Стереть твой номер (гет)

В баре пахло кислым пивом и дешевым табаком. Скарамучча сидел в самом темном углу, гипнотизируя взглядом кубик льда, тающий в стакане с виски. Он ждал.

Сам не знал чего. Звонка от Люмин с мольбами о прощении? Сообщения от друзей, что они осознали свою ошибку? Но телефон молчал. Экран был черным и безжизненным, как и все вокруг.

— Еще один? — буркнул бармен, проходя мимо.

Скарамучча не успел ответить. Стул рядом с ним скрипнул, и знакомый запах — дорогие духи — перебил смрад табака. Он медленно повернул голову.

Мона… Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на него своими огромными, невозможными глазами. В них не было той ярости, с которой она вышвырнула его из своей квартиры пару дней назад.

Скарамучча криво ухмыльнулся, делая глоток. Виски обожгло горло.

— Чего пришла? — хрипло спросил он, не глядя на нее. — Ты же, кажется, сказала всё, что хотела. Я — разочарование, эгоист… Что там еще было в твоем списке? Пришла убедиться, что я сдох под забором?

— Не паясничай, — тихо ответила она.

— А что мне делать? — он резко стукнул стаканом о стол. — Ты выгнала меня. Чуть ли не сказала, чтобы я катился к черту. Ну вот, я почти у него в гостях. Довольна?

Мона вздохнула. Она сняла берет, нервно теребя его в руках.

— Прости, — произнесла она. — Я… я на эмоциях сказала. Вспылила.

Скарамучча фыркнул, отворачиваясь. Ему нравилось это: что она пришла, что она извиняется. Это питало его уязвленное эго.

— Просто пойми меня, Скара, — продолжила она, и в её голосе зазвучала та самая нотка обиды, смешанной с надеждой. — Меня разозлило не то, что ты пришел. А то, как все это выглядело. Ночью ты был со мной, спал в моей постели… а утром, первым делом, думал о Люмин. Ты говорил о ней. Злился из-за неё, — она помолчала, подбирая слова. — А потом, когда тебя отшили, ты снова прибежал ко мне. Как к запасному аэродрому.

Скарамучча молчал. Крыть было нечем, да он и не собирался оправдываться.

— Я не хочу таких отношений, — твердо сказала Мона, глядя на его профиль. — Где я нужна только тогда, когда тебе плохо или когда тебя бросили другие. Я хочу быть… единственной.

Он наконец посмотрел на неё. В полумраке бара она казалась единственным светлым пятном. Красивая, умная и, что самое главное, она была здесь, рядом с ним, несмотря ни на что.

— Ты не запасной аэродром, — соврал он. Или не соврал? Он сам не знал. Ему просто нужно было, чтобы кто-то был рядом.

Мона слабо улыбнулась. Она протянула руку и мягко коснулась его плеча, поглаживая ткань рубашки. Этот жест был полон прощения и той самой слепой привязанности, на которой он так привык играть.

— Идем домой, — прошептала она. — Хватит пить. Ты выглядишь ужасно.

Скарамучча накрыл её ладонь своей. Теплая.

— Идем, — кивнул он.

Он встал, бросив на стол мятую купюру. Выходя из бара с Моной под руку, он на секунду подумал о Люмин. О том, как она сейчас там, одна, страдает без него.

«Ничего, — подумал он самодовольно, чувствуя, как Мона прижимается к нему. — Побесится и приползет. Они всегда возвращаются».

Он ошибся только в одном. В этот момент Люмин улыбалась, глядя на мем с котом, и даже не вспоминала его имя.

* * *

Четверг начался ровно так же, как и среда — с шепота за спиной. Как только Люмин вошла в аудиторию, разговоры на задних партах стихли, сменившись выразительным переглядыванием. Она чувствовала эти взгляды кожей — липкие, оценивающие, злорадные. Она села на своё место у окна, доставая тетради.

— Слушай, — раздался громкий шепот старосты, специально рассчитанный на то, чтобы Люмин услышала. — А она теперь всегда будет одна ходить?

— Ну а кому она нужна? — хихикнула её подружка. — Полгода нос задирала, типа «элита», с друзьями Скары тусовалась. А теперь, видишь, спустилась с небес на землю.

Люмин сжала ручку так, что пальцы побелели. Раньше, услышав такое, она бы вжалась в плечи, натянула рукава свитера на ладони и попыталась стать невидимой. Раньше она бы ждала, что придет Скарамучча и рявкнет на них. Но его не было. И, как она поняла вчера вечером, это к лучшему.

«Я не обязана это терпеть», — пронеслась в голове ясная, холодная мысль.

Почему она позволяет им решать, кто она такая? Одинокая? Брошенная?

У неё есть друзья. Итто, Тома, Синобу. Они сами сказали ей: «Мы не диван, чтобы нас делить». Они выбрали её, а не Скарамуччу. Так почему она ведет себя так, будто у неё никого нет?

Люмин решительно достала телефон.

Пальцы на секунду зависли над иконкой чата. Было страшно. А вдруг они заняты? А вдруг они сказали это просто из вежливости?

«Хватит бояться», — приказала она себе и открыла чат.

Люмин

Привет. Вы сегодня в универе? Есть предложение пообедать вместе, если вы не заняты

Ответ пришел через три секунды от Итто, словно тот сидел и ждал этого сообщения с телефоном в руках.

Итто

Я УЖЕ ДУМАЛ ТЫ ЗАБЫЛА ПРО НАС!!! КОНЕЧНО ДА!!! Я ГОЛОДНЫЙ КАК ВОЛК!

Следом пришло сообщение от Томы:

Тома

Отличная идея! Мы как раз думали тебя выловить. Синобу тоже с нами

Итто

Встречаемся у твоей аудитории после пары! Никуда не уходи, мы тебя заберем, чтобы не украли!

Люмин улыбнулась экрану, чувствуя, как внутри разливается тепло. Сплетницы за спиной продолжали что-то бубнить, но теперь их голоса казались просто назойливым жужжанием мух, которое легко игнорировать.

Звонок с пары прозвенел спасительной трелью.Студенты потянулись к выходу. Люмин не спешила. Она медленно складывала вещи в сумку, давая толпе схлынуть.

— Ну что, идешь в столовую? — староста остановилась около её парты, преграждая путь. Улыбка у неё была сладкая, но глаза холодные. — Можешь сесть с нами, если совсем уж не с кем. Мы добрые, сироток не бросаем.

Это было сказано с таким снисходительным превосходством, что Люмин едва сдержалась, чтобы не закатить глаза.

— Спасибо за предложение, — спокойно ответила Люмин, закидывая сумку на плечо. — Но меня уже ждут.

— Да ладно? — фыркнула подружка старосты. — Кто? Воображаемые друзья?

В этот момент дверь аудитории распахнулась с таким грохотом, будто её выбили ногой, что, скорее всего, было недалеко от правды.

— ЛЮ-Ю-ЮМИН! — раскатистый бас перекрыл гул коридора.

В проеме стоял Аратаки Итто во всем своем великолепии — расстегнутая куртка, широкая ухмылка и вид человека, который владеет этим миром. За его спиной маячил улыбающийся Тома и невозмутимая Синобу, которая что-то печатала в телефоне, привычно игнорируя громкость своего друга.

Вся группа замерла. Староста, стоявшая рядом с Люмин, открыла рот. Этих ребят знали все. Это была «элита» старших курсов, компания Скарамуччи… которая теперь пришла не к Скарамучче.

— Ну ты скоро? — Итто в два шага преодолел расстояние до парты, бесцеремонно отодвинув плечом опешившую старосту, словно она была предметом мебели. — Я умираю с голоду! Если я не съем пиццу в ближайшие пять минут, я начну грызть парты!

— Привет, Люми, — Тома подошел следом, тепло улыбаясь. — Как прошла пара? Не мучили?

— Привет, — Люмин улыбнулась им, чувствуя невероятное облегчение. — Всё хорошо. Идемте, пока Итто не съел казенное имущество.

— Вот и отлично, — кивнула Синобу, наконец оторвавшись от телефона. Она бросила короткий, острый взгляд на старосту и её свиту. Взгляд был таким красноречивым, что девушки инстинктивно сделали шаг назад. — Идем. Мы заняли большой стол у окна.

Итто по-хозяйски закинул руку на плечи Люмин, увлекая её к выходу.

— Короче, слушай прикол, — затараторил он, пока они шли сквозь расступившихся одногруппников. — Вчера Тома пытался приготовить какой-то супер-суп, и чуть не сжег кухню в общаге! Мы эвакуировались через окно!

— Я не сжег кухню! — возмутился Тома, идя с другой стороны от Люмин. — Просто сработала пожарная сигнализация!

Люмин рассмеялась. Она шла по коридору в кольце друзей. Она чувствовала тяжесть руки Итто на плече, слышала смех Томы и уверенные шаги Синобу позади. Она видела вытянутые лица своих одногруппниц, которые провожали их взглядами, полными смеси зависти и недоумения.

Им нечего было сказать. Их теория о «брошенной и жалкой Люмин» рассыпалась в прах прямо на глазах.

Они заняли угловой столик у большого окна. Солнце заливало поверхность стола, играя бликами на стаканах с соком.

Сейчас Итто увлеченно рассказывал историю о том, как они с Томой пытались помыть его быка, которого он называл Уси, а Люмин смеялась так искренне, как не смеялась уже очень давно.

— И вот, представляешь, эта рогатая бестия срывается с поводка…

Смех застыл у Люмин в горле, когда она почувствовала знакомый холодный взгляд. Над их столом нависла темная фигура.

Скарамучча выглядел скверно. Помятый, с тенями под глазами, пахнущий перегаром и чужими сладкими духами. Но в глазах горел не праведный гнев обманутого парня, а злость собственника, у которого отобрали игрушку.

Он смотрел на Люмин, которая сидела в окружении его друзей, смеялась и выглядела… живой. Не заплаканной, не убитой горем, а счастливой. И это бесило его больше всего.

— Весело тебе, я смотрю? — его голос прозвучал тихо, ядовито.

Люмин сглотнула, чувствуя, как сердце срывается в галоп.

— Скара, — начал Тома, но тот его перебил, даже не глядя.

— Заткнись. Я не с тобой разговариваю, — он уперся руками в стол, нависая над Люмин.

— Я, значит, с ума схожу, — процедил он. — Места себе не нахожу, пытаюсь понять, что происходит. А ты? Ты времени зря не теряешь. Быстро же ты утешилась.

— Я не… — начала Люмин, но он не дал ей сказать.

— Что «не»? — он криво усмехнулся. — Посмотри на себя. Сидишь тут, сияешь. Собрала моих друзей вокруг себя. Я тебя с ними познакомил, Люмин. Я привел тебя в эту компанию. А теперь ты строишь из себя бедную овечку и настраиваешь их против меня?

Вот оно. Переворот реальности. Он не обвинял её в измене, он обвинял её в неблагодарности и краже его жизни.

— Это так ты «любила»? — продолжал он, давя на чувство вины. — При первой же сложности сбежала? Даже не попыталась поговорить?

Люмин почувствовала, как внутри поднимается волна возмущения.

— Ты изменил мне, — тихо, но твердо сказала она. — Ты оскорбил меня. Это не «сложность», Скара. Это конец.

— Ой, не надо драматизировать, — отмахнулся он, словно речь шла о разбитой чашке. — Ты прекрасно знаешь, какой я. Могла бы и потерпеть, если бы я был тебе нужен. Но тебе, видимо, проще строить глазки Итто, чем бороться за отношения.

— Слышь! — Итто резко встал, грохнув стулом. — Закрой рот. Никто мне глазки не строит. Мы здесь, потому что она нормальный человек, а ты ведешь себя как кусок дерьма. Она никого не настраивала. Ты сам все разрушил.

— Сядь, предатель, — рыкнул Скарамучча, наконец взглянув на него. — Ты забыл, кто тебя вытаскивал из передряг? А теперь ты лижешь руки той, кто меня бросила?

Он снова повернулся к Люмин и резко протянул руку:

— Встала. Хватит этого цирка. Мы уходим.

— Нет, — сказала Люмин.

Она не отшатнулась. Она смотрела прямо на него и видела не любимого парня, а эгоиста, который пытается внушить ей вину за то, что она посмела выжить без него.

— Я сказала «нет». Я никого не настраивала. Ребята сами сделали выбор. И я тоже сделала выбор. Я не буду терпеть твои выходки только потому, что ты «такой, какой есть».

— Ты… — его лицо перекосило. — Ты сейчас позоришь меня перед всем универом.

— Ты сам себя позоришь, — холодно вставила Синобу. — Скара, ты пьян и несешь чушь. Иди домой.

Скарамучча обвел их взглядом. Трое друзей стояли стеной вокруг Люмин. Он понял, что его обычные рычаги — «ты виновата», «ты мне должна», «без меня ты никто» — сломались.

— Ладно, — выплюнул он, отступая. — Развлекайтесь. Только потом не ной, Люмин. Ты сама это выбрала. Ты променяла меня на… дешёвую популярность.

Он развернулся и быстро пошел прочь, стараясь сохранить остатки гордости, но выглядело это как бегство. Люмин выдохнула, чувствуя, как дрожат руки.

— Ты как? — тут же спросил Тома.

— Нормально, — она слабо улыбнулась. — Теперь я точно знаю, что всё сделала правильно.

* * *

Утро ворвалось в сознание Скарамуччи раскаленным гвоздем, вбитым прямо в висок. Он застонал, пытаясь перевернуться на другой бок, чтобы спрятаться от света, бьющего в незашторенное окно. Во рту было сухо, как в пустыне, а к горлу подкатывала тошнота.

— Тише ты, — раздался рядом сонный женский голос. — Дай поспать.

Скарамучча замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

Он медленно, с ужасом, открыл один глаз. Рядом, уткнувшись носом в его подушку, спала Мона. Её темные волосы разметались по простыне, одна рука по-хозяйски лежала на его груди.

Память была черным пятном. Последнее, что он помнил четко — это третий стакан виски в баре и навязчивая мысль: «Надо поговорить с Люмин. Надо всё исправить. Сейчас поеду и объясню ей, что она дура, но я её прощаю».

— Бл… — выдохнул он, садясь на кровати и хватаясь за пульсирующую голову.

Как он здесь оказался? Почему Мона? А потом картинки вчерашнего дня начали вспышками пробиваться сквозь алкогольный туман.

Университет. Столовая. Запах пиццы. Лицо Итто, перекошенное от злости. Ледяной взгляд Синобу. И Люмин.

Скарамучча похолодел, он вспомнил, как орал на неё. Вспомнил, как пытался схватить за руку. Вспомнил, как обвинял её в том, что она «быстро утешилась».

— Нет, нет, нет… — он закрыл лицо руками, с силой давя на глазные яблоки.

Он же ехал мириться. Он ехал сказать ей, что скучает. Что без неё хреново. Что он готов даже потерпеть, лишь бы она вернулась. А вместо этого он устроил публичную казнь.

— Проснулся? — Мона потянулась, приоткрывая глаза. — Таблетки на тумбочке. Ты вчера был в дрова.

Скарамучча посмотрел на неё. На её спокойное лицо, на оголенное плечо.

Он снова притащил её сюда. Снова использовал как жилетку.

— Я вчера… был в универе? — спросил он хрипло, надеясь, что это был просто кошмар.

Мона села, подтягивая одеяло к груди. Её взгляд стал серьезным.

— Был, — кивнула она. — Я ждала тебя в машине. Ты вернулся через двадцать минут, злой как черт. Сказал, что Люмин настроила всех против тебя и что она тебе больше не нужна.

Скарамучча откинулся на подушки, глядя в потолок. Он всё уничтожил собственными руками.

Он вспомнил взгляд Люмин. В нем не было страха, как раньше, в нем было отвращение и жалость. Она сказала ему «нет».

— Ты идиот, — прошептал он самому себе. — Какой же ты идиот.

— Эй, — Мона коснулась его плеча. — Если хочешь, я могу сварить кофе.

Скарамучча посмотрел на неё. Ему хотелось заорать, выгнать её, разбить что-нибудь. Но сил не было. Он проиграл. Он сам отрезал себе путь назад. После того, что он устроил в столовой, ни Итто, ни Тома, ни тем более Люмин его на порог не пустят.

— Вари, — глухо отозвался он. — И покрепче.

Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается холодное, липкое осознание: на этот раз извинениями ничего не исправить.