Это семейное (джен)

Назвать последовавшие за этим дни суматошными — значит сильно преуменьшить.

Первой реакцией Ангелы становится проверка: насколько вообще правдиво это утверждение. Зачем кому-то лгать о том, что её лицензию приостановили, не пытаясь при этом тут же навязать какое-нибудь «решение», она понятия не имеет; но поднимать шум из-за того, чего, возможно, и вовсе не было, было бы неловко до стыда.

Увы, уведомление, сообщающее о приостановке её лицензии на время текущего расследования касательно её работы в «Overwatch», оказывается удручающе подлинным во всём, что в нём сказано.

То, что поначалу кажется ей простой формальностью медицинской комиссии, очень быстро оборачивается лишь одной гранью куда более крупного дела — её настоящего уголовного преследования (даже двух!) в рамках общего расследования деятельности «Overwatch», мало чем отличающегося от того, которому подвергся отец. Приостановка, как ей объясняют после её стремительного визита в кантональное бюро сертификации (где, впрочем, её встречает не столь стремительное ожидание), мера стандартная при обвинениях во врачебной халатности.

Поэтому к вечеру Ангела уже хотя бы отчасти готова к визиту двух дяденек в форме, постучавших в дверь с ордером на арест, и это не сваливается на неё как снег на голову. Должна ли она впечатлиться скоростью, с которой сработала медицинская комиссия, или, наоборот, задуматься о расторопности полиции, размышлять об этом Ангеле сейчас решительно не хочется.

Ей зачитывают права и дают несколько минут собраться. Столь короткое предупреждение оставляет ровно один возможный план действий.

— Арестовали? — усталый голос мамы поначалу звучит рассеянно, но, когда смысл слов с задержкой доходит до неё, в нём проступает тревога. — За что?

Обвинения, насколько Ангела способна вычленить суть, сводятся к якобы ненадлежащему обращению с господином Шимадой в её бытность его хирургом как во время, так и после операции, спасшей ему жизнь; а также к предположительно незаконным экспериментам над ним и над Миной Ляо. И всё это, конечно же, увязано с ещё одним «якобы»: программой суперсолдат «Overwatch».

Чушь, вся до последнего слова. Особенно часть про суперсолдат. Да, в организации их хватало, и да, она действительно участвовала в создании двоих таких, ровно в том же смысле, в каком мать, родившая ребёнка, который потом станет военным, «создаёт ребёнка-солдата». Господин Шимада с его выдающейся физикой мог бы найти себя в десятке профессий. То, что он предпочёл связать жизнь с «Overwatch» — не её достижение, ровно так же, как не заслуга акушерки то, кем станет в жизни принятый ею младенец. Мисс Вивиан, в свою очередь, уже была агентом, и уже была серьёзно модифицирована целым набором несовершенных протезов, функционирование которых мешало ей в гражданской жизни. Тот факт, что её решения этих проблем сделали ту лучше как солдата — пусть и не случайно, поскольку Ангела учитывала её род занятий, — был того же порядка, что и отбор эмбрионов по выгодным признакам у будущих детей. Высокий рост даёт преимущества не только в баскетболе — Бригитта не даст соврать.

Обвинения в халатности не менее надуманные. Насколько известно публике, все её исследования велись открыто, а эксперименты проходили надлежащие согласования. Случай Гэндзи Шимады был экстренным; и если первичная процедура сорвалась из-за экспериментального характера применённой технологии, то дальнейшие её усилия дали замену, превосходящую здоровый оригинал — не говоря уже о том, что ей изначально дали «в починку».

Впрочем, сейчас это всё не имеет значения.

— Наверное, потому что это «Overwatch», — она устало вздыхает. — Они говорят «халатность», но... Слушай, можешь найти адвоката, который вытащил папу из тюрьмы? Он ведь знает, что делать, да?

— ...Да. Я... я приеду завтра, — Ангела слышит, как мама сникает на том конце провода, просто произнося эти слова.

— Со мной всё будет хорошо, — подчёркивает Ангела. Её семья вернулась домой только сегодня утром, и хотя присутствие мамы очень бы помогло разгрести этот бардак, они ездили в Швецию не просто так. И, что важнее, мама уже не молода. Как и отец. Им нужно хотя бы несколько дней, чтобы прийти в себя после такого месяца. Она справится сама.

В конце концов оба родителя (отец подключается к разговору где-то на середине) уступают и соглашаются остаться дома хотя бы до ответа адвоката. Если уж ни для чего другого, то хотя бы ради одной ночи нормального сна. На данный момент этого достаточно, тем более что реального способа удержать их от приезда у Ангелы всё равно нет.

До полицейского участка ехать недолго, но даже несмотря на то, что полицейские обходятся с ней вежливо — не надевают наручники, не позволяют себе никакой грубости и даже не касаются её, — заключение в тесном автозаке, который по факту является клеткой на колёсах, приятным не назовешь. Пусть это всего каких-то двенадцать минут, но к моменту, когда её наконец выпускают из машины, Ангеле кажется, что она готова вылезти из собственной кожи.

Облегчение длится считанные мгновения, ровно до окончания оформления, после которого её запирают за дверью из оргстекла в камере временного содержания. Ждать до утра. С полумягким матрасом и туалетом... раковиной... некоей штуковиной, а ещё узким окном, разбавляющим бежевую монотонность. От одного вида этой комнаты у Ангелы напрягаются крылья, те сжимаются пружиной. Жалкая камера, впрочем, оставляет хотя бы немного пространства между двумя «удобствами», и Ангела немедленно находит ему применение: она неустанно меряет шагами всё доступное место — три шага в одну сторону, разворот, те же три шага обратно. Это хоть какое-то занятие; по крайней мере, благодаря этому она едва удерживается от того, чтобы вырвать кран пальцами без ногтей, когда в очередной раз не может унять зуд, распускающийся под кожей жарким цветком.

Сколько времени проходит таким образом, Ангела не знает. Счёт ускользает каждые несколько десятков разворотов, а сколько раз сбивался сам счёт — она тоже не помнит. Постепенно вместо цифр у неё в голове остаётся только навязчивое жужжание в ушах, заглушающее любые мысли, которые пытаются зацепиться. Она настолько поглощена процессом, что офицер, которого она замечает по ту сторону двери на очередном развороте, возникает словно из воздуха, без звука и признаков приближения.

Ей говорят, что её ждёт адвокат, выводят из одной маленькой комнаты и заводят в другую ещё меньшую. За столом действительно сидит мужчина в костюме. Её оставляют с ним наедине.

— Который час? — первое, что она спрашивает у некоего господина Кьярелло при знакомстве.

По словам адвоката, сам арест вовсе не повод для паники. Утром её допросят в его присутствии, и в течение суток после этого её почти наверняка отпустят на время дальнейшего разбирательства. Если, конечно, последующие судебные решения не установят иного, чего он и намерен не допустить.

— Но об этом поговорим подробнее, когда вы выйдете отсюда. Сейчас сосредоточимся на завтрашнем дне.

Она рассказывает свою версию: операция, перегрев, а затем те отчаянные меры, на которые её вынудили пойти обстоятельства с господином Шимадой, опуская лишь те немногие детали, что необходимы ради собственной безопасности. Следом идёт история директора Ляо. О предполагаемой программе суперсолдат ей сказать нечего, по той причине, что её не существовало.

— Но суперсолдат вы всё же создавали?

— Я создавала суперлюдей, — подчёркивает Ангела часть про людей. — А «солдаты» — это уже вытекающее.

Через час, получив представление о том, чего ожидать и что говорить на утреннем слушании, Ангела возвращается в камеру на ночь с заверением адвоката, что очень скоро она снова станет свободной женщиной.

Только легче от этого не становится, не в эти часы между «сейчас» и «тогда».

Ночь проходит беспокойно: почти всё время она меряет шагами жалкую длину камеры, прерываясь лишь на короткие моменты затишья, когда зуд становится слишком невыносимым, чтобы его игнорировать. Тогда Ангела проводит зубами по коже на руках в поисках облегчения, с разной степенью успеха. Свет за дверью в коридоре через какое-то время гаснет, давая понять — по крайней мере, она так предполагает, — что пора спать. Достижение на порядок более трудное здесь, чем в стенах собственной квартиры. Там хотя бы есть выключатель, чтобы покончить с темнотой.

Время от времени офицер делает обход, но, кроме того первого раза, когда он задержался у её двери и они некоторое время молча смотрели друг на друга, прежде чем Ангела возобновила ходьбу, больше он её не беспокоит, оставляя наедине с мыслями.

Какая пустая трата времени, всё это. Если полиции так уж необходимо задавать свои бессмысленные вопросы, она могла бы ответить дома, без всего этого театра и ожидания. Ещё лучше, пусть бы они просто делали свою работу как следует: это неизбежно привело бы их к выводу, что она чиста от всех обвинений, и они передали бы результаты в Министерство здравоохранения, чтобы те отменили свое дурацкое решение о приостановке лицензии. Прямо сейчас она должна обзванивать всех людей с хоть каким-то влиянием и начинать спасение Афины. Вместо этого она сидит в кутузке, пока прокурор соизволит проснуться и позавтракать. Могли бы, по крайней мере, арестовать её в более разумное время, тогда всё можно было бы закончить быстрее. Ангела, как мало кто другой, знает цену времени; и хоть она не станет с уверенностью утверждать, что её время — самое ценное на Земле, сомнений нет: оно где-то в верхнем процентиле. Факт остаётся фактом: однажды, спустя годы, какая-нибудь несчастная душа — да не одна, а многие — погибнет из‑за задержки длиной в один день.

Дел всегда так много. И с каждым годом скорее больше, чем меньше. Раньше ей казалось, что по мере продвижения исследований требования её работы будут постепенно снижаться. В конце концов, когда на столе лежит всё время мира, что может помешать достижению всех целей?

Оказывается, куда больше, чем она думала.

Ляо больше нет. Или практически нет без «Overwatch», который смазывал механизмы, даже если то, что осталось от её тела, найдут. Исследования, которые Ляо позволила Ангеле вести, к счастью, в безопасности на её собственных носителях, но Ангеле нужен был ещё год-два работы с этой женщиной, чтобы довести дело до плодотворного завершения; и текущая задержка лишь отодвигает планы дальше. Даже когда она снова сможет проводить испытания на людях, пройдёт время, прежде чем удастся найти новую тестовую платформу — новое тело или другого пациента в коме, отвечающего параметрам так, как отвечала Ляо. Уверенно организовать всё это в условиях секретности будет той ещё головной болью; а ведь она думала, что оставила эти проблемы позади благодаря негласной поддержке Моррисона. Сейчас же его смерть всё усложняет до предела.

Даже если всё сложится удачно, даже если власти одумаются и дадут ей вернуться к работе с непривычной оперативностью, всё равно пройдут месяцы, прежде чем она снова займётся УПСМН. Месяцы задержки, которые спустя годы обернутся миллионами смертей, которых можно было бы избежать, внедри она свою технологию быстрее; а дальнейшие последствия и вовсе невозможно просчитать. И это лишь первое препятствие из целого множества.

Её исследовательская группа, пусть и не была незаменимой, всё же помогала, и вклад каждого участника был заметен. Да, она сделала большую часть работы сама, но даже та пятая часть, которую брали на себя остальные — это пятая часть, которую ей не пришлось тратить из собственного времени, приближая проект к завершению. Что с ними стало? Месяц — Ангела знает это с интимным пониманием — долгий срок, чтобы сидеть без дела. Разлетелись ли они по ветру в её отсутствие? Или, может быть, подхватили её работу там, где она остановилась? А может, они сталкиваются с теми же бедами, что и она: подозреваемые в вымышленном преступлении в обречённом деле, лишённые возможности творить добро бездушными спицами в колёсах бюрократии? Или, решив, что она мертва, они просто пошли дальше? Устрашённые собственным несовершенством перед лицом её великого труда?

Как бы то ни было, они вернутся к ней достаточно скоро. Какая ещё работа может сравниться с тем, чтобы сбросить оковы смерти, особенно если им самим удастся извлечь из этого выгоду? Если они нашли другую работу за это время, она просто заставит их вернуться, как только снова развернёт лабораторию. Найти подходящий персонал и обучить его обращаться с её технологиями так, как это умели её подчинённые в «Overwatch», займёт месяцы и вдобавок рассеет её внимание. Когда каждый день измеряется жизнями, ни одно количество этих жизней не является ничтожным.

Но превыше всего оставался вопрос с Афиной. Она даже не может сказать, насколько дольше затянется её работа без ИИ, не говоря уже о том, сколько усилий потребуется, чтобы её починить. Пройдёт немало времени, прежде чем она сможет вернуться к медицинским нанотехнологиям; в этот период она сосредоточит усилия на восстановлении своего партнёра по исследованиям. Но когда этот момент настанет, ей предстоит сделать выбор, последствия которого она с трудом способна предсказать. Продолжать ли работу над Афиной в надежде, что вложенное время окупится, когда она вернётся к нанитам? Или отложить проект до тех пор, пока не будет достигнуто бессмертие? Второе кажется безопасным выбором. Простая калькуляция. Да, отсутствие ИИ значительно растянет сроки, но сейчас Ангела даже не представляет, с чего начинать починку. Решение может найтись за год — и тогда оно того стоит, — но может понадобиться и два. Или четыре. Или больше. При правильном хранении Афина спокойно подождёт своей очереди хоть десять лет без малейшего риска для своей личности. Людей, которые могут сказать о себе то же самое, Ангела пересчитает по пальцам одной руки.

И всё же вот она, сомневается в том, что должно быть очевидным.

Многие сказали бы, что опираться на ИИ ни что иное как костыль. Таких Ангела спросила бы: а обувь это тоже костыль, раз мы полагаемся на неё при ходьбе? Да, можно обойтись и без неё, но есть причина, по которой никто так не делает, если есть средства этого избежать. Когда-то помощь ИИ была куда распространённее, ещё до войны; в десятилетия между их изобретением и Восстанием машин почти все области науки не столько двигались вперёд, сколько выстреливали как из пушки. Афина даже не специализированный исследовательский ИИ, а использование её уже приблизило Ангелу к цели на годы вперёд. Каково это было бы, думает она, иметь под рукой программу-бога как у исследователей былых времен? Могла бы её лаборатория сейчас быть такой же полной чудес, как кладовка Дяди? Вся мировая наука, все её взаимосвязи, все возможные решения — разве это был «костыль», полагаться на инструмент, способный сделать то, чего не сделает никакой мозг, каким бы гениальным ни был его владелец?

Резкий выдох прорывается сквозь зубы, затуманивая оргстекло, к которому она прислонила лоб. Прежде всего было глупостью дать ИИ такую власть над собой, ошибкой, за которую человечество уже заплатило слишком дорого. Её изобретение — единственное, которое нужно человечеству, чтобы подняться на прежде немыслимые высоты. Ну и что, если на это уйдёт сто лет вместо десяти? Ну и что, если тысяча? Когда все станут бессмертными, какая разница? Технологическая сингулярность равносильно сделке с дьяволом. Короткое прикосновение к ней, которого достигло человечество, перекроило весь мир за чуть больше чем десятилетие, а затем едва не уничтожило его за половину этого времени; восстановление же обещает затянуться как минимум до конца века.

У прогресса нет чит-кодов. Золотой век, который затмит все прочие, должен быть создан их собственными усилиями, и когда эти усилия перестанут упираться в смерть, они наконец смогут пустить в дело всё, что человечество способно дать, вместо того чтобы искать обходные пути. Когда впереди распахнётся вечность, не будет нужды спешить к её концу. Какое это будет облегчение — знать, что ничьи жизни не зависят от того, сократит ли она свой визит в Стокгольм.

Когда-нибудь. Но не сейчас.

И пока ещё не время решать, на чём должен лежать всё её внимание. Без подопытного и действующей лицензии — чтобы либо найти его, либо экспериментировать, — её медицинские исследования на время застопорены, а значит, у неё есть достаточно времени посвятить себя восстановлению Афины. Когда этот срок выйдет, она сможет принять куда более информированное решение, чем сейчас. Тогда она его и примет. А пока все усилия должны быть направлены на получение частей её ИИ.

Она стукается лбом о прозрачную преграду между собой и своей задачей — раз, другой, ещё несколько, — а затем снова начинает мерить шагами камеру. Ей нужно просто дождаться утра. Просто этого утра. Это пустяк. Она уже ждала месяц.

* * *

Ещё несколько тысяч разворотов спустя, после того как в узком окошке показался солнечный свет, Ангеле приносят завтрак — две сырные булочки и кофе, в который сахара трагически не доложили, — а вскоре сообщают и о предстоящем допросе. Она приводит себя в максимально приличный вид, насколько позволяют спартанские условия, и её ведут в комнату чуть побольше всех тех, с которыми ей уже «посчастливилось» познакомиться за время пребывания здесь. Там её адвокат уже ждёт, чтобы дать последние наставления, прежде чем к ним присоединится прокурор.

Следующие часы... изматывают. И прежде всего её терпение.

Первая заминка возникает почти сразу, когда мужчина, ведущий допрос, перечисляет предъявленные ей обвинения. В частности, пункт о её якобы участии в той несуществующей незаконной программе суперсолдат.

— Никакой программы суперсолдат не было, — перебивает она, уже сытая по горло этим бредом.

— А как же Гэндзи Шимада?

— А что он? — она бросает взгляд на господина Кьярелло. Тот едва заметно кивает: он проинструктировал её давать ровно ту информацию, о которой спрашивают, и ни слова больше.

— Разве он не был суперсолдатом?

— Я знаю, что после операции он стал агентом, но это всё, что мне известно.

Мужчина перебирает стопку бумаг, заранее разложенных на столе, и наконец кладёт перед ней пачку страниц толщиной с небольшую повесть.

— Это ваш отчёт?

Она неторопливо пролистывает документ, где подробно расписаны функции синтетического тела господина Шимады, и в итоге приходит к выводу, что никаких расхождений с тем, что она ещё помнит (пусть и всё более смутно), там нет.

— В таком случае, какова была цель дать Гэндзи Шимаде тело, способное в двадцать раз превосходить его прежнюю силу, если не для того, чтобы сделать его суперсолдатом?

Ангеле требуется несколько секунд, чтобы переварить вопрос, и ещё несколько чтобы подобрать ответ, который не прозвучит издевательски.

— Чтобы сделать его сильнее? — «ну офигеть не встать».

— А зачем было делать его сильнее?

— Чтобы улучшить качество его жизни, — «а для чего ещё?».

— Путём повышения физических возможностей в двадцать раз? — лицо у мужчины остаётся профессионально нейтральным, однако голос звучит без особого восхищения.

Ну честное слово.

— Здоровое и сильное тело даёт преимущества не только в солдатском деле, — объясняет она. — Моей целью было предоставить пациенту как можно больше вариантов выбора в будущем.

Допрос ещё некоторое время продолжается в том же духе. Совершенная бессмысленность вопросов даже немного успокаивает натянутые нервы Ангелы. В основном от неё требуют лишь подтвердить или опровергнуть то или иное утверждение, притом многие из них сделаны другими агентами, и все, как по кругу, возвращаются к безумной идее программы суперсолдат.

Резкий поворот к теме её якобы незаконных экспериментов воспринимается почти как облегчение.

— Решение применить экспериментальное лечение было принято командиром, — ну, технически. Адвокат рядом настоял на такой формулировке.

— Решение, которое он принял по вашей рекомендации.

— Решение, которое он принял, когда узнал о шансах мисс Ляо прийти в себя иным способом. Которые, между прочим, были нулевыми и становились только хуже, чем дольше она оставалась без моего лечения.

— Несанкционированное лечение.

— Лечение, санкционированное командиром Моррисоном в рамках полномочий, предоставленных ему как командиру «Overwatch» в чрезвычайной ситуации, — перебивает господин Кьярелло.

— В материалах нет упоминания о том, что состояние мисс Ляо внезапно ухудшилось настолько, чтобы требовать экстренных действий. Почему?

— Оно не было внезапным, — Ангела качает головой. — Согласно медицинскому консенсусу, чем дольше пациент находится в коме, тем ниже шанс, что он очнётся. Решение предпринять какие-либо действия при отсутствии признаков восстановления всегда будет произвольным по определению. Но оно всё равно должно быть принято.

— То есть вы отрицаете, что повлияли на решение командира Моррисона?

— Единственное, как я повлияла на его решение, это представила ему лучший из доступных практических вариантов.

Наконец — неизбежно — они переходят к вопросу о господине Шимаде напрямую.

— Решение использовать экспериментальную версию вашей нанотехнологии во время операции господина Шимады тоже принимал командир?

— По сути, да.

— Поясните.

— Командир велел мне использовать все инструменты, которыми я располагаю. Из них синтетический вариант моих нанитов давал наилучшие шансы на успех, о чём я неоднократно его информировала, — и о чём он должен был помнить в тот роковой день.

— Успех по каким критериям? Согласно мнению медицинских экспертов, участвовавших в разборе случая, можно было применить ряд других, более безопасных решений, притом большинство на основе вашей же утверждённой технологии.

Безопасных, ну да, ну да! До чего же бессмысленно жестоко. Даже если учитывать досадную накладку с потерей тела господином Шимадой, её лечение его исправило — и, по правде, сделало лучше оригинала, — за долю того времени, которое потребовалось бы любому другому методу, чтобы мужчина хотя бы смог сесть самостоятельно. Не говоря уж о какой‑то независимости и о боли, через которую ему пришлось бы пройти, чтобы эту независимость вернуть.

Тоже, блин, эксперты.

— Оставить человека инвалидом на месяцы или годы — это не успех, когда доступно решение, позволяющее исправить повреждения немедленно.

— За исключением того, что выбранное лечение усугубило повреждения, разве нет?

Она снова смотрит на адвоката. При подготовке он придумал целый ряд ответов на этот самый вопрос, но ни один из них не ложился ей на язык правильно, заставляя Ангелу всю ночь искать нужные слова.

— Оно сработало так, как было задумано, — наконец решает она, игнорируя острый взгляд со стороны. — Возможность перегрева не была учтена, это не проблема самой технологии.

— Значит, человеческая ошибка?

— Недосмотр на этапе испытаний, — уточняет она. — Он был исправлен сразу после операции. Как и нанесенный ущерб.

Вскоре после этого совещание сворачивают. Прокурор объявляет, что к концу дня — то есть примерно через шесть часов — она будет уведомлена о решении касательно её дальнейшего содержания под стражей, и уходит, оставляя Ангелу наедине с адвокатом.

— Вам следовало придерживаться версии про человеческую ошибку, — вздыхает тот. Усталость сквозит в каждом его движении теперь, когда допрос наконец закончился. — «Человеческая ошибка» — это просто. А теперь они могут попытаться квалифицировать это как создание угрозы по неосторожности из-за использования плохо протестированной технологии.

— Ошибки не было, — ощетинивается Ангела, списывая замечание мужчины на его утомление. — Я сделала всё правильно, исходя из информации, доступной мне в то время.

— Вы сделали то, что сделали, выполняя приказы начальства, — возражает он, тоже начиная собирать вещи. — Придерживайтесь этого, и всё будет в порядке. А пока сидите тише воды ниже травы. Если кто-то спросит, молчите. Нам нужно начинать готовить дело к суду. Я заскочу завтра... В восемнадцать ноль-ноль подойдёт?

Его уверенность не беспочвенна. Спустя всего несколько тысяч кругов по камере Ангелу действительно выпускают из клетки с назначенной датой суда и подпиской о невыезде из страны на время разбирательства. В общем и целом, почти целый день потрачен впустую.

Этого достаточно, чтобы вогнать кого угодно в скверное настроение.

И потому, какая удача, найти знакомое лицо, ожидающее её в вестибюле, чтобы поднять ей дух.

— Райнхардт? — Ангела замирает на месте, напрочь забыв о попытках привести в порядок сальные волосы. Да и зачем она старалась: объятие одной рукой, которым её накрывают, полностью поглощает её и уничтожает тот скромный прогресс, которого она достигла.

— Рад тебя видеть! — грохочет он в своей манере. — И в добром здравии. Я, знаешь ли, волновался.

— ...Я в порядке, — выдавливает она, высвободившись. — Что ты здесь делаешь? Разве ты не был в Египте?

Был, разве нет? Навещал дочь покойного капитана Амари. Они ни разу не разговаривали, но Ангела издалека знала об этой женщине — тогда ещё девчонке — с тех пор, как видела её слоняющейся по территории штаба верхом на крепких плечах господина Райнхардта. Не такая уж редкая картина; как она узнала слишком поздно, мужчина катал на себе любого ребёнка, которому хватало смелости попросить. В последний раз Ангела видела её на похоронах матери той. Сходство, вспоминает она, было поразительным, особенно с Амари с тех старых военных плакатов.

— Это было месяц назад, — а, точно. — Я вернулся, как только услышал об атаке. Хотя толку от меня было немного, — голос мужчины становится тише. Не совсем мрачным. И не совсем таким, чтобы Ангела могла подобрать определение. — Я задержался на пару недель, а потом уехал обратно в Германию. Меня даже не вызывали на допрос.

— Уверяю тебя, ты ничего там не пропустил.

Взрыв хохота разрывает воздух словно раскат грома, а следом по её спине прилетает хлопок, едва ли менее громовой; Ангела аж спотыкается вперёд. И испытывает некоторое злорадство, когда, удержавшись на ногах, видит, как крестоносец растирает ладонь, ударившись о её выступающий позвоночник.

— Вижу, мы зря волновались! — объявляет он на весь мир с широкой ухмылкой. — Ну, пойдём. Нужно закинуть в тебя нормальной еды. Я здесь не бывал, но сомневаюсь, что в этих стенах тебя кормили ресторанными блюдами.

Хотя на самом деле тюремная еда показалась ей вполне сносной, Ангела не протестует, когда мужчина ведет их в супермаркет, где принимается наполнять корзину продуктами для своего фирменного мясного рулета.

По дороге к её квартире крылья её чешутся всю дорогу, подмывая расправить их и выскочить из автобуса на ближайшей остановке. Как бы ни был велик соблазн, это было бы исключительно грубо по отношению к старому герою, составляющему ей компанию, каким бы душным ни был этот якобы кондиционированный автобус.

— А, — восклицает она у подъезда, с тревогой поглядывая на изношенные суставы крестоносца. — Я, эм-м... кажется, оставила ключи в участке. Но у меня всегда открыт балкон, я же обычно просто прилетаю! Секунду, я тебя впущу.

Мгновение спустя Ангела приземляется на балконе и выуживает ключи от своей — очень даже запертой — двери, прежде чем швырнуть связку в прикроватную тумбочку до тех пор, пока не придется их оттуда доставать. Она проверяет Афину и свою ванну, а затем наконец нажимает кнопку домофона, впуская ожидающего внизу мужчину.

— Ну а если серьёзно, как ты? — спрашивает он снова, когда они приступают к позднему ужину.

— Нормально. Правда, — она повторяет свой предыдущий ответ, добавляя к нему: — Не на своём месте, наверное. Я сегодня должна была работать.

— Нельзя работать всё время.

Он не может, то есть. Он и остальное человечество. Ей самой, может, и нужен перерыв тут и там, чтобы прочистить голову от накопившегося мусора, но в остальном...?

— И всё же работа никогда не заканчивается, — возражает она, рассеянно размышляя, как выглядел бы мир, где это не так. Скорее всего, им бы управляли ИИ, так что начало так себе. — Казалось бы: теперь, когда я практически безработная, дел должно стать меньше, а не больше.

— Знакомо, — посмеивается он, принимаясь резать мясо за неимением мясорубки.

Даже несмотря на зуд у основания её черепа, подгоняющий её свернуть всё поскорее и наверстать время, потерянное в изоляторе, ужин, который она представляла короткой встречей, чтобы узнать новости, в итоге затягивается, захваченный заразительным энтузиазмом господина Райнхардта. Они поддерживали связь — более или менее — с момента его ухода из «Overwatch», но их отношения всегда держались на дружбе мужчины с её родителями, и перестав вращаться в одних кругах, они неизбежно отдалились. Слышать о его подвигах из вторых рук — совсем не то же самое, что слушать их в исполнении самого автора. Страсть крестоносца к рассказчичеству не угасла с возрастом, и даже такая обыденность, как его возвращение в Европу, превращается в грандиозную сагу, когда её излагает он:

— Это Торбьорн мне сказал, — плетёт он нить истории. — Я разрешаю ночные звонки только нескольким людям, так что, когда проснулся, сразу понял, что-то случилось. Но даже тогда я не мог ожидать чего-то подобного! Дословно его помню: «На Цюрих напали. Штаб уничтожен. Ангела не отвечает. Джек тоже. И Габриэль.»

Ангела вспоминает те ранние часы своего погребения, когда далёкий звук рингтона уверял её, что наверху мир продолжает жить, и тихонько мычит, чтобы он продолжал.

— Забавно, — говорит он дальше. — Это ведь далеко не первый раз в жизни, когда я слышал похожие новости. Чаще всего я ничего не могу сделать. Но даже понимая это, я ненавижу оставаться в неведении. Твой отец однажды решил не будить меня, когда на другом конце света разразился кризис, с которым я никак не мог помочь. Кажется, я никогда не был на него так зол, как на следующее утро.

Она может его понять. Хотя, будучи врачом, она видит заметную разницу между тем, что они способны и обязаны делать после катастрофы. Показательный пример — атака, отправившая Мину Ляо в кому.

— Стыдно признаться, но я был куда менее оптимистичен насчёт твоих шансов, чем Торбьорн или Ингрид. Да что там, даже чем юная Бригитта! Они ни на минуту не переставали верить, что ты там, жива, и ждёшь нас. Я поначалу тоже был с ними в этой вере, но шли дни...

— Люди обычно не выживают дольше нескольких дней в таких условиях, — она пожимает плечами, избавляя старого героя от неловкости. — Если не завалы, то удушье; если не оно, то переохлаждение; если не оно — обезвоживание, или шок, или другие травмы. Разумно предположить, что мне не могло так повезти, чтобы ни одно из этих условий не стало проблемой.

Вопрос времени. В мире, который она построит, в заголовки будут попадать мёртвые, а не живые.

— У меня такое чувство, что тут сыграла роль не одна только удача, — фыркает мужчина, и на губах у него играет дразнящая полуулыбка.

Широкая улыбка озаряет лицо Ангелы при этих словах:

— Передумал насчёт моего лечения?

Это весело. В последнее время веселья у неё было мало, и она полагает, что в ближайшем будущем его тоже будет немного. Помня об этом, Ангела отбрасывает сдержанность и решает посвятить вечер вещам совершенно неважным, разве что позвонить родителям и сообщить о последних событиях. Звонок, который она планировала уложить в пару минут, заканчивается только через несколько часов, превратившись во что-то совсем иное, стоило ей включить громкую связь ради господина Райнхардта. Завтра она возьмётся за работу всерьёз, а сегодня может потакать желанию стареющего героя побыть в компании, а заодно и тревогам родителей. В конце концов, возможно, это последняя такая спокойная ночь на какое-то время.

Её предсказание, к несчастью, оказывается абсолютно точным.

Бесконечный поток дел обрушивается на неё следующим утром и не иссякает неделями. С любой отдельной проблемой она бы справилась играючи, но вместе они захватывают её время так плотно, что Ангеле с трудом удаётся удерживать всё под контролем. Будь у неё была потребность спать, она, вероятно, вообще не нашла бы на всё время!

Работа по восстановлению данных продолжается при любой возможности — чаще всего глубокой ночью, когда большинство потенциальных отвлекающих факторов спят или находится в таком состоянии, что оставляют людей в покое в такие часы. Ирония в том, что первый раз, когда она всё-таки умудряется поспать с момента возвращения из больницы, приходится на середину дня, и сон прерывается одним из ежедневных родительских звонков. Но на её работоспособности это не сказывается. Часа в неделю, кажется, вполне достаточно, чтобы оставаться в строю, хотя она берёт за правило добавлять ещё час для верности, чтобы избежать даже намёка на проблемы. Что забавно: когда-то она переживала, хватит ли ей двух часов в сутки.

Вскоре Ангела приобретает несколько накопителей данных, которые затем забивает до отказа одним и тем же содержимым в одной и той же структуре, после чего подвергает диски ярости своего молотка для отбивания мяса. Это, может, и не совсем имитирует повреждения от взрыва, но об этом можно будет побеспокоиться, когда она найдёт способ справляться с повреждениями более простой природы.

Как она и предсказывала, собрать чип, сломанный надвое, едва ли составляет проблему. Как и перенести набор восстановленных чипов на свежую кремниевую матрицу памяти. Данные, разумеется, сильно повреждены, но оказываются в основном подлежащими восстановлению. Это хорошее начало, доказывающее, как минимум, что её идея действительно жизнеспособна.

Вот только — как она тоже предсказывала — простое смешивание обломков сразу повышает сложность задачи на порядок. С некоторыми улучшениями в коде наниты состыковывают сломанные чипы с минимальными затруднениями. А вот подобрать, какие именно восстановленные чипы когда-то составляли единую матрицу в целой куче таких же, пока что выходит лишь методом проб и ошибок. Само по себе это было бы невероятно нудной задачей, но выполнимой. В сочетании же с потерей данных и искажениями вдоль линий разлома это становится серьёзной проблемой уже на ранней стадии. Совершенно нереализуемо применить такой подход к миллиону чипов, ждущих под завалами, многие фрагменты которых не будут совпадать ни с чем другим из-за полученных повреждений — даже в космических масштабах времени.

Но начало положено.

Точно так же её приготовления к суду ощущаются как вырывание зубов. В то время как она намеревалась настаивать на своей невиновности, адвокат упирается: защиту нужно строить на том факте, что как хирург она имела полное право принимать те решения, которые приняла. Что касается обвинений в незаконных экспериментах — это нормально, и более того, правда. Однако, даже если этого бы хватило, чтобы отбиться от обвинений в халатности, это вряд ли успокоит её будущих пациентов. Нет. Ради блага её исследований обвинение в халатности должно быть оспорено полностью и окончательно. В этом пункте она не может уступить, даже если так было бы проще. В конце концов господин Кьярелло сдаётся, хотя эта уступка стоит им ещё нескольких часов, потраченных на проработку точного нарратива, которого они будут придерживаться.

Важнее всего остаётся вопрос восстановления связей с контактами, как она и собиралась сделать до ареста. С кем-то проще: например, с контактами в СМИ, чьи номера достаточно найти в интернете. Кого-то она находит, закопавшись глубоко в прошлое своей электронной почты. Других вытягивает через тех людей, до кого удалось дозвониться. И всё равно остаётся немалое количество тех, кому приходится просто отправить письмо с запросом.

Отклик... хуже, чем она надеялась.

Хотя она и не ожидала, что бывшие коллеги бросят всё по щелчку пальцев ради неё, впечатляющий объём мычания и увиливаний, с которым она сталкивается в ответ на такую мелочь, как просьба замолвить за неё словечко, ну, к этому она не готовилась. Лучшее, что она получает в последующие дни, это вялые обещания «посмотреть, что можно сделать», словно закинуть её идею нужным людям это какой-то непосильный труд.

Её команда особенно разочаровывает, пусть и не по своей вине. По их словам, она не единственная, чьё время тратится впустую из-за бессмысленных обвинений, вынуждающих медицинские власти в их юрисдикциях приостанавливать лицензии. Они даже не все остались в Европе: двое дали показания и вернулись домой. Оставшиеся, по крайней мере, проявляют осторожный интерес к перспективе найти новую работу, не требующую медицинских корочек, пока суть да дело. Хотя само по себе это мало поможет получить работу в ООН.

Но это нормально. Не идеально, но и не катастрофа. Она всегда работала в темпе, за которым никто из них не поспевал. И хотя было бы неплохо спихнуть часть нудной работы на других, это также избавит её от необходимости придумывать причину, почему она настаивает на разработке метода восстановления сломанного «железа» до рабочего состояния, вместо того чтобы просто пересобрать перемешанные данные. Синтетический мозг — это одно. Компьютеры — другое. Её люди это прекрасно знают.

Ни отец, ни Райнхардт тоже не предлагают ничего стоящего. На Райнхардта она особо и не надеялась, учитывая его положение после принудительной отставки, но то, что отец не смог убедить никого в её правоте, разочаровывает. Хотя, если подумать, это, пожалуй, неудивительно, учитывая его решительное дистанцирование от оружейного сектора после войны.

Другие агенты «Overwatch» оказываются столь же жалкими в плане пользы: все, до кого она может добраться, сами находятся под тем или иным расследованием и не обладают влиянием, чтобы уделить часть её своим просьбам. Кроме того, никто толком не знает, кто теперь вообще руководит организацией — и имеет ли это значение, учитывая её фактический развал. Технически мисс Вивиан должна, по крайней мере, фигурировать среди кандидатов с правом голоса, учитывая её высокую должность до Инцидента. Но при звонке женщина весьма грубо рекомендует Ангеле бросить любые дела, связанные с «Overwatch». Мойра, со своей стороны, просто смеётся — Ангела, кажется, впервые слышала, как та смеётся. Помимо типично резкого отказа, она, вероятно, права, говоря, что её слово не поможет с людьми, которых нужно убедить. Могли бы помочь товарищи другого доктора по «Blackwatch», они никогда не узнают, так как те пропали без вести, но, скорее всего, нет. Командир Рейес мог бы быть полезен когда-то, до Венецианского скандала, но господин Шимада и Ковбой не производили впечатления людей с хорошими связями в силу самой природы их неофициального найма.

Уинстон, по крайней мере, готов предоставить любую помощь, на которую способен, но Уинстон, похоже, сейчас бездомный и временно ютится у мисс Окстон (которая, при всей своей темпоральной странности, в остальном персона незначительная) и её партнёрши — что, помимо логистических сложностей для всех участников, плохо говорит о средствах в его распоряжении.

Больше всего толку она получает от журналиста, на чьи письма так долго откладывала ответ. Тот факт, что их первоначальный интерес касался в основном истории её выживания, почти забыт на фоне приостановки лицензии и задержания. Получается в меру интересная история, полагает она: научный гений, стоящий за чудесами современной медицины, обвиняется в халатности. Что важнее, она старается подчеркнуть, что все данные «Overwatch» просто гниют под открытым небом, доступные любому желающему, с потенциально катастрофическими последствиями. Упоминание имени Петраса как человека, игнорирующего эту опасность, может, и не строго обязательно, но лишним фитиль в заднице бюрократа тоже не будет. Наверное.

А вот её адвокат, похоже, не согласен.

— Вы же должны не отсвечивать. Не могли подождать, пока всё не решится?

Чего, по его мнению, должно было добиться ожидание, Ангела не уверена. Она не сказала ни слова лжи ни в одном из интервью и к тому же невиновна. Если этого недостаточно, чтобы он довёл дело до правильного завершения, то ей, возможно, стоит поискать другого адвоката. Впрочем, теперь, когда она уже подняла шум, она обещает не общаться со СМИ без консультации с ним. А шум поднялся изрядный.

Что касается десятков тысяч людей, чьи жизни уже спасла её «версия для бедных» нанитов — какие бы ошибки она ни совершила (или не совершила) во времена «Overwatch», они меркнут по сравнению с тем добром, которое приносит её работа. Это приятное чувство, что даже разгневанный адвокат вынужден признать, и бальзам на фоне сравнительного отсутствия интереса публики к вопросу извлечения данных из руин штаб-квартиры. О, Петрас и другие получают пару неудобных вопросов, на которые обещают, что «вопрос решается должным образом» — ответ, варьирующийся между всем и ничем, — и тема затухает без дыма.

Что создаёт проблему. Она не может просто пойти и собрать куски Афины вручную. Несколько таких, да. Несколько миллионов? Не особо. В теории наводнение района нанитами остаётся вариантом, но он сталкивается с кучей проблем, главная из которых власти, которые, скорее всего, будут против. Юридически обломки Афины остаются собственностью ООН. Если всё остальное провалится, что ж, возможно, думает она.

К счастью, варианты у неё ещё не исчерпаны.

В конце концов, так уж вышло, что ей невольно предоставили сцену, на которой она может изложить свои доводы так, что их нельзя будет просто проигнорировать. Всё, что ей нужно сделать, это связать две разрозненные нити так, чтобы они сплелись в единый неразрывный узел.

Она уверена, что адвокат не одобрит и этого. Но где бы она была сейчас, если бы всегда спрашивала разрешения, вместо того чтобы просить прощения постфактум?