Мародёры: Три Тишины (гет)

24 декабря 1976 года

Дом Эвансов дышал Рождеством.

Пахло хвоей, жареной индейкой и имбирным печеньем. На подоконниках стояли бумажные ангелы, в углу — ёлка, наряженная так, как любила мама: старые игрушки, бумажные цепочки, чуть перекошенная звезда на макушке. Из телевизора тянулся приглушённый хор.

Лили сидела на полу, под ёлкой, обвивая пальцем золотую мишуру. Тёплый свет лампочек отражался в зелёных глазах, и на мгновение показалось, что всё как прежде. До писем, до тайных поездов и двойной жизни. До того, как простое слово «волшебница» стало границей между ней и остальным миром.

На кухне гремела посуда. Мама подогревала пудинг, ворчала на духовой шкаф, который «опять чудит». Отец возился с подсвечником, упрямо убеждая Петунью, что две кривые свечи — «тоже стильно».

— Если ты скажешь это ещё раз, — фыркнула Петунья, — я куплю новый.

— Тогда этот сдадим в музей, — невозмутимо ответил он, и мама засмеялась.

Смех, запах корицы и тёплый воздух от духовки наполнили дом до самого потолка.

Лили смотрела на них и улыбалась — мягко, почти виновато.

Здесь всё было по-настоящему: руки, запахи, привычные мелочи. Только она сама уже как будто стояла на полшага в стороне. Не чужая, но и не совсем своя.

Она невольно подошла к окну. За стеклом падал снег, редкий и медленный. Соседский двор был залит жёлтым светом фонаря, на ветках дрожали капли. Вдруг под ложечкой кольнуло — странное чувство, будто кто-то может нарушить этот покой. Она вспомнила заголовки «Пророка», обрывки разговоров про метки и исчезновения.

— Глупости, — сказала себе. — Здесь — другой мир. Здесь никто не знает, кто я.

Но всё равно взгляд сам скользнул к двери — проверить, заперта ли. И к окну — плотно ли закрыто.

— Лили, ты идёшь? — позвала мама из кухни.

— Иду, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал легко.

За ужином они чокались бокалами — родители с сидром, девочки с лимонадом. Петунья рассказывала про офис, мама — про соседку, которая испекла рождественский кекс с солью вместо сахара. Смех разливался по дому, и Лили на мгновение позволила себе просто быть здесь: дочерью, сестрой, частью этой обычной семьи с планеты Земля.

Позже, когда свечи догорели и телевизор перешёл на поздние новости, она поднялась к себе.

В комнате пахло мандаринами и старыми книгами. На подоконнике лежали письма от подруг, над кроватью — плакат с Боуи. Лили села на кровать, поджав ноги, и смотрела на ёлочные огни, отражающиеся в стекле.

Там, за этим стеклом, был другой мир — опасный, непредсказуемый, но настоящий.

А здесь — дом.

Она шепнула почти беззвучно:

— Пожалуйста, пусть с ними всё будет хорошо.

И выключила свет.

25 декабря 1976 года

Лили проснулась позже, чем планировала.

Будильник звенел ещё в девять, но она упрямо перевернулась на другой бок, решив «полежать минутку». По крайней мере, так ей показалось. Когда стрелки подползли к одиннадцати, она вскочила — и мир мгновенно перешёл на ускорение.

На кухне пахло чаем и имбирным печеньем, мама где-то внизу что-то напевала, а Петунья гремела феном в ванной. Всё привычно, уютно, но почему-то немного тесно.

Лили наспех сделала бутерброд, откусила половину на бегу и тут же вернулась в комнату — собираться.

Сегодня она наконец увидит Эла.

Эта мысль колола и грела одновременно.

Столько месяцев ожидания, коротких писем, осторожных слов.

Он звал её «солнечным лучиком», писал о горах и ветрах, а потом — будто что-то изменилось. Письма стали реже, короче, холоднее, словно между строк поселилась усталость.

Он обещал, что сам появиться, но так и не сдал экзамен на трансгрессию.

«Зато есть в этом своя романтика, — писал он, — ты поедешь ко мне, как в старых фильмах: автобус, снег, ожидание встречи».

Лили тогда улыбнулась, да и теперь тоже. В этом действительно было что-то тёплое. Торопиться на свидание с любимым — разве не в этом весь смысл праздников?

Лили пыталась не придавать значения. Но после бала — после того, как Джеймс держал её за руку, как смотрел с тем спокойным, тёплым вниманием — сомнение стало цепляться крепче.

Может, она сама изменилась?

Нет. Сегодня они увидятся, и всё станет на свои места.

Сегодня всё будет хорошо.

Она включила кассету, подаренную им летом. Из динамиков раздалось лёгкое шипение, потом знакомый голос Боуи.

Лили пролистала «Jackie», отыскав статью о макияже «в стиле звёзд»: стрелки, блеск, чуть румянца.

— Ага, вот ты где, — прошептала она, повторяя движения кистью, чуть прикусывая губу.

Пальцы дрожали, но от волнения, не от спешки.

Когда песня перешла на припев, Лили, забыв о времени, поддалась ритму — слегка покачивалась, подпевая, а рыжие волосы рассыпались по плечам и блестели в солнечных пятнах.

— Выключи! Я не могу ЭТО больше слушать! — раздалось за стеной, и голос Петуньи прозвучал как выстрел. — Достала!

Лили закатила глаза, сделала потише и рассмеялась.

— С Рождеством, сестрёнка.

Она посмотрела в зеркало: рыжие локоны пушились, глаза светились, а губы — блестели новой, почти непривычной помадой.

Лили слегка улыбнулась отражению.

Да, немного опоздает, но разве настоящий джентльмен не подождёт свою даму сердца?

Она схватила сумку, накинула пальто, бросила взгляд в окно — снег всё ещё шёл, тихо и лениво, будто не спешил портить этот день.

— Ну теперь ты точно никуда не денешься, Элдред Уорпл, — сказала она вслух, подмигнула отражению и вышла.

Дверь захлопнулась за ней, оставив в воздухе только шлейф духов — свежая трава, цветущая вишня и лёгкое, едва уловимое ожидание.

Всё обещало восхитительный день.

Автобус она, конечно, почти пропустила. Выскочила на остановку в последнюю секунду, прыжком успела в двери, сжимая билет в пальцах. Сердце колотилось, но не от усталости, а от нетерпения.

Лондон был сер, как всегда зимой, но для Лили он сегодня светился. Всё казалось добрым знаком: сквозняк в салоне, капли на стекле. Она мчалась на крыльях любви, как в глупой песне, и едва не рассмеялась сама себе от этой мысли.

На полпути испуганно хлопнула по сумке — подарок!

Открыла, проверила: на месте. Мягкий тёплый шарф из плотной шерсти, запахивающийся дважды. Без магии, без символов — просто тепло. То самое, которое хочется дарить.

Автобус притормозил у Чаринг-Кросс, и Лили, едва коснувшись ступеней, почти побежала. Переулок был тот же, вывеска — тоже. Маленькое кафе с запотевшими окнами и вывеской «The Lantern». Их место.

Здесь они сидели летом — в жарком июне, когда всё казалось проще. Пили лимонад со льдом, смеялись над туристами, спорили о Боуи и Beatles, и именно тогда он, шутя, достал из кармана крошечную подвеску со слизнем — «символ выносливости», сказал он, и защёлкнул цепочку на её шее.

Она толкнула дверь, колокольчик звякнул над головой. Внутри пахло кофе и корицей, стекло отражало свет ламп. Эл сидел за их старым столиком у окна, пальцы держали чашку.

Лили почти влетела — раскрасневшаяся, улыбающаяся, готовая сказать всё сразу. Но прежде чем шагнуть к нему, машинально коснулась шеи.

Пусто.

Подвески не было.

Она вдруг поняла, что не надевала её уже несколько недель.

Даже не заметила, как перестала.

Улыбка дрогнула, растворилась.

Эл поднял глаза.

В его взгляде — та же грусть, тихая, будто они оба вспомнили об одном и том же.

И всё вокруг — кофе, снег за окном, звон колокольчика — будто стихло, оставив только это молчание между ними.

Она подошла к столику медленно, стараясь удержать на лице улыбку.

— Привет, — сказала тихо, и её голос прозвучал чуть выше обычного, как у человека, который слишком долго ждал ответа.

Он поднял голову, но взгляд не задержался. Посмотрел в окно, будто там было что-то важнее.

— Привет, Лили.

Она замерла, не понимая.

— И это всё? — спросила почти шёпотом, а потом голос сорвался, громче, чем хотелось.

Кафе было почти пустым, но пара человек за соседним столом обернулась. Ей было всё равно.

— Ты опоздала, — произнёс он спокойно, не глядя.

— Что?.. — Лили не сразу поняла. — Опоздала?

— И ты ходила на бал с Поттером.

Она моргнула, будто он сказал что-то совершенно нелепое.

— Причём тут это?

— Весь Хогвартс знает, что он по тебе сохнет, — сказал Эл так же ровно, почти устало. — Зачем ты это сделала?

— Ты серьёзно? — Лили рассмеялась коротко, нервно. — Мы пошли как друзья. Ничего не было.

Он молчал.

Молчал слишком долго.

— Как ты... — она осеклась. Хотела крикнуть, обвинить, объяснить, — всё сразу, но слова путались. Сердце билось быстро, лицо вспыхнуло. Он сидел напротив — неподвижный, как статуя, глядя в сторону, будто разговор уже закончился.

Что-то внутри неё оборвалось. Все месяцы ожидания, письма, поездка — всё в одну секунду стало ничем.

Она сняла с руки шарф, который выбирала с такой теплотой, сжала его в пальцах — и бросила на стол, прямо перед ним.

— С Рождеством, Эл, — сказала глухо.

Развернулась и вышла.

Колокольчик звякнул над головой, дверь хлопнула, и холодный воздух влетел в кафе следом за ней.

Снаружи снег летел в лицо, и Лили шла быстро, не разбирая дороги.

Всё обещало восхитительный день.

Только теперь — не для неё.

Она ехала к Алисе почти наугад. Не планировала, не писала заранее — просто не могла вернуться домой вот так, с комом в горле и красными глазами.

Автобус тянулся через Лондон медленно, за окном текли серые улицы и новогодние витрины. В салоне пахло сыростью и дешёвым кофе. Лили куталась в пальто, но всё равно мёрзла: надела тонкие джинсы, а ветер находил любые щели.

Когда автобус остановился, она выскочила и побрела к знакомой улице. Ноги гудели, пальцы озябли. Снег таял, превращаясь в холодную кашу под подошвами. Но дом она узнала сразу — светлые занавески, венок на двери, запах хвои даже отсюда.

Она постучала.

Дверь почти сразу приоткрылась, и в проёме появилась Алиса — в шерстяном свитере, с заколотыми небрежно волосами.

— Это что за подарок на Рождество? — сказала она, прищурившись, но в голосе слышалась только тёплая насмешка. — Проходи, пока не околела.

Лили попыталась улыбнуться, и Алиса, не дожидаясь объяснений, потянула её внутрь.

— Ты пришла как раз вовремя, — сказала Алиса, выуживая из шкафа свитер. — Надень это, а то синяя вся.

— Спасибо, — прошептала Лили, натягивая рукава.

— Знаешь что, — сказала Алиса, разглядывая её. — Пошли на каток.

— На каток?

— Конечно! Рождество, снег, трагические лица — всё по классике. Надо тебя согреть и отвлечь.

Лили фыркнула, натягивая на себя свитер.

— Ты не спросишь, что случилось?

— Спрошу, когда тебе самой захочется рассказать, — отрезала Алиса. — А пока — каток и горячий шоколад.

Она уже рылась в шкафу, выуживая варежки и шапку.

— Марлин как раз писала — они с Хэмишем там. Будет весело.

Она хихикнула, заматывая шарф вокруг шеи Лили.

— Вот, теперь хоть на человека похожа.

Лили тихо засмеялась.

Снег за окном кружился густыми хлопьями, а внутри пахло мандаринами и теплом. После долгого дня это звучало как лучшее, что могло случиться — просто выйти на лед, где всё чисто и просто, где можно смеяться, падать и снова вставать.

Лили наконец по-настоящему улыбнулась.

Каток в Гайд-парке сиял, как новогодняя открытка.

Над площадкой висели гирлянды, снежинки кружились в свете прожекторов, по краям гудели киоски с шоколадом, вафлями и жареными каштанами. В воздухе звенел смех, гремела музыка, а вокруг катка толпились семьи, пары, дети с красными носами и студенты, которые пытались кататься, держась за руки и падая от смеха.

В центре стояла большая ёлка, и огни на ней отражались в льду, будто сам парк дышал светом.

Лили остановилась на мгновение, просто чтобы всё это впитать. После холодного кафе и тяжёлой дороги здесь было почти волшебно. Воздух пах свежестью и озоном, лёгкие облачка пара вырывались при каждом выдохе.

— Вот теперь я чувствую Рождество, — сказала Алиса, поправляя вязаную шапку и толкая Лили локтем. — Не передумала?

— Уже поздно, — усмехнулась Лили. — Ты мне даже шнурки не дашь завязать.

Они уселись на деревянную скамейку у бортика, где стояли ряды прокатных коньков. Алиса ловко завязывала шнурки, а Лили всё никак не могла справиться с ремнями.

— Знаешь, — сказала Алиса между делом, — вчера Фрэнк заходил.

Лили подняла взгляд.

— Правда? И?

— Просто принёс подарок. Маленький термос, — Алиса улыбнулась чуть шире. — Сказал, чтобы руки не мёрзли.

Лили усмехнулась, наклоняясь к ней:

— Ах вот почему ты сегодня такая загадочная. Термос, значит, покорил сердце.

Алиса тихо рассмеялась, но покраснела.

— Глупая. Просто мило.

Лили посмотрела на подругу — и заметила, как она действительно светится изнутри. Хотела поддразнить ещё, но внезапно замолчала.

— А Сириус? — спросила после короткой паузы. — Мы так и не обсудили. Что это было, на балу?..

Алиса притихла. Опустила голову, заново взялась за шнурки, хотя они были завязаны идеально.

— Это была ошибка, — сказала тихо.

— Это он сказал? — осторожно спросила Лили.

Алиса кивнула, всё так же не поднимая глаз.

— И он прав. Всё это неважно. — Она резко встала, отряхнула варежки, огляделась. — О, смотри, кажется, Марлин!

Лили подняла голову — и действительно, у бортика, смеясь, махала Марлин в ярко-жёлтой шапке, уже держась за Хэмиша, который явно стоял на коньках впервые.

Алиса уже шагала к ним, будто разговор никогда не начинался.

Лили осталась на секунду сидеть, чувствуя, как холод пробирается сквозь подошвы, но сердце будто оттаяло.

На катке играла «I Wish It Could Be Christmas Everyday», смех перекликался с музыкой, и над Гайд-парком кружился снег — редкий, мягкий, как обещание, что всё ещё может стать проще.

Лили надела коньки, поднялась — и лёд под ней оказался таким ровным и упругим, что тело само вспомнило, как двигаться. Пару секунд — и она уже скользила, вбирая в себя этот зимний шум, свет и лёгкость.

Она каталась неплохо — уверенно, с тем самым чувством равновесия, которое приходит только после сотен часов на замёрзшем озере. Когда-то они с Северусом проводили так все каникулы: он — в старых коньках на шнурках, она — в маминых варежках, с красным носом и вечной улыбкой.

Прошлое проскользнуло короткой вспышкой — и растворилось, оставив только лёгкий привкус грусти и благодарности.

Лили ускорилась, ловко лавируя между парами, и вскоре заметила Алису и Марлин у бортика.

— С Рождеством! — крикнула она и, подкатившись, обняла Марлин.

Та рассмеялась, но посмотрела на неё прищуренно, как будто пыталась что-то угадать по глазам.

— Ну-ка, стой, — сказала она с видом следователя. — Хэмиш, можешь пока отдохнуть. Кажется, нам нужно между нами, девочками кое-что обсудить. Что-то тут не чисто!

Хэмиш послушно откатился в сторону, запутавшись в собственных ногах и чуть не рухнув, чем вызвал у Марлин хохот.

Лили только закатила глаза, чувствуя, как ледяной воздух приятно щиплет щёки.

— Рассказывай! — сказала Марлин, едва Лили отдышалась. — Вы же сегодня должны были встретиться!

Они выехали на лёд, наворачивая круги вокруг ёлки. Музыка гремела из динамиков — лёгкая, праздничная, будто подталкивала их вперёд.

— Это какой-то бред, — выдохнула Лили. — После долгой разлуки ты ждёшь… ну, не знаю, тёплых слов, улыбки, поцелуя. А он смотрит на меня, как на подозреваемую, и спрашивает, почему я пошла на бал с Поттером. И сидит там холодный, как ледяная статуя.

— Лили… — начала Марлин.

Алиса тоже вздохнула.

— Ты, конечно, прости, но… в чём он не прав? Если честно. Все знают, что Джеймс от тебя без ума.

— Но это неважно! Разве нет? Мы пошли как друзья.

— Ты уверена? — спросила Марлин мягко.

— Какая разница! — вспыхнула Лили. — Ничего же не было. Он просто помог мне с платьем, мы потанцевали — и всё. Я ждала Эла, ждала писем, этой встречи… а он всё испортил.

Алиса молчала. Потом спокойно сказала:

— Мы всегда на твоей стороне. Но это не значит, что ты права.

— Хорошо, — коротко ответила Лили, и разговор повис в воздухе.

В этот момент к ним подкатив, вернее, чуть не врезавшись, подъехал Хэмиш — смешно, как косолапый медведь, топая коньками по льду. Девочки дружно рассмеялись, и напряжение рассеялось, как пар.

Они катались ещё долго — то за руки, то поодиночке, смеясь, падая, поднимаясь снова. Вечер словно растаял в огнях гирлянд и снежной круговерти.

Позже, когда Алиса с Хэмишем ушли за какао, Лили и Марлин остались у бортика. Снег кружился мягко, музыка звучала чуть глуше.

Марлин, облокотившись на перила, вдруг сказала:

— Ты, наверное, думаешь, что я ревновала. Ведь мне он самой нравился.

Лили вздохнула:

— Я не знала, что думать.

Марлин кивнула.

— Знаешь, скажу тебе честно: да, это тоже. Но в основном… мне просто было грустно. Казалось, это не твоё. Ты можешь это не признавать, но я вижу, что Джеймс тебе тоже не безразличен. А он — почти капитан, и он не плохой, не идиот. Вы были бы идеальной парой.

Лили фыркнула.

— Перестань, это Поттер.

— Вот именно, — усмехнулась Марлин.

— Я с Элом, — сказала Лили упрямо.

— Ладно, — кивнула Марлин. — Просто мне показалось, что будет лучше сказать.

Музыка сменилась, в воздухе пахло сладкой ватой и шоколадом. Поверх «Let It Snow» диктор из громкоговорителя повторил новость дня: «…Королева напомнила: Рождество — время примирения». Лили усмехнулась: ну конечно. Прощение, наверняка, тоже дарят на Рождество — только она пока не нашла, в какую коробку его упаковать. И стоит ли.

Девочки стояли у борта, кутаясь в шарфы, и смотрели, как по льду катаются дети, как снег ложится на волосы и тает от их тепла.

Домой Лили возвращалась уже поздно.

Автобус довёз её до Коукворта, и дальше пришлось идти пешком — по знакомой улице, где фонари горели тускло, а снег под ногами превращался в слякоть. Воздух пах железом и дымом от заводских труб, всё было привычно и немного тоскливо.

Она шла через старый мост над каналом, где когда-то они с Северусом сидели, свесив ноги, болтали часами и бросали в воду камешки.

Теперь вода под мостом темнела, едва колыхаясь под тонкой коркой льда.

На другом конце появился силуэт.

Он шёл неторопливо, сгорбившись, руки в карманах.

Северус.

Он тоже заметил её — чуть замедлил шаг, но не остановился.

Они поравнялись посередине моста, почти касаясь плечами.

Ни слова.

Только холодный воздух между ними и лёгкое дрожание фонарей над водой.

Когда он прошёл мимо, Лили поймала себя на том, что хотела что-то сказать. Хоть что-то.

Но не сказала.

И не обернулась.

Дальше дорога домой казалась длиннее, чем обычно.

В доме горел свет только на кухне. Мама встретила её у двери — в халате, с чашкой чая.

— О, милая, ты вернулась. Сова прилетала. Письмо на столе в комнате.

Лили кивнула и поднялась по лестнице.

Комната встретила её полутёмным теплом и тишиной. На столе лежал конверт — аккуратный, знакомый. Почерк тоже.

Она вскрыла его, пальцы чуть дрожали.

Всего одна строчка:

«Прости. Я был не прав.»

Лили перечитала письмо дважды, потом сложила его и убрала в ящик.

Не знала, что чувствовать. Радость, злость, усталость? Всё смешалось, расплылось, как снег за окном.

Она легла на кровать, не раздеваясь, уткнулась лицом в подушку.

Где-то внизу скрипнула дверь, мама что-то сказала отцу, за окном снова начал падать снег.

Всё стало тихо.

Слишком тихо для Рождества.

26 декабря 1976 года

Лили снова проснулась поздно.

Но в этот раз не было ни паники, ни спешки, только тяжесть в теле и пустота в голове.

Будильник не звонил, комната была холодной, а под одеялом, наоборот, слишком тепло, чтобы выбираться наружу.

Она свернулась клубком и долго просто лежала, глядя в потолок.

Холод Эла вымотал её сильнее, чем она ожидала.

Слова, взгляды, паузы — всё это будто вытянуло из неё тепло, оставив только усталость.

Теперь ей не хотелось ничего — ни разговоров, ни оправданий, ни даже думать. Только тишины.

Она медленно потянулась к сумке, брошенной вчера на пол. Там, среди билетов и записок, нащупала цепочку со слизнем.

Лили хотела просто сжать подвеску в ладони, почувствовать хоть какую-то связь.

Но цепочка оказалась порванной.

Холодный металл скользнул между пальцами.

Она сняла слизня и зажала его в кулаке — так крепко, что ногти впились в кожу.

В этот момент раздался тихий стук в дверь.

Лили не сразу подняла голову.

Сначала просто лежала, слушая, как кто-то с другой стороны нерешительно ждёт.

— Да? — отозвалась Лили, не поднимаясь с кровати.

— Милая, ты проснулась? — голос мамы был мягким, но деловым. — Кажется, пора вставать. К тебе гости.

— Что? — Лили нахмурилась, села на кровати.

Дверь приоткрылась, мама заглянула в комнату, одетая уже в праздничный свитер.

— Иди умойся, мы его задержим.

— Кого? — спросила Лили, но мама только улыбнулась.

— Эла. Видимо, это сюрприз? Очень воспитанный мальчик. Правда, я оставила отца с ним наедине — поторопись, пока они не начали обсуждать политику.

Лили замерла. На секунду — как будто всё внутри оборвалось.

А потом всё снова закрутилось.

Она вскочила, бросилась в ванную, даже не успев как следует осознать, что делает.

Холодная вода обожгла лицо, смыла следы усталости. Она быстро расчесала волосы, смыла остатки вчерашнего макияжа, добавила немного туши.

Надела любимый синий свитер, джинсы, застегнула пуговицу на рукаве — руки дрожали.

И спустилась вниз.

Из кухни доносились голоса.

Эл сидел за столом, улыбающийся, уверенный, словно ничего не случилось.

Петунья что-то оживлённо рассказывала, отец смеялся, мама подливала чай.

Всё выглядело так... неправдоподобно обыденно.

Он заметил её первым.

Встал, подошёл — слишком спокойно, слишком легко.

Наклонился и чмокнул в висок.

— Доброе утро, — сказал он с мягкой улыбкой, будто вчерашнего дня не существовало вовсе.

Лили не сразу смогла ответить.

— Привет, — ответила Лили, не скрывая удивления.

— Совсем обескуражил девчонку, — мягко сказал отец, отставляя чашку. — В целом, Лили, мы одобряем. Молодой человек приятный, без странных политических взглядов.

— Папа, — простонала Петунья, закатывая глаза.

— Что? — невозмутимо продолжил он.

Мама тихо рассмеялась, поставила перед Элом тарелку с печеньем.

— У вас планы? — спросила она.

— Да, мы идём гулять, — спокойно ответил Эл.

— Да? — переспросила Лили, всё ещё в лёгком шоке. Она даже не успела ни обидеться, ни разобраться, как себя чувствовать.

— Пойдём, — предложил он, вставая.

Они вышли из дома. На пороге Эл, как ни в чём не бывало, обнял её за талию.

— Ну вот видишь, — сказал он с лёгкой улыбкой, — и с родителями твоими познакомился.

— Эл, что за представление? — Лили наконец очнулась, убрала его руку, как только они свернули за угол и скрылись из поля зрения семьи.

Он посмотрел на неё серьёзнее.

— Я хотел сделать сюрприз. Извиниться. Я правда был не прав. Если ты сказала, что вы просто друзья, значит, это так.

Она остановилась, смотрела на него несколько секунд — растерянно, устало, будто пытаясь уложить всё в голове.

А потом просто шагнула вперёд, схватила его за шарф и рывком поцеловала.

Снег хрустнул под ногами, воздух пах холодом и прощением.

Они отстранились, всё ещё дыша неровно, как после бега.

Эл посмотрел на неё, и больше в его голосе не было ни тени холода:

— Правда, прости. Я люблю тебя.

Он сказал это просто, без пафоса, словно боялся, что громкие слова разрушат тишину между ними.

В груди у Лили что-то сжалось, расплылось теплом. Она не успела подумать — только шагнула ближе и снова поцеловала.

В ту же секунду мир будто дрогнул.

Воздух вокруг вспыхнул, земля ушла из-под ног — и всё исчезло.

Когда Лили открыла глаза, стояла уже в другой комнате.

Уютной, светлой, с парящими под потолком свечами и старым проигрывателем, из которого негромко звучал Боуи.

На полу — плед, корзина, чашки с паром, запах горячего шоколада и корицы.

Она обернулась к нему — всё ещё ошеломлённая.

— Что... что это?

Эл улыбнулся, чуть смущённо, но гордо:

— А это ещё один сюрприз. Я сдал экзамен.

На лице Лили растянулась широкая улыбка — и неожиданно она засмеялась, звонко, по-настоящему.

— Наконец-то, — выдохнула она, не сдерживая смеха.

Вечер прошёл по-настоящему волшебно.

Они смеялись, слушали музыку, вспоминали лето, делились историями и просто молчали — так, как умеют только те, кому вместе действительно хорошо. Свечи плавали под потолком, отражаясь в её глазах, а за окном тихо кружился снег.

Всё было лучше, чем Лили когда-либо могла мечтать.

Он её любит.

И она… его.

31 декабря 1976 года

Эл уехал.

Они виделись ещё пару раз после Рождества — короткие прогулки, кофе в маленьких кафе, разговоры до темноты. Теперь всё и правда было хорошо, без ссор и обид.

Только он снова будет далеко.

А она — здесь, в Коукворте, с его голосом в памяти и запахом зимы, который теперь навсегда будет ассоциироваться с ним.

Он рассказывал ей истории о Трансильвании, о своих экспедициях, о вампирах, которые вовсе не такие страшные, как о них пишут.

Они смеялись, спорили, держались за руки.

Когда сова постучала в окно, Лили сначала подумала, что письмо от него.

Но на конверте был другой почерк.

«От Джеймса».

Открытка — простая, без лишних украшений.

На ней — олень и лань, переплетённые гирляндами.

Под подписью всего одна строчка:

«Счастливого Нового года, Лили. Пусть всё будет хорошо.»

Просто — «От Джеймса».

Лили мягко улыбнулась.

Поставила открытку на стол.

И тихо подумала:

— Это же Поттер.

— Вот именно, — сказала себе в ответ.

За окном мерцали огни, гремели фейерверки.

В тумбочке блеснул холодный металл кулона — того самого слизня, лежащего теперь без цепочки, как напоминание об уходящем годе и обо всём, что он изменил.