Мой любимый мятеж (джен)

День прошел в напряженном, тяжелом забытьи.

Сон не приносил отдыха — он был больше похож на потерю сознания от истощения. Они провалились в него мгновенно, едва голова коснулась свернутых плащей, и теперь лежали вповалку: Бреннан раскинув руки крестом, Торбин прижимая к груди абак, Эзра свернувшись в позу эмбриона. Даже Найриэль, обычно спящая подобно дикой кошке — чутко и с оружием под рукой — отключилась полностью, уронив голову на плечо рыцаря.

Жара Урочища почти ощущалась сквозь магический полог Ила. Архимаг возвел над ними невидимый купол еще до того, как сам лег на землю. Внутри царила странная, стерильная прохлада, пахнущая влагой и пылью старого архива — так всегда пахла его личная библиотека во дворце. Это было пространство, где законы природы подчинялись его воле, а не выжженной земле вокруг.

Но день шел своим чередом.

К полудню солнце встало в зените, превратив Выжженное Урочище в гигантскую сковороду. Воздух снаружи перестал быть просто горячим газом; он стал густым, вязким супом из пепла и испарений серы. Температура поднялась настолько, что камни начали тихо потрескивать, расширяясь.

Люди внутри купола зашевелились во сне. Сон перешел в фазу мучительной лихорадки.

Эзра начал метаться, сбрасывая с себя куртку, которой его укрыл Бреннан. Гном тяжело дышал открытым ртом, его лицо побагровело, несмотря на прохладный воздух внутри сферы. Риза заметалась, пытаясь сорвать воротник рубашки, который внезапно показался удавкой. Плащи, которые должны были защищать от солнца, теперь казались мокрыми саванами, душащими их.

Ил проснулся от этого синхронного стона страдания. Он открыл глаза. Полдень бил по глазам белесым светом. Архимаг сел, медленно разминая затекшую шею. Он посмотрел на своих спутников — на их искаженные жарой лица, на судорожно сжимающиеся пальцы.

Он чуть нахмурился. Магия работала идеально, поддерживая температуру ровно на двадцати градусах. Но человеческое тело реагировало не только на цифры термометра. Оно чувствовало давление внешнего мира. Психосоматика страха перед адской печью проникала даже сквозь самый мощный щит.

Тяжело вздохнув, Ил поднялся на ноги. Движение было плавным, хищным. Он вышел почти к самой границе своего купола — туда, где видимая лишь магическому взору пленка соприкасалась с дрожащим маревом реальности.

Архимаг прикрыл глаза. Его ладонь раскрылась навстречу солнцу.

Это не было взрывом или вспышкой. Давление магии изменилось плавно, но неумолимо. Купол над отрядом словно уплотнился, став осязаемым. Ил «нажал» на атмосферу всей мощью своего дара.

Воздух внутри лагеря резко похолодел.

Полог сменил спектр свечения с бледно-голубого на глубокий, ледяной сапфировый. Жару отрезало напрочь, сменившись бодрящим холодком раннего зимнего утра. Запах серы исчез, уступив место запаху свежевыпавшего снега.

Бреннан глубоко, со всхлипом втянул этот морозный воздух, просыпаясь. Торбин издал блаженный стон, переворачиваясь на спину и раскидывая руки, словно пытался обнять эту прохладу. Эзра перестал хрипеть, его дыхание выровнялось. Риза расслабилась, ее плечи опустились.

Ил стоял неподвижно, удерживая этот искусственный арктический фронт над пятью людьми. Уголок его губ дернулся вверх. На его собственном лбу выступила легкая испарина — поддержание такого контраста температур требовало постоянной концентрации, это была тонкая настройка огромного механизма.

Но когда он услышал этот единый, синхронный выдох облегчения отряда — долгий, счастливый вздох пяти людей, которым наконец-то позволили дышать, — усталость ушла.

Он улыбнулся шире, искренне, совсем по-мальчишески. Ради одного этого звука стоило держать над ними небо.