Дигидрогена монооксид (гет)

Кабуто исчез, оставив после себя записку, и Сакура не знала, что чувствовать по этому поводу. Вместе с подписью он оставил кривоватый рисунок ящерки — сомнений в том, что писал именно он и по доброй воле, не было.

Может, ей стоило разозлиться? Раз она не нужна Джашину, то нечего собой рисковать — Кабуто решил за неё, но будто бы она не поступила на его месте точно также. Переживать? Но она с самого начала знала, что деревня не так безопасна, как хотелось бы, и пока не произошло ничего страшного.

Бежать за Кабуто значило своими руками губить то, что он так старался сохранить. Сакура ему доверяла — его жажды к жизни хватит, чтобы не нарваться на неприятности, и в одиночку он сделает больше, чем если будет беспокоиться о ней и о себе одновременно. Этим он от Саске и отличался — ей не приходилось гнаться за ним и бояться, что однажды он уйдёт навсегда.

До Соприкосновения оставалось десять дней. Сакура и без Кабуто понимала, что лучше бы ей до обряда узнать, что он из себя представляет. Средство у неё для этого тоже имелось — всего-то надо было разговорить Азуми, не вызвав при этом подозрений у Ичиро.

Как относиться к Ичиро, Сакура так и не поняла. В тринадцать лет она считала её подругой, а та относилась к ней с сестринской теплотой, но спустя три с лишним года она почти не узнавала ту прежнюю Ичиро. Ичиро отдалась новой роли жрицы вся, без остатка, и доверять ей Сакура уже не могла. Или зря она так решила? Приняла же она Кабуто, у неё были хорошие, ровные отношения с Джиробо, что там, моментами она понимала Орочимару, с чего вдруг она так предвзято относится к Ичиро? Нет, она постарается добиться от неё откровенности, но сделает это крайне осторожно.

Из-за того, что Кабуто ушёл, Сакура проспала до полудня — вчера она изрядно утомилась, помогая на кухне, а утром никто не стал её будить. Поскольку ни один домик в деревне не запирался, по словам Кабуто — вот уж умилительная наивность — Азуми без препятствий зашла и оставила завтрак, не потревожив Сакуру. Ела та его с долей вины — из-за сна она пропустила часть работы. Впрочем, она тут же одёрнула себя. Раньше деревня прекрасно справлялась и без неё, с чего это она им что-то должна? Нет, конечно, она благодарна им за приют и всё такое, но отрабатывать за кров и пищу она не нанималась.

Сакура утомлённо прижала пальцы к вискам. В этих эгоистичных мыслях было что-то орочимарье. Невозможно было провести три года в обществе змеиного саннина и не заразиться его взглядом на жизнь. Но она всё ещё была шиноби Конохи с воспитанием хорошей девочки, и это тоже не могло пройти бесследно. На самом деле ей хотелось вообще воздержаться от ярлыков — на примере Кабуто она хорошо понимала, как легко так потерять себя и сойти с ума. Мысли могут быть всякие, но вне зависимости от них ей нужно пойти к Ичиро, попросить прощения за долгий сон и спросить, где она может быть полезна сегодня — неважно, искренне или нет.

С Ичиро встретились посреди улицы — та увлечённо командовала наружным украшением Храма Забвения. Та рассерженной не выглядела, напротив, приветливо замахала, увидев Сакуру:

— Привет, соня! А где Кабуто?

Только тут Сакура поняла, что не придумала, что отвечать на этот закономерный вопрос. Упоминать записку точно не стоило: едва ли Ичиро оценит, если Сакура ответит что-то вроде «Ушёл на встречу с Джашином». Солгать, что они поссорились и он ушёл? Глупо и непонятно, что отвечать, когда тот вернётся. Так что оставался самый очевидный путь:

— Не знаю, — Сакура пожала плечами, стараясь выглядеть расслабленной. — Я думала, ты его видела. Он, должно быть, не стал меня будить и ушёл работать пораньше, нет?

— Я его тоже не встречала, — Ичиро нахмурилась: что бы она ни говорила про готовность начать с чистого листа, Кабуто она так и не доверяла.

— Может быть, ушёл гулять? — предположила Сакура.

— Никого не предупредив? Странно всё это, — протянула Ичиро. — Ладно, разберёмся потом.

Сакура кивнула. В следующие дни ей предстояло изображать усиленное беспокойство из-за пропажи Кабуто. Впрочем, почему изображать? Она действительно боялась и не имела ни малейшего понятия, где тот мог бы находиться.

— На кухне разберутся и без тебя, — ответила Ичиро на невысказанный вопрос, когда Сакура хотела спросить о сегодняшней работе. — Пока ступай внутрь храма — я обещала прислать тебя на помощь Азуми, когда ты проснёшься.

— О, — только и сказала Сакура, чувствуя себя польщённой. — Не знаю, если это как-то связанно со жреческими обязанностями…

— Нет-нет, никаких тайн нашей веры. Просто Азуми попросила прислать именно тебя, а я не нашла причин ей отказывать.

В который раз за прошедшие дни Азуми тянулась к Сакуре, и это уже начинало не то, чтобы тяготить, но смущать. Да, Азуми была сиротой, но почему на всю деревню у неё не было ни одного близкого человека? Ладно Ичиро, но где были все остальные? Если сторонились её из-за жреческой должности, то почему, ведь это было невероятно почётно?

Парадоксальным образом Азуми напоминала Сакуре о Наруто. А ещё — о Кимимаро, о Четвёрке Звука и Карин. Истории об отверженных детях редко заканчивались хорошо. Азуми никто не обижал, но она всё равно была одинока.

И что теперь Сакуре с этим делать? Даже если бы каким-то образом она могла забрать Азуми с собой — при условии, что деревня бы согласилась, Ичиро была бы не против и этого бы захотела сама Азуми — с ней и Кабуто Азуми никогда не была бы в безопасности. Сакура не была готова брать ответственность за случайного ребёнка на пути, но пройти мимо было тяжело. Как-то раз они с Кабуто обсуждали Четвёрку Звука и прочих детей, которых подбирал Орочимару. Сакура утверждала, что это аморально — подбирать на улице несчастных, чтобы потом использовать их как расходный материал. Кабуто не возражал, он никогда не оправдывал своего господина, но замечал, что куда более жестоко поступают те, кто вовсе проходят мимо. «Когда ты никому не нужен, хочется, чтобы нашёл кто-то, кому ты был бы небезразличен. Как вещь, инструмент, модный аксессуар — в любом виде, лишь бы не быть одному», — заметил он. С такой точки зрения оставлять Азуми в деревне было нельзя. Но она ведь и не страдала здесь особенно? Подрастёт, станет жрицей — и покажет всем…

Азуми сидела за обеденным столом и болтала ногами — она совсем не выглядела несчастной или потерянной, и Сакура почувствовала облегчение. Она слишком сгустила краски, позволила беспокойству за Кабуто перейти на другие, мелкие проблемы, и накрутила себя до того, что была уже готова спасать Азуми, хотя той вовсе это было не нужно.

— Ичиро сказала, тебе нужна помощь, — Сакура подошла со спины и обняла девочку. Та любила, когда Сакура так делала — непохоже, что Азуми вообще часто касались.

Азуми угукнула, не спеша объяснять, в чём же дело. Перед ней были расположены листы, размашисто исписанные очевидно не её рукой. Мельком проглядев их, Сакура поняла, что это речь.

— Это написала Ичиро. Моя речь на Соприкосновение. Она формальная, начнётся ещё до обряда, так что можешь читать — там нет ничего секретного.

Сакура и сама это видела. Рассуждения о том, как жесток внешний мир, как хрупок порядок, которого они таким трудом достигли и поэтичная хвала Джашину на пару листов. Ичиро любила конкретику, но, возможно, предельно ясно обряды и не проводились?

— Раньше я читала такие речи неизменными, но сегодня Ичиро сказала переделать так, как я сама того пожелаю. Но я боюсь её подвести, убрать что-то и сделать хуже. Конечно, она посмотрит мой вариант до Соприкосновения, и исправит все ошибки, но я боюсь её разочаровать, — Азуми обхватила голову руками.

Прежде Сакура определённо недооценивала, насколько Азуми к ней привязалась. Та готова была поделиться самым сокровенным с ней, разделить такую личную работу — а ведь они были знакомы только несколько дней!

— Почему ты настолько мне доверяешь? — решила напрямую спросить Сакура. — Почему я, а не кто-то из деревни…

Азуми ответила не сразу. Она до того долго перебирала листы с речью, что Сакура засомневалась, а услышала ли та её вообще.

— Они опасаются меня. Я им нравлюсь, но… пугаю, так, наверное. Я для них — сродни божеству, дочери Джашина. Но Джашин добрый, а какая я вырасту — они не знают.

— Добрая, — уверенно произнесла Сакура. — То есть дело лишь в том, что ты — ученица жрицы? Но Ичиро никого не пугает.

— Дело не в этом, — с громким вздохом Азуми сгребла листы в кучу. — Понимаешь, однажды, когда я была маленькая, меня избрали для Соприкосновения. Но Джашин… он сказал, что я особенная, не такая, как прочие. Тогда я и стала ученицей жрицы — потому что любой другой исход был невозможен.

— Что значит — избрали? — Сакура лихорадочно пыталась вспомнить, что она вообще знает об этом загадочном обряде. О нём не говорили, только упоминали. Подготовка, украшения, блюда — это обсуждали во всех подробностях, но в чём именно заключается Соприкосновение, никто не хотел говорить.

Азуми и сама поняла, что сболтнула лишнего:

— Это неважно. Я… оказалась особенной. Это произошло, когда я была совсем-совсем маленькая. Тору, ну, муж Ичиро, рассказывал, что в тот день я могла пострадать — злые силы ополчились на нас, когда узнали о моём существовании. Но Джашин спас всех, защитил. Жаль, я почти ничего не помню. Только злые-злые жёлтые глаза.

— Джашина? — усмехнулась Сакура.

— Тёмных сил, — категорично заявила Азуми, не уловив иронию.

Сакура долго добивалась более полной истории, но так ничего и не получила. Избранной Азуми была только из-за той истории, судя по всему, у неё не было ни Улучшенного Генома, ни запасов чакры — ничего, что отличало бы её от остальных. Всё она, да и прочие жители деревни, знали исключительно со слов жреца — могла ли Сакура в это верить?

«Во время Соприкосновения что-то пошло не так, Азуми чуть не померла, после чего Тору и Ичиро сделали её своей ученицей», — подытожила про себя Сакура. Звучало это так, будто бы Ичиро этим назначением стремилась обезопасить Азуми, но от чего?

С час они возились с речью. У Сакуры опыта было даже меньше, чем у Азуми, но она хорошо улавливала моменты, когда речь звучала уж чересчур просто или, напротив, излишне пафосно. Во всяком случае, когда к ним пришла Ичиро, и они показали той результаты их стараний, жрица выглядела довольной.

— Здорово получилось, особенно для первого раза, — улыбнулась она. Тем не менее, она внесла в их тексты несколько разумных изменений, после чего отпустила Сакуру — с Азуми ей следовало обсудить детали Соприкосновения, о которых Сакуре знать пока не следовало.

На улице Сакура столкнулась с Цукуши — одной из немногих, чьё имя она уже успела запомнить. Цукуши ей не понравилась с первого взгляда, и это было взаимно. Сухопарая сутулая женщина средних лет повадками напоминала Сакуре деревенских старух, однако она была незаменима, необъяснимым образом являясь единственным лекарем. Когда Сакура с Кабуто постарались осторожно предложить ей помощь, Цукуши грубо отказалась, заявив, что держит всё под контролем.

— Но ведь так не может быть, — пожаловала Сакура Ичиро в тот день. — Шиноби не с потолка взяли соотношение «один медик на отряд из трёх человек». Не может Цукуши справляться в одиночку!

— А мы не шиноби, — привычно отрезала Ичиро. — Мы не калечим друг друга на тренировках и драках. А с простудой как-нибудь да справляемся.

В этом был резон, но Сакуре это не показалось достаточным объяснением. Не мог один человек отвечать за нужды трёх сотен, даже если бы работал круглосуточно. Хорошо, иногда Цукуши помогали дочери, похожие на неё, как две капли воды, но этого было мало!

Так что нос к носу столкнувшись к Цукуши, Сакура и в этот раз не удержалась от того, чтобы предложить:

— Может быть, всё же нужна моя помощь? Я шиноби-медик, могу лечить травмы с помощью чакры, такие, которые одними травами не излечишь…

— Не нужно, — резко перебила её Цукуши. Высокий рост позволял её смотреть на Сакуру сверху вниз, а во взгляде так и сквозило презрение и чувство превосходства. — Я справлюсь и без тебя, девочка.

Последнее слово заставило Сакуру вспыхнуть. Возраст не давал Цукуши никакого права говорить с ней, как с неразумным ребёнком! Не для того она выживала в убежище Орочимару, чтобы теперь быть какой-то там девочкой! Она неплохо разбиралась и в том, как лечили обычные люди: Кабуто считал, что это куда важнее, ведь чакра всегда может закончиться, а раны никуда не исчезнут. Она знала о том, что лучше делать и вовсе руками, а где необходимо передать человеку энергию, что каждый случай — особенный, и необходимо разобраться, какого рода лечение необходимо. Всё это было достаточно сложным, чтобы не умещаться в небрежное «справлюсь без тебя».

— Если гордость не позволяет вам принять помощь и оттого пострадают жители деревни, то будет ваша вина, разве нет? — процедила Сакура. — Пусть сейчас и нет нужды в срочном лечении, у вас ведь наверняка найдутся те, кто страдают хроническими болями? Я могла бы помочь.

Цукуши только фыркнула в ответ.

— Мне повторить? Не нужна ты мне, нечего навязываться! Иди на кухню, может, хоть с ужином помочь сгодишься.

Цукуши ушла, а Сакура так и осталась нелепо стоять посреди дороги. Что-то в словах Цукуши зацепило её, заставило задуматься, и теперь она пыталась поймать это озарение — ощущалось, как ловить руками рыбу в речной воде: вроде бы и близко, а схватить не удаётся.

У Цукуши могла быть тысяча причин вести себя подобным образом. Она хотела, чтобы ремесло перешло от неё к дочерям и боялась конкуренции. Сакура не выглядела опытным медиком, так что Цукуши не доверяла ей. Цукуши с неприязнью относилась к шиноби и всему, что было связано с чакрой.

Или же…

Цукуши с самого начала говорила правду. Её незатейливых лекарств хватало на всю деревню. Но как же так вышло, что они почти не болели? Может, дело было в пропитанном чакрой воздухе? Из того немногого, что Кабуто знал о подобных местах, люди тут и вправду должны были быть здоровее, но настолько? Здесь не было стариков или калек. Никакой целебный воздух не даёт человеку возможности жить вечно. Прежние размышления о том, что стариков отправляют в низины, показались Сакуре наивной чушью.

Какая же она глупая! Неприятие смерти, вплоть до того, что само слово это было под запретом. Храм забвения, забвения смерти, её отрицания. Обряд Соприкосновения с чем? Да всё ещё со смертью, но поскольку одно её упоминание было под запретом, о Соприкосновении говорят так завуалировано! Что там ещё говорили про это таинственное Соприкосновение, что оно очищает их от грязи мира? Не поспоришь, если человек исчезает до того, как умирает от подтачивающей его болезни, то и смерть будто бы не происходит, так, забрал Джашин в лучший мир, как удобно! А ведь Азуми ей об этом почти напрямую сказала — её избрали, но она выжила, что странно, потому что она должна была умереть.

Сакура резко развернулась и быстрым шагом, от нетерпения почти срываясь на бег, бросилась назад в храм Забвения. Азуми и Ичиро она там уже не застала, и это было к лучшему — она опасалась, что на эмоциях скажет им то, чего пока произносить не следовало.

Орнамент на потолочных балках она осматривала внимательней любых символов печатей. Она нередко скользила по нему взглядом во время ужинов: не то что бы его вырезал особенно талантливый мастер, но узоров было много, а ещё больше — сюжетов. Крошечные человечки ссорились, убивали друг друга, но вот — свет, явление Джашина и обретение нового смысла. А дальше — серия картинок, которые прежде не несли для Сакуры особенного смысла, так, зарисовки о мирной жизни.

Человечки пили из чаши — иероглиф, значащий очищение — сияние — символ вечности — имя Джашина — …

«Да вы все добровольно травитесь, дурачьё», — захотелось Сакуре прокричать свою догадку. Хотя, почему догадку? Это слово подразумевало сомнения, а она в своей правоте была уверена. Тот мужчина, которого они нашли с Кабуто, всё только подтверждал. Интересно, как должен был работать яд? Тот мертвец не должен был так далеко забежать, раз бедняге Ичиро пришлось за ним столько идти. И почему на него не подействовало — было ли это случайностью или частью чьего-то плана?

Это не имело пока что значения. Кабуто сказал не оставаться до Соприкосновения, но теперь Сакуре хотелось во что бы то ни стало не допустить его вовсе. Кто бы на нём не погиб — Сакура к этому причастной быть не собирается.

«Вот тебе и мирная деревня», — мрачно подумала она, жалея, что не может поделиться с Кабуто. — «Они же немощных убивают, больных да старых. Как животные — выживают сильнейшие. А называют это милостью Джашина, вот уж и правда недалеко ушли от того фанатика из Акацуки».

— А что ты здесь снова делаешь? — Сакура резко обернулась на голос — её нервы были натянуты, как струна, и в любом шорохе она слышала угрозу.

Это вернулась Азуми — и если Ичиро точно была опасна, на счёт Азуми Сакура делать поспешных выводов не спешила.

— Смотрю, — Сакура кивнула на орнамент. — Тут ведь рассказывается о Соприкосновении, так?

Азуми подошла к ней, встав рядом и запрокинула голову, чтобы получше рассмотреть картинки.

— О, так ты знаешь, — протянула Азуми. — Ичиро хотела, чтобы ты узнала обо всём постепенно, не сразу.

Азуми знала. Она не была беспомощным ребёнком, она была той, кто вырос в среде, в которой ритуальные жертвоприношения были не просто частью нормы, но благом. Едва ли её могли смутить вещи, которые внушались ей с рождения.

— О чём? О том, что Соприкосновение — убийство слабейших? — дрожащим голосом спросила Сакура.

В убежище Орочимару она повидала многое. Кровь, органы, трупы — она была медиком, а страх и брезгливость были роскошью, которую мог позволить себе разве что могущественный шиноби вроде Пятой хокаге. Жестокость, кровожадность, безумие — она навидалась этого сполна и от Четвёрки Звука, и от наёмников рангом поменьше, и от самого Орочимару. И она ни разу не показала, как ей страшно, потому что со всем увиденным легко было смириться. Почему же её трясло теперь? Должно быть, дело было в поразительном человеческом лицемерии.

Жители деревни считали себя выше остального мира. То, что они делали, было не меньшим злом, а высшим добром. Милосердный Джашин по неизвестной причине не брезговал самыми безнадёжными больными, ускоряя естественный отбор.

— Это не так, — покачала головой Азуми, старательно игнорируя то, что Сакура произнесла запретное слово. — Джашин забирает их в лучший мир, а их души хранят нас.

Вот как звучала детская версия событий — Сакура не удивилась.

— Кого так забрали в прошлое Соприкосновение? Мы обнаружили его тело далеко от деревни, он погиб при попытке побега. Совсем непохоже на то, что он был рад, что его заберут.

— Это неправда. Те, кого избирает Джашин, засыпают без боли и тревог — и только, — заявила Азуми, как если бы это была непреложная истина: небо голубое, трава зелёная, Джашин — милостив.

И всё же Азуми не была безнадёжна. Она верила по-детски, наивно, но от того и чисто, не так, как взрослые, допускавшие эти убийства. У Сакуры появилась призрачная надежда на то, что ей удастся переубедить ту.

— Тот человек не умер мирно, — Сакура старалась звучать как можно более убедительно. — Мне кажется, во время последнего Соприкосновения что-то пошло не так, но Ичиро никому об этом не сказала. Как тогда, когда должны были избрать тебя — ты должна была уснуть навсегда, но этого почему-то не произошло. Вот что имели в виду, когда рассказывали, что ты могла пострадать.

А жители до сих пор колеблются, не зная, проклятие это или благословение, если кого-то щадят на Соприкосновении, но об этом Сакура решила умолчать, не желая лишний раз ранить Азуми. Победой будет уже то, что Азуми не побежит к Ичиро жаловаться после такой беседы.

— Послушай, — Сакура приобняла Азуми за плечи, надеясь, что хоть так сможет до неё достучаться. — Я не хочу рассорить тебя с Ичиро, не хочу убедить, что Джашин — зло. Я всего лишь беспокоюсь за тебя и боюсь, что тебе причинят боль.

Изящная манипуляция, намёк на привязанность — всё, как любит Кабуто. Сакура ненавидела себя за то, что обращалась так с маленькой девочкой, но выбора у неё не было.

Азуми поддалась вперёд, практически вжимаясь в Сакуру. Вот так, совсем близко, она казалась особенно маленькой и хрупкой, хотя Сакура была ненамного старше, когда ушла из Конохи. Неужели и она когда-то выглядела почти также? Нет, вроде бы она была значительно взрослее.

— Но ты ведь и дальше будешь думать, что Соприкосновение — это плохо, — пробурчала Азуми в одежду Сакуры.

— Буду, — согласилась Сакура. — И буду пытаться доказать это тебе. Но тебе никто не мешает заняться тем же самым. Переубеди меня! Найди доказательства, что то, как забирает Джашин и то, как умирают во внешнем мире — это не то же самое.

Она бросала Азуми вызов, и та не могла на это не клюнуть. Хрупкое доверие между ними не было разрушено окончательно, и как бы Сакуре не хотелось об этом думать, нужно оно ей было в основном из прагматических соображений. Азуми обладала влиянием, пусть и не сравнимым с влиянием Ичиро. Если Ичиро что-то заподозрит и захочет устранить Сакуру, Азуми заступится, а деревне придётся выбирать, за кем пойти. Сколько бы Ичиро не твердила про жизнь с чистого листа, она была пришлой жрицей, а Азуми — избранной.

— Ты не бросишь меня? — вдруг спросила Азуми. — Ты сказала, что беспокоишься за меня — значит, не уйдёшь отсюда со своим другом, когда надоест?

Азуми давила на больное — Сакура в который раз думала о том, что не знает, что сделать с Азуми. Оставлять её здесь точно было нельзя, брать с собой — тоже. Азуми привязалась к ней, как к единственному человеку, подарившему ласку, а для Сакуры Азуми была всего лишь забавной маленькой девочкой. Но с планами на ближайшие дни Сакура уже определилась — и хотя бы это немного успокаивало. Смысла сразу уходить не было. Следовало выждать время в надежде, что вернётся Кабуто, а ещё собрать как можно больше информации.

— Не брошу, — пообещала Сакура скорее себе, чем Азуми.

А ещё когда-то давно она говорила нечто похожее Ичиро. Тогда Ичиро была молодой матерью, отчаянно пытающейся выжить, сейчас — главой деревни, отдающей на смерть двух человек за месяц. Имела ли право Сакура отозвать слова назад? Такого исхода она предположить точно не могла.

Нет. Она не будет противостоять ни Ичиро, ни её деревне — по крайней мере тем, кто точно знает, что делает и соглашается на это. Это их выбор, а многим ли он хуже жизни скрытых деревень, воспитывающих из детей воинов и потом губящих их на бесчисленных полях сражений? Но она попытается сделать всё, чтобы открыть глаза тем, кто до конца не осознавал происходящего — Азуми и прочим детям, не имеющим возможности сделать собственный выбор.

«Спасать детей?» — спросил бы Кабуто, будь он рядом. — «Или, точнее, переманивать их на свою сторону? Господин бы одобрил. Нет ничего преданней, чем толпа подростков, жизнь которых принадлежит тебе, поскольку без твоего вмешательства они бы покоились в могилах».

Сакура потрясла головой, отчаянно желая забыть вечные мысли о непроизвольном сходстве с Орочимару. Нет, она не будет пускать Азуми на опыты — так что плохого она делает, если просто хочет кого-то спасти? Глобальным различием Сакуры и Орочимару было наличие совести у первой и её отсутствие у второго.

Кабуто был прав, говоря о том, что, несмотря ни на что, в тайной деревне она была в безопасности больше, чем где-либо ещё. Едва ли Данзо знал об её существовании, едва ли кто-то из других врагов мог бы её тут найти. До Соприкосновения — точнее, до его дня, сам обряд Сакура хотела бы не допустить — оставалось время, целая неделя, которую можно было переждать здесь.

Было странно просыпаться, работать, а затем ложиться спать так, будто бы ничего и не случилось. Сакура продолжала болтать с теми жителями, которые выглядели дружелюбнее всего, опекала Азуми, иногда обменивалась парой слов с Ичиро. Азуми молчала об их разговоре, делая вид, что ничего не произошло. Кабуто так и не возвращался, но спустя два дня с его ухода Ичиро сказала:

— Твой друг под опекой Джашина, не тревожься о нём.

Дальнейшие попытки её расспросить никак не помогали — Ичиро отмалчивалась, делая вид, что ничего не говорила, а других вестей не было. Зато Сакуре хотя бы больше не надо было притворяться, что всё в порядке — Ичиро приняла весть об уходе Кабуто спокойно, чуть ли не с облегчением.

Самой настоящей пыткой было по крупицам собирать обрывки историй, связанных с Соприкосновением и Азуми, учитывая, что слово «смерть» произносить было нельзя — едва даже намёк на него срывался с уст Сакуры, как все встревоженно замолкали. Тем не менее, кое-что важное Сакуре удалось выяснить.

Отец Азуми тоже был жрецом — ещё до Тору, мужа Ичиро. Мужчина, которого они с Кабуто нашли мёртвым, звали Ёси, он был его двоюродным братом. С учётом того, как мало людей было в деревне, это было неудивительно — многие здесь приходились друг другу дальними родственниками, и если бы не пришлые люди вроде Ичиро, деревня бы быстро вымерла. Однако Сакура всё равно сочла это подозрительным — по крайней мере, стоило это запомнить.

Итак, прошлый жрец, отец Азуми, умер вскоре после её рождения, и тогда Тору, его ученик, стал жрецом. Азуми растила мать, но её тоже не стало — ровно тогда же, когда Азуми стала ученицей. Тогда Соприкосновение пошло не по плану и Азуми почему-то не умерла — неужели мать отдала жизнь, чтобы защитить дочь? Кстати, как именно умер отец Азуми — от Соприкосновения или сам? Сакура с трудом представляла, чтобы кто-то, облечённый властью, по своей воле принял яд.

— Он ушёл во время Соприкосновения, так? — деликатно спросила Сакура, надеясь, что подобная формулировка никого не вспугнёт.

И получила положительный ответ. Картинка сложилась — если допустить, что тот не пожелал принимать яд сам, то его мог любезно подсунуть разве что любимый ученик Тору. В таком случае, тот мог вполне быть не болен — Тору просто решил, что настал его час стать главным жрецом. Не поступила ли также Ичиро со своим дражайшим мужем? Чем больше Сакура узнавала, тем меньше ей хотелось в этом копаться. Не было никакой мистической загадки, не так уж и важно, существовал Джашин или нет — это были обыкновенные человеческие дрязги. С тем же успехом она могла бы разбираться в политике деревень — ничего привлекательного там не было, а начнёшь разбираться — только себе хуже сделаешь.

Должна ли была знать Азуми о том, что Тору и Ичиро были, скорее всего, причастны к гибели её родителей? Даже если бы она поверила — много ли в этом было пользы? Соприкосновение приближалось, а у Сакуры было всё меньше идей.

Во время обряда пьют все, но умирает только один. Вероятно, это происходит не сразу — корчиться в муках на глазах у всех совершенно некрасиво. Они пьют, ужинают, веселятся, ложатся спать, а затем уже кто-то не просыпается. Если Сакура хотела не допустить Соприкосновения и открыть глаза на правду Азуми, то никто не должен был отравиться. Если она выяснит, где Ичиро хранит яд, а затем подменит его пустышкой, то выиграет время, заставит деревенских усомниться в компетентности Ичиро, а заодно поверить больше в Азуми. К тому же, она сможет показать Азуми детально действие яда — не на людях, разумеется, но на животных он, вероятно, действовал идентично.

— У меня появилась возможность добыть доказательства своей правоты, — так она начала очередную беседу с Азуми. — Но для этого мне понадобится кое-что найти. Знаю, что не имею права просить тебя об этом, но для этого мне понадобится твоя помощь. Мне нужно попасть в покои Ичиро и обыскать их.

Раскрывать все карты перед Азуми она не стала: всё-таки та бы отказалась, предложи она ей сорвать Соприкосновение.

— Что ты хочешь там найти?

— Пока не могу сказать, — Сакура даже не солгала. — Но это правда может нам помочь. Осталось всего лишь два дня до Соприкосновения и...

Она недоговорила — Азуми молча обняла её.

— Не нужно ничего объяснять, — прошептала девочка. — Я верю тебе и помогу пробраться к Ичиро.

Сакура и сама удивилась, когда поняла, что ни разу не видела, где живёт Ичиро. Как оказалось, ночевала та прямо в верхних комнатах храма Забвения, рядом с Азуми.

Когда дверь за спиной у Сакуры захлопнулась и с той стороны щёлкнул замок, она не почувствовала разочарования от предательства — скорее, наоборот, облегчение: она так бессовестно пользовалась Азуми, что если бы та до конца помогала ей от чистого сердца, было бы тяжелее. В то же время в себе Сакура окончательно разочаровалась: она размякла, стала слишком наивной, раз не допустила, что Азуми может её предать.

— Азуми, — она забарабанила по двери, разумеется, не надеясь, что её выпустят, рассчитывая лишь привлечь внимание. — Я могу узнать, почему ты это сделала?

В ответ раздалось только обиженное сопение.

— Я не злюсь, — честно сказала Сакура. — Просто хочу, чтобы ты ответила.

— Ты хотела мною воспользоваться. Настроить меня против Ичиро, убедить, что вся деревня — мои враги, а ты — единственная, кому я могу доверять. Это ведь так легко — управлять маленькой девочкой, у которой больше никого нет, да? — каждое слово Азуми было пропитано горечью и каждое было правдой.

Сакура обессиленно прислонилась к двери. Азуми била по больному, высказывала все её мысли и опасения, накопившиеся за дни, казавшиеся ей вечностью.

— То, что я одинока, не даёт права мною пользоваться. Я не принадлежу первой встречной, кто стал меня обнимать после гибели мамы. Я чувствовала, что ты мне врёшь, но каждый раз находила причины тебя оправдать. А ты ведь и не старалась над своей ложью, я ведь просто ребёнок, что тут стараться? Ненавижу тебя!

Здесь Азуми была не совсем права. Сакура всегда считала, что умеет на ходу изобретать убедительные оправдания своим поступкам и словам, но с Азуми этого с самого начала не получалось — мешали постоянные угрызения совести. До конца честной она с Азуми быть не могла, так что старалась недоговаривать, но и это у неё получалось из рук вон плохо.

— Насчёт своих опасений и Соприкосновения я тебя не обманывала.

— Я должна сказать спасибо? — Азуми за дверью издала странный звук, то ли смех, то ли рыдание. — Ты хотела, чтобы я помогла тебе нарушить священный обряд, не так ли? И даже не посмела сказать мне об этом, зато не постеснялась попросить меня о подобном!

— Хорошо. Я обманывала тебя, но Ичиро делает то же самое, — терять Сакуре было уже нечего. — Подумай на досуге, почему именно твоего отца, жреца, вдруг избрали для Соприкосновения, и как так вышло, что вместо тебя пошла твоя мать, а недавно погиб ещё один твой родственник. Не потому ли, что одна семья жрецов постепенно уничтожает другую?

Послышался топот ног — Азуми бежала от неудобной правды со всех сил, и Сакура не могла её осуждать.