Только видя смерть, можно научиться жить (гет)

Первое сентября тысяча девятьсот девяносто третьего года вошло в историю Хогвартса не под грохот грозы и не под зловещий вой ветра над Черным озером. Оно наступило в сиянии мягкого золотистого предзакатного солнца, чьи косые лучи ласково омывали древние гранитные башни, заставляя полированные стекла витражей гореть теплым янтарем.

В воздухе шотландских нагорий стоял упоительный, хрустальный аромат: спелая брусника, увядающий вереск, сухая листва и едва уловимый, бодрящий запах скорого морозного дыхания осени.

Однако истинное волшебство ощущалось не в воздухе, а в самом камне.

Моргана Кроул переступила порог Большого зала в потоке третьекурсников и на мгновение замерла, прикрыв глаза. Ее пальцы, покоившиеся в кармане темно-синей мантии Рейвенкло, мягко коснулись орихалкового корпуса вычислителя. Ей даже не требовалось активировать «Абак-2», чтобы почувствовать это: замок больше не гудел от застарелого напряжения. Древние лей-линии, перенастроенные за прошедший год, пульсировали ровно, мощно и глубоко, словно кровеносная система гигантского, наконец-то полностью выздоровевшего мифического титана. Подземелья, согретые чистым теплом пробужденного Базилевса, не источали сырость; по сводам зала плавно скользили потоки свежего, ионизированного воздуха, а заколдованный потолок транслировал не промозглую морось, а бескрайний купол вечернего неба, расцвеченный первыми яркими звездами.

Большой зал гудел. Это был не прежний испуганный, нервозный шепот загнанных в рамки детей — это был звонкий, живой, праздничный гул сотен голосов.

— Ты чувствуешь стабильность несущего поля? — тихо спросил Себастьян, поравнявшись с сестрой.

Мальчик за лето заметно повзрослел. Его рост прибавил добрых три дюйма, плечи под идеально сидящей форменной мантией расправились, а в чертах бледного, аристократического лица проступила та спокойная, царственная уверенность, которая заставляла окружающих невольно уступать ему дорогу. В рукаве его мантии мирно дремала уникальная палочка из клыка василиска, чье ядро резонировало с камнями пола с абсолютной гармонией.

— Частота колебаний — ноль целых четыре десятых герца, — вполголоса отозвалась Моргана, слегка улыбнувшись уголком губ. — Идеальный альфа-ритм. Замок умиротворен. Никаких аномалий, никаких спонтанных выбросов неконтролируемой детской магии. Мы создали для них безопасную среду, братишка. Теперь посмотрим, как система справится с новыми элементами управления.

Она скользнула взглядом к преподавательскому помосту — и ее сердце наполнилось чистым, профессиональным восторгом архитектора, видящего безупречно собранный механизм.

Старый порядок рухнул окончательно, без помпы и лишней драмы освободив место новой эпохе.

В самом центре стола, в высоком кресле с резной спинкой из светлого шотландского дуба, восседала женщина, чей статус отныне не подлежал ни малейшему сомнению.

Минерва Макгонагалл.

Больше не «заместительница», не вечная тень великого старца, судорожно латающая финансовые и дисциплинарные дыры в школьном бюджете. Сегодня перед замком предстала истинная Директриса. На ней была великолепная, строгая мантия из тончайшей шерсти глубокого изумрудного оттенка, перехваченная на груди тяжелой серебряной фибулой с гербом Хогвартса — древним знаком Хранителя замка, принявшим ее магию без единого колебания. Волосы Минервы были уложены в элегантную прическу, очки в тонкой золотой оправе сияли кристальной чистотой, а во взгляде, обращенном на студенческие столы, читалась спокойная, несокрушимая материнская строгость. Рядом с ней, на специальной подставке из полированного базальта, покоился развернутый свиток Нового Статута, скрепленный печатями Попечительского совета и Министерства.

Слева от нее, прямо под золотыми гербами львиного факультета, сидел человек, чье появление вызвало в зале настоящую бурю восторженного шепота.

Римус Люпин.

Новый декан Гриффиндора и куратор кафедры Ухода за магическими существами выглядел как ожившая легенда о благородных рыцарях севера. Васюганская интеграция тотемной сущности сотворила с ним то, чего не могли добиться десятки эликсиров Мунго. Оборотень больше не напоминал загнанного, нищего скитальца. Широкие плечи, ровная осанка, густые медово-русые волосы с легкой, аристократичной проседью на висках, аккуратная бородка и дорогой, безупречно подогнанный твидовый костюм-тройка кофейного оттенка, поверх которого была небрежно наброшена темно-бордовая шелковая мантия.

Но поразительнее всего были его глаза. В них больше не плескалась затравленная тьма. Спокойный, глубокий, бархатно-янтарный взор взрослого, сильного и абсолютно уверенного в себе наставника излучал такое тепло и защищенность, что сидевшие за столом гриффиндорцы буквально пожирали его глазами. Перси Уизли, сидевший во главе стола старшекурсников, смотрел на нового декана с выражением религиозного экстаза: перед ним был образцовый выпускник, интеллектуал и герой, лишенный слепого безрассудства, но исполненный подлинного достоинства.

Рядом с Люпином, откинувшись на спинку стула с небрежной грацией крупного хищника, сидел Сириус Блэк.

Новый преподаватель Защиты от темных искусств и руководитель факультатива по высшей анимагии производил неизгладимое впечатление. Лорд Блэк словно сошел со старинных фамильных портретов: черные, как смоль, шелковистые волосы падали крупными волнами на плечи, породистое, смуглое от сибирского загара лицо сияло дерзким, победоносным обаянием, а темно-серые глаза искрились неукротимым пламенем. На нем был строгий черный сюртук из драконьей кожи с серебряными пуговицами и шелковый шейный платок, заколотый булавкой с родовым сапфиром. Когда Сириус улыбался, демонстрируя идеальные белые зубы, добрая половина старшекурсниц Когтеврана и Пуффендуя синхронно забывала, как дышать.

А на противоположном конце помоста, сохраняя невозмутимость гранитной скалы, восседал Северус Снейп.

Мастер Зелий выглядел безупречно. Темно-графитовый сюртук, Большая Золотая Медаль Пражской Коллегии, тускло поблескивающая на лацкане, гладкие, аккуратно уложенные волосы и абсолютная, кристальная окклюментная броня во взгляде. Он медленно потягивал тыквенный сок из серебряного кубка, не обращая внимания на восторженные переглядывания коллег. Однако Моргана, знавшая каждый миллиметр его микромимики, безошибочно фиксировала: под тяжелыми веками зельевара тлело напряженное, яростное ожидание.

— Церемония начинается, — тихо напомнил Себастьян, коснувшись локтя сестры.

Они заняли свои места за столом Рейвенкло.

В этот момент Минерва Макгонагалл поднялась со своего дубового кресла. Она не стала стучать вилкой по хрустальному бокалу, как это десятилетиями делал Дамблдор. Ей это было не нужно.

Директриса лишь сделала один шаг вперед и плавно подняла правую ладонь.

Легкий серебристый импульс сорвался с ее пальцев, вошел в резонанс с акустическими контурами свода, и по залу прокатился чистый, низкий, кристальный звон, мгновенно поглотивший все разговоры. Тишина наступила абсолютная — рабочая, уважительная, сосредоточенная.

— Добро пожаловать домой, студенты Хогвартса, — голос Макгонагалл, усиленный мягкими чарами «Соноруса», звучал тепло, но в нем звенела несокрушимая сталь верховной власти. — Наш замок открывает свои двери в новый учебный год. И этот год станет вехой истинного обновления нашей школы.

Она обвела зал ясным, открытым взором:

— Попечительский совет единогласно утвердил новый регламент управления школой. Тьюторская система, блестяще зарекомендовавшая себя прошлой зимой, отныне закреплена в официальном уставе Хогвартса. Ответственность, наставничество, взаимопомощь между факультетами и приоритет исследовательской работы становятся основой нашего академического пути.

Зал взорвался короткими, сдержанными аплодисментами старшекурсников. Перси Уизли, Пенелопа Кристал и Маркус Флинт синхронно выпрямились, гордо расправив плечи: они знали, что этот триумф выкован их собственными бессонными ночами.

— В связи с моим утверждением на посту Директора, — продолжила Минерва, и на ее лице промелькнула сдержанная улыбка, — я передаю руководство факультетом Гриффиндор человеку исключительной чести, глубоких знаний и редкого терпения. Профессор Римус Люпин отныне является главой благородного дома львов, а также куратором кафедры Ухода за магическими существами, которую он разделит с мистером Рубеусом Хагридом.

Стол Гриффиндора буквально взревел.

Джордж и Фред Уизли вскочили на скамью, размахивая шарфами; первокурсники восторженно стучали кубками по столу, а семикурсники одобрительно гудели. Люпин поднялся со своего места, приложил ладонь к груди и отвесил безупречный, исполненный глубокого достоинства поклон. В его янтарных глазах блеснула легкая влага, но он сдержал эмоции, одарив своих новых подопечных открытой, теплой улыбкой истинного вожака.

— Кафедру Защиты от темных искусств, — повысила голос Макгонагалл, дождавшись затишья, — возглавляет мастер высшей боевой магии и зарегистрированный анимаг лорд Сириус Блэк. Помимо основного курса, лорд Блэк откроет факультативные классы практической кинематики заклинаний и анимагической трансформации для студентов третьего курса и старше.

Если на представлении Люпина кричал Гриффиндор, то при имени Блэка задрожали витражи от оваций всего зала. Даже столы Слизерина и Когтеврана щедро аплодировали: репутация Сириуса как дуэлянта высшего ранга была безупречна, а его недавняя судебная реабилитация и сокрушительный иск к старому Министерству сделали его национальным героем среди молодежи. Блэк салютовал залу бокалом, подмигнул сидевшему в первом ряду первокурснику и с мальчишеской лихостью взъерошил свои черные кудри.

— А теперь, — Минерва взмахнула палочкой, — пусть начнется пир!

Столы мгновенно заполнились дымящимися серебряными блюдами. Аромат жареной куропатки с брусничным соусом, запеченной с розмарином ягнятины, сливочного картофеля и свежеиспеченного хлеба наполнил зал теплом и сытым довольством.

Моргана положила себе на тарелку тонкий ломтик запеченной телятины и порцию тушеной спаржи.

Ее острый, внимательный взгляд скользил по залу, собирая данные, анализируя микрореакции и сопоставляя поведенческие паттерны.

И внезапно ее внимание намертво зафиксировалось на красно-золотом столе.

Там, прямо напротив сияющих близнецов Уизли, сидел мальчик, чье присутствие заставило Моргану на долю секунды забыть о вилке в руке.

Невилл Долгопупс.

Девочка едва узнала его.

Куда исчез тот вечно сутулый, дерганый, перепуганный насмерть ребенок, который еще в мае ходил по коридорам, втянув голову в плечи и вздрагивая от каждого звука собственного имени? Где был тот неуклюжий увалень, ронявший жаб и сжигавший котлы от одного только звука шагов профессора Снейпа?

Перед ней сидел совершенно другой человек.

Невилл сидел идеально прямо. Его широкие плечи — фамильное наследие рода Долгопупс — были расправлены с тем спокойным, естественным достоинством, которое невозможно сымитировать или воспитать за пару уроков этикета. На нем была великолепная новая мантия из темно-коричневого сукна с серебряными застежками. Но главное — лицо.

Круглые щеки подтянулись, черты лица обрели благородную резкость, а во взгляде ореховых глаз горело нечто настолько глубокое, мощное и чистое, что вокруг мальчика, казалось, вибрировал невидимый защитный купол.

Невилл улыбался.

Это не была дежурная вежливая улыбка или натянутая гримаса подростка, пытающегося казаться храбрым. Мальчик улыбался так, как улыбается человек, чья душа прикоснулась к невозможному. Человек, в чью беспросветную, холодную, мучительную ночную тьму внезапно ворвался ослепительный полуденный рассвет.

Он улыбался как человек, которому явилось истинное, неоспоримое чудо.

Невилл оживленно, с мягкой, уверенной интонацией рассказывал что-то сидящему рядом Дину Томасу, активно жестикулируя руками. Его пальцы двигались плавно, четко, без малейшего тремора. На правом боку мальчика, в специальной петле из драконьей кожи, мирно покоилась новая волшебная палочка из полированного вишневого дерева — палочка, выбранная им самим, а не навязанная памятью о трагедии отца.

«Сработало, — молнией пронеслось в голове Морганы, и по ее коже пробежали приятные, ледяные мурашки чистейшего триумфа. — Боги магии, это сработало! Стигийский комплекс восстановил синаптические связи. Фрэнк и Алиса… они очнулись. Они вернулись к нему!»

Она мгновенно перевела взгляд на преподавательский стол, сфокусировавшись на Северусе Снейпе.

Мастер Зелий держал кубок у самых губ.

Его темные, непроницаемые глаза были намертво прикованы к улыбающемуся лицу Невилла Долгопупса. Мужчина не шевелился. Казалось, он даже перестал дышать. Снейп жадно, до микрона считывал соматическое состояние мальчика: ритм дыхания, тонус лицевых мышц, цвет кожных покровов, координацию движений. Будучи величайшим диагностом, зельевар видел всё. Он видел, что в ауре ребенка исчезла та тяжелая, удушающая родовая депрессия, которая годами блокировала его магические каналы. Ребенок обрел корни. Ребенок вернул семью.

И в этот момент Северус Снейп сделал то, чего не делал на публике, пожалуй, последние пятнадцать лет.

Он медленно опустил кубок на серебряный поднос. Его плечи, закованные в графитовый сюртук, внезапно дрогнули и опустились на добрых два дюйма.

Грудь зельевара высоко поднялась, и из нее вырвался глубокий, сокрушительный, протяжный выдох.

Это был не просто выдох усталости. Это был выдох человека, с чьей шеи только что сорвали раскаленную железную цепь вечного, пожирающего изнутри проклятия вины. Искупление. Реальное, живое, дышащее искупление за грехи юности, воплощенное в счастливом смехе мальчика, чьих родителей он косвенно обрек на ад, но чьи жизни он сумел вырвать из пасти небытия.

Но Снейп совершил роковую ошибку.

Он позволил себе эту минутную слабость в зале, где сидел один конкретный юный волшебник, чьи чувства за последнее лето обострились до предела.

Невилл Долгопупс внезапно замолчал на полуслове.

Словно повинуясь непреодолимому инстинкту крови, мальчик резко повернул голову в сторону преподавательского помоста.

Их взгляды встретились.

Черные, глубокие туннели глаз зельевара — и теплые, светящиеся ореховые глаза гриффиндорца.

Невилл замер. Он впился взглядом в лицо Снейпа, мгновенно зафиксировав и эту неестественную бледность, и дрожащие пальцы на ножке кубка, и тот самый колоссальный, дрожащий вздох облегчения, который вырвался из груди профессора при взгляде на него.

Моргана буквально физически почувствовала, как в голове Невилла замкнулась сложнейшая логическая цепь.

Анонимная посылка в мореном ларце…

Безупречный протокол высшей алхимии на латыни…

Уникальное, сложнейшее зелье, восстановившее рассудок его родителей за трое суток…

И единственный Мастер Зелий в Британии, обладающий квалификацией Международной Коллегии, чье имя гремело в Праге…

На лице Невилла медленно проступило выражение абсолютного, благоговейного понимания. Он не отвел глаз. Мальчик не испугался, не нахмурился.

Он медленно, с бесконечной, невыразимой благодарностью склонил голову перед Снейпом в глубоком, почтительном поклоне — жесте, которым лорды древних родов благодарят спасителей своей крови.

Снейп вздрогнул. Зельевар мгновенно вернул на лицо маску ледяной надменности, резко отвернулся и потянулся за салфеткой, но было уже поздно.

Моргана мысленно хлопнула себя ладонью по лбу, с трудом сдерживая ехидный, ликующий смешок.

«Ох, Северус… — покачала головой девочка. — Ну какой же ты гениальный алхимик и какой же безнадежный конспиратор! Ты сам себя выдал с потрохами за три секунды. Всё. Долгопупсы не отвяжутся. Жди гостей в подземельях или как минимум бронированное письмо от леди Августы с предложением вечного союза и половины йоркширских владений в придачу. Твоему уединению пришел окончательный и бесповоротный конец».

Она сделала глоток тыквенного сока, с удовольствием ощущая пряный вкус корицы на языке. Реальность складывалась великолепно. Гриффиндор был умиротворен, тылы замка надежно прикрыты, а влияние семьи Кроул крепло с каждой минутой.

Моргана повернула голову вправо, намереваясь поделиться своими наблюдениями с Себастьяном…

И осеклась.

Ее брат сидел в трех дюймах от нее, но его внимание было полностью, без остатка поглощено совершенно иным объектом.

Рядом с ним, за столом Рейвенкло, сидела первокурсница.

Точнее, второкурсница — девочка поступила в прошлом году, но из-за своей эксцентричности держалась обособленно от основного потока студентов.

Полумна Лавгуд.

Моргана моргнула, словно протирая глаза.

Картина, развернувшаяся перед ней, выглядела сюрреалистично даже по меркам Хогвартса.

Себастьян — воплощение железной логики, прагматизма, бывший Темный Лорд, чье сознание оперировало высшими категориями власти, рунического программирования и стратегического контроля… сидел, чуть наклонив голову набок, и с живейшим, неподдельным интересом слушал двенадцатилетнюю светловолосую девочку.

Луна выглядела как чистое воплощение эфирного хаоса. Ее пепельно-светлые, растрепанные волосы доходили до пояса; за правым ухом торчала волшебная палочка, на шее покачивалось ожерелье из пробок от сливочного пива, а в ушах красовались сережки в виде ярко-оранжевых редисок. Ее огромные, серебристо-серые, вечно удивленные глаза смотрели куда-то сквозь пространство, словно она видела не каменные стены замка, а переплетение невидимых тонких миров.

Девочка что-то тихо, певуче нашептывала Себастьяну, водя тонким бледным пальчиком по краю дубового стола.

А Себастьян…

Себастьян слушал.

Его серые глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас горели тем самым острым, ненасытным пламенем исследователя, которое Моргана видела у него лишь во время калибровки «Абака-2». Мальчик не усмехался, не морщился от ее странных речей. Напротив, он медленно кивал в такт ее словам, изредка задавая короткие, точные, негромкие вопросы:

— …то есть ты утверждаешь, что нарглы — это не биологический вид? — донесся до чуткого слуха Морганы тихий, вкрадчивый голос брата.

— Конечно нет, — безмятежно пропела Луна, зачерпнув ложкой немного пудинга. — Биологию придумали взрослые, чтобы не бояться пустоты. Нарглы — это просто маленькие вихри в эфирном поле. Они собираются там, где мысли людей становятся слишком тяжелыми и липкими. Они крадут вещи не со зла, Себастьян. Они просто пытаются разрядить плотность пространства, чтобы комната не треснула от чужой печали. Ты ведь чувствуешь, как они кружат над столом Слизерина? Там сейчас очень много серого тумана. А вот здесь… — она легко коснулась пальчиком рукава его мантии, — здесь их совсем нет. Твоя змея в кармане очень громко шипит на них на частоте чистого ультразвука. Им щекотно.

Себастьян замер.

Его брови медленно поползли вверх. В глазах мальчика мелькнуло глубочайшее, ошеломляющее осознание.

Он не стал спорить о существовании вымышленных существ. Его гениальный ум мгновенно перевел ее поэтическую метафору на язык строгой физики:

«Вихри в эфирном поле… Плотность пространства от ментального давления… Ультразвуковая вибрация клыка василиска, стабилизирующая фоновые шумы…»

— Высокочастотные интерференционные возмущения астрального слоя, — медленно, почти благоговейно прошептал Себастьян, глядя на девочку так, словно она только что решила теорему Ферма на салфетке. — Ты воспринимаешь фазовые сдвиги магии не через формулы, а через синестезию визуальных и тактильных образов…

— Наверное, — легко согласилась Луна, улыбнувшись ему своей туманной, светлой улыбкой. — Слова — это просто скорлупки, Себастьян. Важно то, что шумит внутри них. А у тебя внутри сейчас играет очень красивая скрипка. Тот строгий господин с медалью научил ее звучать?

Себастьян вздрогнул, бросив короткий взгляд на Снейпа, и на его тонких губах появилась редкая, искренняя, теплая улыбка:

— Да, Луна. Пожалуй, именно он.

Моргана медленно прикрыла глаза, сделав глубокий вдох.

«Так, стоп, — пронеслось в ее голове. — Мой сводный брат — реинкарнация самого опасного темного мага столетия — ведет философские беседы об эфирной физике с Луной Лавгуд, оперируя нарглами и скрипичными гармониками. И, судя по выражению его лица, он готов переписать ради нее половину своих рунических таблиц. Прелестно. Просто прелестно. Определенно, нам нужен очень серьезный вечерний разговор».

Остаток праздничного ужина прошел в атмосфере всеобщего ликования.

Когда десерты исчезли с золотых подносов, Минерва Макгонагалл произнесла традиционное напутствие, напомнив студентам о запрете на посещение Запретного леса.

Старосты организованно подняли свои факультеты. Поток студентов хлынул из Большого зала, заполняя широкие мраморные лестницы веселым гомоном.

В башне Рейвенкло царил образцовый порядок. Статуя бронзового ворона на двери спален задала Моргане витиеватую загадку о природе времени и энтропии, на которую девочка ответила за четыре секунды через призму второго закона термодинамики, заставив дверь распахнуться с легким уважительным щелчком.

Ровно в двадцать три ноль-ноль, когда шум в гостиной утих, а синие шелковые портьеры на окнах мягко колыхались от ночного бриза, Моргана постучала в дверь комнаты мальчиков третьего курса.

Дверь приоткрылась. Себастьян стоял на пороге в свободных льняных брюках и темно-серой рубашке без воротника. В руке он держал раскрытый блокнот в кожаном переплете.

— Заходи, — негромко произнес он, отступая в сторону. — Соседи уже спят. Я наложил полог абсолютной тишины на спальную зону.

Моргана перешагнула порог и опустилась в глубокое бархатное кресло, закинув ногу на ногу. Девочка обвела комнату внимательным взглядом. На столе Себастьяна царил идеальный порядок: стопки пергаментов, пузырьки с чернилами, калибровочные кристаллы для «Абака-2» и… тонкий карандашный набросок странного спиралевидного существа с большими ушами на отдельном листе.

Себастьян присел на подоконник, глядя на сестру с легкой, насмешливой полуулыбкой:

— Я ждал тебя, Моргана. У тебя был слишком выразительный взгляд за ужином.

— Да неужели? — девочка приподняла бровь, скрестив руки на груди. — И о чем же говорил мой взгляд, мистер Слизерин?

— О том, что наш дорогой Северус провалил экзамен по шпионажу перед тринадцатилетним мальчиком, — Себастьян тихо хмыкнул, перелистывая страницу блокнота. — И о том, что моя персона вызвала у тебя массу вопросов. С чего начнем? С Долгопупса или с мисс Лавгуд?

Моргана глубоко выдохнула, чувствуя, как напряжение долгого дня постепенно уступает место теплому, семейному уюту:

— Начнем с Невилла. Ты видел его глаза?

— Трудно было не заметить, — Себастьян посерьезнел. В его голосе зазвучали глубокие, уважительные нотки: — Мальчик преобразился. Стигийский комплекс сработал идеально. Фрэнк и Алиса вернулись в сознание. Судя по осанке Невилла и той ауре абсолютной защищенности, которая от него исходит, процесс реабилитации идет с опережением графика. Августа Долгопупс применила зелье в тайне от Мунго, но долго скрывать факт выздоровления двух национальных героев они не смогут. К Хэллоуину Британию ждет информационный взрыв.

— И этот взрыв снесет остатки влияния старых чиновников, — кивнула Моргана. — Но меня беспокоит другое. Невилл всё понял. Он поймал вздох облегчения Снейпа. Ты видел этот поклон? Мальчик связал все факты воедино.

— Разумеется, связал, — спокойно отозвался Себастьян. — Невилл Долгопупс никогда не был глуп, Моргана. Он был травмирован. Колоссальный прессинг властной бабки, страх опозорить память героических родителей и чужая, неподходящая волшебная палочка блокировали его когнитивные функции. Теперь этот блок снят. Он умен, наблюдателен и обладает колоссальным родовым чутьем земли.

Себастьян тонко усмехнулся:

— Северус сам виноват. Нельзя варить величайшее исцеляющее зелье столетия и рассчитывать, что спасенные тобой люди не захотят пожать тебе руку. Долгопупсы не станут поднимать шум. Они чистокровные аристократы старой закалки. Августа придет к нему тихо, ночью, через камин или официальный запрос Попечительского совета. И Северусу придется принять их благодарность. Для его гордыни это будет тяжелым испытанием, но для его души… это станет окончательным освобождением.

— Согласна, — Моргана подалась вперед, положив локти на колени и заглянув брату прямо в глаза: — А теперь о главном, братишка. Какого черта ты делал за ужином?

Себастьян не отвел взгляда. Мальчик лишь слегка приподнял бровь:

— Я ужинал, Моргана. И вел продуктивную академическую беседу.

— Продуктивную беседу о нарглы-интерференции и цапепниках?! — не удержалась от иронии девочка. — Себастьян, ты серьезно?! Ты слушал девочку, которую половина факультета считает сумасшедшей, с таким выражением лица, будто она диктовала тебе неопубликованные главы трактата Салазара Слизерина!

Себастьян медленно закрыл блокнот.

Его лицо утратило налет насмешливости. В серых глазах вспыхнула кристальная, пугающая глубина древнего разума, очищенного от безумия и способного видеть суть вещей сквозь любые наслоения условностей.

— Она не сумасшедшая, Моргана, — тихо, веско произнес он.

Мальчик встал, подошел к столу и взял тот самый лист с карандашным наброском:

— Полумна Лавгуд — врожденный сенсорик высшей категории. Крайне редкая мутация магического восприятия. Ее мать, Пандора Лавгуд, погибла во время эксперимента с расщеплением заклинаний, когда Луне было девять лет. Девочка была там. Она видела разрыв метрики пространства собственными глазами, без защитных очков.

Себастьян повернулся к сестре, и его голос зазвучал с неподдельным научным трепетом:

— Этот выброс не убил ее. Он сорвал с ее сознания фильтры восприятия. Обычный волшебник видит мир через привычные формы: палочка, луч света, физический предмет. Ты видишь мир через математические матрицы, формулы и физические законы своего прошлого мира. А Луна… Луна видит чистую энергию.

Он положил рисунок перед Морганой:

— Ее мозг не справляется с переводом многомерных эфирных полей в стандартные языковые термины. У нее нет математической базы, которой обладаешь ты. И ее подсознание создает ассоциативные метафоры. То, что она называет «нарглы» — это микроскопические флуктуации фоновой энтропии, вызванные застойными эмоциональными эманациями. То, что она называет «мозгошмыгами» — это спонтанные паразитарные ментальные токи, рассеивающие фокус внимания.

Себастьян оперся ладонями о спинку кресла сестры.

— Сегодня за столом она сказала мне три вещи, Моргана. Во-первых, она описала геометрию акустического барьера Базилевса под фундаментом школы с точностью до полудюйма, назвав его «чешуйчатой колыбелью для тяжелых снов замка». Во-вторых, она безошибочно определила, что в моем рукаве находится органический артефакт, работающий на ультразвуке. А в-третьих…

Мальчик замолчал, и его дыхание на мгновение перехватило:

— В-третьих, она посмотрела на тебя.