неловко об этом говорить.

Вместо ответа Сакура коснулась пальцами его щеки, и хоть сделала она это так нежно и ласково, как только могла, теперь настала пора краснеть уже Кабуто. Ну да, чешуйки на его лице выглядели не слишком привлекательно, но он почти забыл об этом, поскольку остальные жители деревни, даже дети, на них никак не реагировали. При знакомстве Азуми таращилась на них, но он думал, что дело только в любопытстве.

— Моя внешность пугает её? — уточнил Кабуто.

Азуми была не из пугливых. Она в одиночку ходила в пределах деревни в кромешной тьме и вьюге, а когда как-то раз из-под шкафа в их комнате вдруг выскочил огромный рыжий таракан, она, не раздумывая, бросила в него сапог и угодила прямо в цель. Он и правда так жутко выглядел или у Азуми была причина его опасаться?

— Не обижайся на неё за это, — попросила Сакура, но Кабуто только фыркнул. Обижаться? Он что, маленький ребёнок? Раньше его недолюбливали за излишнюю заурядность, в кои-то веки его избегали из-за особенности.

О традициях, забавных деталях и особенностях они узнали немало, а вот полезного — в сущности, ничего. Им не давал покоя найденный в горах труп, но говорить о нём было бесполезно, как и о всём, что хотя бы косвенно было связано со смертью. Знать о неестественной и невероятно подозрительной гибели человека, но не иметь возможности поговорить об этом было как не замечать слона в комнате, и это изматывало Кабуто. Как его за каких-то несколько дней достало это тошнотворно-комфортное, излишне правильное общество, боявшееся слов!

Как и тогда, в оазисе, он оказался в месте, ценности которого он не мог принять. Как и тогда, он не мог не отметить их сплочённости, не оценить того, как вопреки всем трудностям, они поддерживали друг друга, помогали, сопереживали. И тем острее ощущалось одиночество — в месте, где он единственный, не считая Сакуры, был не своим.

Так он осознал свою первую ценность, ту самую аксиому, от которой следовало строить всё остальное.

«Я не хочу быть один».

Это не означало страх отшельничества. По шпионским делам Кабуто успел пообщаться с огромным количеством людей, и единицы из них относились к нему без предвзятости, скрытой или явной неприязни и недоверия, впрочем, последнее было вполне заслуженно. Он мог по пальцам пересчитать тех, с кем бы хотел находиться рядом. От чужих людей он уставал, и быть с ними больше положенного значило напрасно тратить свою жизнь на мучения.

Вторая аксиома была менее очевидной.

«Мне нравится этот мир».

Она пришла внезапно, в день, когда метель закончилась, а над низиной раскинулось бескрайнее голубое небо. Разом как-то вспомнились все мелочи, случившиеся за их маленькое путешествие — игра в снежки, шершавая кора дерева, уютный треск костра. Это была своеобразное развитие прежнего «Я не хочу умирать», но теперь в этом было больше смысла. Он хотел жить, потому что ему это нравилось, а не потому что это было обычным животным инстинктом. И, пожалуй, поэтому же он хотел изучать мир, погружаться во все его тонкости, делать его лучше. Смешно, услышали бы о последнем те же шиноби из Корня, покрутили бы пальцем у виска, сказали бы, мол, совсем скатился последователь Орочимару, вот-вот в монастырь уйдёт грехи искупать.

И были бы совершенно неправы. Господину Орочимару полное игнорирование общепринятой морали никак не мешало любить мир. Тот, кого зовут плохим человеком вовсе необязательно творит исключительно зло, жутко хохоча и приплясывая на месте. Он может как не делать добро, так и жертвовать собой ради других ежедневно. Ему достаточно раз оступиться и оказаться обречённым на порицание общества.

Теоретически, скольких младенцев надо было бы спасти змеиному саннину, чтобы скомпенсировать те десятки, которые погибли в результате его научных изысканий? Такого числа не существовало в людском сознании, а значит, желание совершенствовать мир нисколько не искупало Кабуто ни в его собственных, ни в чужих глазах.

А должно ли было искупать? Он не сожалел и не гордился своим прошлым, оно было таким, каким было, а единственное, на что он мог влиять — на настоящее. И в последнюю очередь его интересовало чужое мнение об его поступках.

Третий, последний штрих, с надеждой на продолжение: «А быть может, пока мой смысл жизни в том, чтобы искать его? То, что сделает всё остальное незначительным.»

Нефрит у народа пустынь. Джашин у тайной деревни. Наука господина Орочимару. Каждый человек сам искал свой путь и веру, но именно благодаря этим дням в тайной деревне Кабуто понял, насколько эти два понятия схожи. Сколько бы он ни был бесконечно далёк от идеи отрицания смерти, одно то, что какие-то люди объединились в общем стремлении строить жизнь отличную от той, к которой привык остальной мир, восхищало.

— Эй, ты идёшь? — окликнула его Сакура, отрывая от размышлений.

Кабуто не успел сделать и шага в её сторону, как получил снежком в плечо — казалось, та разучилась ждать его спокойно, и только ждала повода, чтобы засыпать его снегом. От сумрачного настроения, в котором она пребывала в их первый день в деревне, не осталось и следа. Сакура то ли вовсе выбросила из головы мысли о Конохе, то ли сосредоточилась но настоящем. Её разговоры с Ичиро и остальными жителями больше не были провокационными, и любую информацию она пыталась разузнать деликатно и аккуратно. Впрочем, Кабуто прекрасно понимал, что это не значило, что он может не думать об её тоске по дому. Даже если сама себе она успешно внушила, что о Конохе не стоит и вспоминать, он-то знал, как её это тяготит.

Они наконец-то выбрались из тайной деревни, чтобы всё же добраться до заброшенного убежища. По схематичным картам, которые всучила им Ичиро, они выяснили, что оно находилось в половине дня пути от деревни. Местные о нём знали, но разумно предпочитали не соваться в тёмный лаз, доверху напиханный ловушками от незваных гостей. Само по себе убежище Кабуто уже и не было настолько нужным, но раз уж изначально конечной точкой их маршрута было оно, было принято решение до туда дойти.

Они шли без приключений, настолько спокойно, что уже это заставило их заподозрить неладное. Свежий снег занёс следы — те, что они оставили на входе в деревню, в том числе, однако им удалось заметить маленькие отметины от птичьих лапок и следы покрупнее — Кабуто определил их как заячьи, но не был в этом уверен. Он бы не удивился, живи в этих горах какая-нибудь диковинная зверушка, о существовании которой он не знал. Да и его познания в охоте оставляли желать лучшего — он привык выслеживать людей, а не животных.

— Гляди, — Сакура указала на сугроб по левую сторону от них. — А это что за след? Похоже на змею.

По сугробу проходила длинная тонкая полоска, ровная, без отпечатков лап, словно что-то долго волокли по снегу.

— Ты же знаешь, змеи спят зимой, — Кабуто снисходительно улыбнулся, стараясь выглядеть спокойно. Сакура не должна была знать о тревоге, пожирающей его изнутри. Это не должно было быть то, о чём он подумал. — Похоже на ветку или кусок наста. Так бывает — веточка, должно быть, упала, а затем её потащило ветром, вот и получился такой змеиный след.

Сакура быстро переключила своё внимание на что-то ещё и они пошли дальше, а Кабуто всё старался унять бешено колотящееся сердце. Кое-что сходилось, опасно сходилось, и верить в это не хотелось.

Убежище разочаровало их заваленным входом. Немного поковыряв камни магией земли, Сакура бросила эту бесполезную затею.

— Тут же есть запасной вход? Должен быть, в жизни не поверю, что Орочимару ничего подобного не предусмотрел.

Они потратили ещё час на поиск тайного хода, только чтобы обнаружить, что тот затоплен — точнее, забит льдом. За годы земля просела и убежище залило водой подземных рек — даже если бы они сумели пробиться сквозь камни, едва ли там осталось хоть что-то ценное.

Но ведь господин не мог устроить убежище в таком небезопасном месте! Он должен был всё просчитать, реки были далеко, если только их русла не изменили специально и… Искать запасной вход с самого начала было бесполезной идеей. Завал не был похож на последствия случайного камнепада. Господин Орочимару или некто, пришедший после него — уж не Джашин ли? — уничтожил всё, что оставалось от убежища.

Возвращались они разочарованными и усталыми. Они целый день убили ни на что, но искать виновника их беды было бессмысленно — не существовало способа даже установить, как давно было разрушено убежище.

— Выходит, хорошо, что мы нашли тайную деревню, — вздыхала Сакура. — Иначе бы наш поход был бы совсем уж бессмысленным.

Кабуто шёл молча, пальцами сминая и разминая в кармане находку, сделанную у убежища. Сакуре о ней он не сказал — как и обо всём остальном, что заметил за этот день.

— Как думаешь, это Джашин — человек? — задала Сакура вопрос, который они уже не раз обсуждали.

— Без понятия, — солгал Кабуто.

Всё-то он знал, и это было не его достижением. К правде его подводили аккуратно, вначале намёками, теперь — явным жестом. Находка не была оплошностью, она была обращением к нему. Те, кто её оставили, хотели связаться с ним, но никак не с Сакурой. Да он и сам бы им не позволил — хватит ей уже рисковать жизнью.

Три аксиомы. На осознание столь элементарных истин Кабуто всё равно понадобилось время, и его подарила Сакура. Настала пора возвращать долги.

Когда они тогда встретились с Саем на пути к убежищу, он передал ему ещё одно письмо. Сакуре он, естественно, об этом не сказал, но подготовлено оно было заранее, всё, что требовалось — впихнуть его в листы с информацией об Акацуки. Письма Сакура могли не дойти до адресатов — их могли перехватить агенты Корня. Но сообщено Кабуто было адресовано самому Данзо, а значит, перехватывать было некому.

«Вам стоит знать, что я не считаю вас врагом — то есть, не ненавижу, не хочу отомстить или добиться вашей смерти. Не думаю, что это что-то меняет — будь у вас возможность, вы бы с превеликим удовольствием избавились и от меня, и от Сакуры, так что речь пойдёт исключительно о ней. Я надеюсь, однажды Сакура Харуно вернётся в Коноху, и вы не станете ей мешать. Потому что ей выгодно молчать, но и вам тоже проще сделать вид, что ничего не произошло — поскольку если уж я вас всё-таки возненавижу, то сделаю вашу жизнь адом. Я знаю куда больше, чем она.

Я не прошу вас о прощении и снисхождении, но если Сакура окажется в Конохе одна, не спешите устранять свидетельницу. В конце концов, проще всего будет избавиться от нас разом, и её можно будет использовать как наживку, чтобы заманить в ловушку и убить меня.

Взывая к вашей прагматичности, Кабуто».

Это письмо едва ли могло спасти жизнь Сакуре, но отсрочку должно было обеспечить. Сакура в Конохе Данзо не более чем раздражала — кто бы поверил девчонке без доказательств на руках, сбежавшей ко врагу? Мёртвая Сакура доставляла куда больше проблем, чем молчащая и где-нибудь в заточении. Последнее не устраивало Кабуто, но было меньшим из зол.

Когда они вернулись и легли спать, Кабуто оставил ещё одно письмо, на этот раз Сакуре. Оно было коротким, но над каждым словом он думал очень долго:

«Прости, что ухожу, не предупредив. Я не разгадал до конца деревню — оставляю её тебе, однако, боюсь, я знаю, кто такой Джашин. На встречу с ним я и направляюсь — он намекнул, что хочет поговорить только со мной и едва ли захочет, чтобы ты о нём знала.

ВАЖНО: Если я не вернусь — уходи ДО обряда Соприкосновения. Не знаю, что это, но предчувствия у меня самые худшие. Пока он не произошёл, в деревне ты в большей безопасности, чем где-либо ещё, но, прошу — беги без меня, беги, не оглядываясь, но не оставайся на обряд. Возвращайся в Коноху — хватит тебе уже бегать от своих же.

Надеюсь, ты не сильно сердишься, Кабуто».

Он ушёл из деревни тихо, как будто на его плече сидела ящерка, а сам он сливался с миром. Однако можно было бы обойтись и без таких предосторожностей — вход деревни никто не охранял, жители беспечно разошлись по домам на ночь. Они знали — случись что, их защитит Джашин. И были правы.

Кабуто достал из кармана найденную рядом с убежищем вещицу, чтобы наконец-то рассмотреть её внимательней. Месяц сквозь облака светил тускло, но освещения хватило, чтобы засеребрилась, заблестела у него в руке змеиная кожа.