Это семейное (джен)

Ко дню судебного слушания Ангеле стоит огромных усилий сдерживать дрожь, поселившуюся в ней за время подготовки к оному.

Во-первых, сам суд, конечно же. За грядущие тысячелетия она представляла себе знакомство со многими переживаниями, но мысль оказаться обвиняемой в преступлении среди них не фигурировала ни разу. Это немного выбивает из колеи, пусть она и знает, что предъявляемые к ней обвинения — полнейшая чушь. Пусть именно ради того, чтобы оказаться у всех на виду, она и участвует во всём этом. Пусть чем больше на неё будет устремлено глаз, тем лучше. Пусть всё это даёт ей инструменты, необходимые, чтобы заново вскрыть дело, уже сочтённое закрытым.

Добросовестно подготовившись к слушанию, Ангела выяснила, что она лишь последняя из множества сотрудников «Overwatch», обвинённых в участии в незаконных исследованиях самого разного рода. Опоздав к началу праздника на месяц, она обнаружила, что большинство прочих обвиняемых уже оправдали за отсутствием доказательств обратного. А значит, её собственные обвинения отдают отчаянием — и этим она вполне намерена воспользоваться.

Отчасти ради этого она пригласила все новостные издания, какие только смогла вспомнить, чтобы они транслировали открытое заседание, пообещав, что им это будет стоить потраченного времени. Казалось бы, процесс над изобретательницей того, что уже начали называть универсальной первой помощью (и нескольких других разработок, ничуть не менее впечатляющих, пусть и куда менее распространённых), сам по себе должен привлекать внимание. Но, полагает она, за десятки таких же слушаний, где не удалось раскопать вообще ничего, вся эта сенсационность успела несколько выветриться. С другой стороны, теперь даже намёка на большое разоблачение оказывается достаточно, чтобы целое стадо журналистов набросилось на неё в ту же секунду, как она приземляется на территории суда, где её адвокат тоже уже присутствует, чтобы отражать их вопросы вместо своей клиентки.

— Можно подумать, они знают что-то, чего не знаем мы, — замечает он потом, вынуждая Ангелу учтиво приструнить собственное выражение лица.

Когда они приходят, зал суда уже частично заполнен, и заметнее всех — господин Райнхардт, заметный благодаря как своей легенде, так и своему росту. Он терпеливо сидит в костюме, который, как ей кажется, она помнит ещё с похорон капитана Амари. Она отвечает на его улыбку как может, хотя её губы тянет в гримасу. Ангела заранее знала, что он придёт — он сам обещал, — но увидеть его во плоти всё равно тревожит мотыльков, гнездящихся у неё в животе. Её сегодняшняя выходка вряд ли понравится «Overwatch», и, хотя рано или поздно ей придётся столкнуться хотя бы с некоторыми товарищами по поводу событий, которым вот-вот предстоит развернуться, «поздно» было бы куда предпочтительнее.

Её желание частично исполняет задержка, вызванная огромным количеством людей, пытающихся набиться внутрь. Поднимается такой шум, что охране приходится вмешаться в рассадку, а некоторых зрителей выводят, уступая места журналистам. Первыми уходят, как с немалым весельем замечает Ангела, те самые люди, с которыми она успела смутно сродниться из-за их полу-регулярных пикетов перед штаб-квартирой, где они обычно требовали её изгнания из «Overwatch», а иногда — чтобы сам Господь покарал её.

Всё это нисколько не помогает её животу успокоиться. На самом деле, с каждой уходящей минутой рой внутри кажется не дальше от того, чтобы прорваться сквозь её кожу, а ближе. Поэтому становится облегчением, когда слушание наконец начинается, а затем идёт по хорошо проторенной дорожке, которую адвокат заранее обрисовал ей во время подготовки. Как и ожидалось, зачитывают обвинения, произносят вступительные заявления под сопровождающий шум камерных затворов, а судья зачастую снова ступает по той же земле, которую обвинитель уже исходила вдоль и поперёк за время её чрезмерно долгого пребывания в тюрьме. Всё это время Ангела молчит, если только к ней не обращаются напрямую с просьбой подтвердить, опровергнуть или уточнить ту или иную деталь.

Пока наконец не наступает миг, когда её план можно привести в действие.

— Чтобы прояснить: позиция подсудимой состоит в том, что она не участвовала в программе по созданию суперсолдат, потому что никакой программы по созданию суперсолдат не существовало? — спрашивает судья после зачтения её тюремных показаний.

Вместо того чтобы позволить господину Кьярелло направить дело к ничем не примечательному завершению, как и было оговорено, Ангела вскакивает со своего места, словно слишком долго сжатая пружина.

— Моя позиция... — её взгляд на миг мечется по залу и неизбежно находит путь к той паре, слепую половину которой гигантский владелец упрямо отказывается заменить, загоняя ей в горло комок, который ей приходится сглотнуть, прежде чем продолжить. — Моя позиция — что мои исследования использовали против моей воли в заговоре по созданию суперсолдата по приказу руководства «Overwatch».

Как и следовало ожидать, после её заявления слушание довольно сильно сходит с рельсов.

— Che cazzo era quello? — слова, произнесённые её адвокатом во время перерыва спустя какие-то скудные несколько минут, звучат, как удар хлыста в тишине маленькой комнатушке, выделенной им для обсуждения, вдали от любопытных ушей и одного особенно осуждающего взгляда.

— Мне нужно было прояснить свою позицию.

— Прояснить свою... — её адвокат замолкает, закрывает глаза, затем проводит ладонью по волосам. — У вас для меня ещё какие-нибудь прояснения припасены? До пяти минут назад вы твердили, что никакого заговора нет. Так что повторю. Что это, мать вашу, было?

Ангела обдумывает слова, выискивая в памяти те, которые подготовила заранее.

— Это была правда, — она впивается взглядом в мужчину, направляя через свои глаза каждую молекулу искренности, ещё оставшуюся в её теле. — Моё начальство хотело суперсолдат для «Blackwatch». Все остальные отрицали, что программа существовала, и это им помогало, так что я... последовала их примеру, наверное.

— И вы не сказали мне ничего из этого, потому что...?

Потому что она по-настоящему, окончательно определилась со своей ложью только сейчас. Потому что тогда выбор был бы уже не её. Потому что он мог бы возразить. Потому что он не видит картины целиком. Потому что на кону не труд всей его жизни. Потому что он, в отличие от неё, умрёт, если она позволит каждому препятствию, брошенному ей под ноги, пройти своим чередом. Потому что вместе с ним умрёт ещё столько, столько людей.

Потому что Афина умрёт.

— С такими, как «Blackwatch», быстро учишься не говорить лишнего, — отрезает она, и раздражение притворно изображать ей не приходится.

Это похоже на то, как солнце тонет за горизонтом: именно так гаснет свет в глазах её адвоката. Она смотрит, как мужчина сдувается, на миг кажущийся совершенно потерянным, а затем хватает стул, опускается на него и проводит ладонью вниз по лицу.

— Начнём сначала. Была секретная программа суперсолдат.

— Была.

— И вы в ней участвовали.

— Под принуждением, — напоминает она.

— Верно, — вздыхает он. — Что насчёт Симады?

Господин Симада, говорит она ему, был тем, с чего всё началось. Не изначально, не до той роковой операции. Эту часть она изменила минимально, чтобы не переусложнять свою историю. Вместо этого она возлагает большинство — не все — усовершенствований, которыми одарила Гэндзи Симаду, на настойчивость командира Моррисона. Многократное увеличение физической силы, защитный корпус и множество прочих улучшений качества жизни, которые совершенно случайно ещё и полезны в военном контексте. Ей более чем слегка больно фактически отрекаться от собственных конструкторских решений, но всё это служит благой цели, ради которой однажды она сможет уйти куда дальше этих жалких усовершенствований.

— У вас есть что-то, кроме ваших слов, чтобы это доказать? Сейчас у нас есть только ваши показания, и они противоречат двум десяткам других, где подробно описано, как командир Моррисон осудил ваши действия.

— Вы имеете в виду, как он осудил «Blackwatch» после Венеции? — указывает она, мысленно благодаря покойного начальника за его попытку запихнуть именно этот переполох под ковёр. — Ну конечно осудил. Он едва ли мог выйти и сказать: «Молодец, что сделала суперсолдата», верно? Но да, доказательства есть. Просто... сейчас они недоступны.

— Но они существуют, да? — мужчина подчёркивает то, что считает важным, и Ангела позволяет себе маленькую улыбку.

Впервые она открывает свой план другому человеку — или его фрагмент, если уж на то пошло. Между извлечением данных с повреждённого оборудования и возвращением этого оборудования в рабочее состояние пролегает целая пропасть. Полный масштаб её замысла пока должен оставаться скрытым, и не только ради Афины, но и ради всего человечества.

Не без причины, узнай авдокат её истинную цель в этом фарсе, он, вероятно, немедленно понёс бы это знание обратно в суд, чтобы дать показания против неё, наплевав на работу. Будучи связана клятвами, как и она, если бы она узнала, что пациент на её операционном столе придумал способ вернуть угрозу омников, то, пожалуй, просто обеспечила бы операции преждевременный конец.

Но её работа — не устройство Судного дня. Не совсем. Не в том смысле, в каком её недоброжелатели наверняка её представят. Тем не менее в ней есть опасный потенциал, который при неверном использовании принёс бы человечеству немало бед там, где эту проблему считали решённой. Настолько, что Ангелу подмывает полностью стереть все следы своей работы, когда Афина снова заработает. Но такие мысли — глупость. Омники будут оставаться угрозой лишь ещё несколько десятилетий, после чего внедрение этого нового штамма наномашин принесёт огромную пользу человечеству в целом. И не только это: широкое распространение её варианта бессмертия сделает омников устаревшими, сведя к нулю любую настоящую угрозу, какую её технология может нести. Это не бомба с часовым механизмом, которой суждено однажды взорваться и обрушить хаос на планету. Наоборот: каждый прошедший день приближает их к спасению.

Всё это при условии, что она успеет её построить и у этой проблемы вообще появится шанс возникнуть.

— Вы можете это сделать? — впервые в голосе господина Кьярелло слышится искреннее удивление.

— Уже сделала, — пусть и в куда меньшем масштабе. С куда менее повреждённым оборудованием и куда менее сложными конструкциями. Но об этом знать нужно только ей. Первый приоритет — обеспечить доступ к Афине. Если ей не удастся извлечь её данные в предполагаемые сроки, она сможет потом придумать сотню причин почему. — Мне нужно лишь убедить власти позволить мне.

— Ясно. Это... будет проблемой.

— Что ж, они сами виноваты, — Ангела твёрдо ставит точку. Оставить пространство для спора означало бы разрушить весь смысл затеи. — Это моя технология. Хотят — пусть попробуют сделать свою. Или пусть работают со мной, и это не обсуждается.

Вскоре остановившись на новом плане, они возвращаются в зал суда, обменявшись обещанием, что, если она ещё раз выкинет нечто подобное, адвокат откажется от её дела. Это её устраивает. К тому моменту, когда ей может понадобиться повторить такое, она наверняка уже добьётся своей главной цели.

Воздух в зале суда, прежде заряжённый напряжением, по их возвращении кажется прямо-таки наэлектризованным. Публика со времени объявления перерыва несколько подуспокоилась, но по помещению всё равно разливается ровный гул, слышный даже на расстоянии от двери, а сторона обвинения в особенности всё ещё оживлённо переговаривается между собой. Оно и неудивительно. Пятнадцати минут маловато, чтобы без всякого предупреждения перестроить всю линию атаки. И не только им. Судейский стол тоже выглядит заметно оживлённее, чем до её заявления, как и толпа журналистов, торопливо заканчивающих звонки и видео. Среди всего этого лишь один человек сидит совершенно молча, его единственный здоровый глаз впивается в неё без тени привычного ей тепла.

Позже.

Чем позже, тем лучше.

Она надеется, что мужчина прислушается к разуму, когда это время настанет, хотя доверять этому она не может. Когда она вообще хоть раз делала что-то вопреки интересам человечества? Когда она хоть раз делала меньше, чем всё возможное, чтобы продвинуть дело человечества? Всю свою жизнь она посвятила улучшению человеческого вида. А ещё «Overwatch». Она делает это прямо сейчас — марает остатки его доброго имени ради человечества. Что может быть большим «Overwatch», чем это? Чем выжать из него ещё хоть какую-то пользу, вместо того чтобы позволить ему славно гнить на собственных лаврах?

Почему-то она сомневается, что старый крестоносец увидит это именно так. Но ничего. Его героизм другого рода — не менее необходимый и действенный в том, что он делает, чем её собственный. Без таких людей, как он, она бы сейчас здесь не стояла. Как не стояла бы и без таких, как Дядя.

Позже.

Ангела успевает только сесть, прежде чем по требованию судьи ей снова приходится встать.

Вопросов у обвинения много, и на большинство у неё уже заготовлены ответы. В конце концов, на подготовку у неё было куда больше времени, чем у тех, кто спрашивает. Да, Гэндзи Симада был суперсолдатом. Нет, она не собиралась делать его таковым, это целиком вина командира (в зависимости от того, как на это посмотреть, возможно, это даже правда — не она лицензировала его насилие). К сожалению, нет, она ни разу не связывалась с господином Симадой после операции — вероятно, по приказу командира, хотя сама она распоряжений на этот счёт не получала, нет.

Наконец. Задан вопрос, который, как она знала, обязательно прозвучит. Вопрос, ради ответа на который она пришла сюда.

— Я точно знаю, что у ИИ, принадлежащий «Overwatch», Афины, был визуальный и аудиодоступ к каждому уголку штаб-квартиры (за исключением туалетов и, по какой-то причине, котельной). Она иногда ссылалась на... тайные разговоры между мной и командиром — в его кабинете и не только.

— У неё был такой уровень допуска? — мужчина хмурит брови.

— Она всё-таки была нашей программой кибервойны, — размышляет вслух Ангела, прежде чем внезапное вдохновение присваивает себе её рот. — Полагаю, её использовали, чтобы следить за всеми причастными. По крайней мере, в моём случае у неё был доступ уровня ядра ко всем моим устройствам, рабочим и личным, — уж это власти смогут подтвердить сами, подкрепив её историю.

— Есть другие доказательства? Желательно такие, которые не были полностью уничтожены?

— О-о, но они не были уничтожены, — оживляется она помимо своей воли, прежде чем пояснить, хотя и несколько сбивчиво из-за прилива адреналина: — Данные, я имею в виду. Я собрала ряд образцов — уничтоженные накопители — из руин штаб-квартиры и интегрировала их с рабочим оборудованием. Данные всё ещё там! Лежат на виду, чтобы любой мог их подобрать и использовать.

Её ответ, как она видит, выбивает из равновесия значительную часть зала; множество бровей хмурится, столкнувшись с недостатком собственных технических знаний. Обвинитель в особенности выглядит совершенно потерянным, смотрит на своего помощника в поисках совета и получает в ответ лишь пожатие плечами.

— Вы хотите сказать, к ним можно получить доступ? — вопрос, кажется, обращён скорее ко всем собравшимся, чем к ней.

— При наличии подходящих инструментов, — она сдерживает улыбку, рвущуюся на её губы, и превращает её во что-то приятно-нейтральное. — Как раз такие инструменты для такой цели я и разрабатывала. Мне нужно только разрешение. Под надлежащим надзором, конечно же, — она поворачивается к судье.

Вопросы продолжаются ещё какое-то время, но в большинстве случаев она просто снова указывает на завалы в нескольких километрах отсюда, где находятся ответы. В большинстве — но не во всех. В конце концов, поскольку никакой секретной программы суперсолдат не существовало, она может с уверенностью признать, что совершенно ничего не знает ни о каких заговорщиках, кроме Моррисона и Рейеса. Использовать в этом качестве Мину Ляо означало бы сделать все её три ниточки мёртвыми, а это могло бы быть уже перебором. И обвинить кого-то живого она тоже не может, иначе они могут саботировать её историю.

Иными словами, дело никуда не движется.

Очевидно, не она одна так считает.

— В свете прозвучавших сегодня утверждений постановляю приостановить дело против Ангелы Циглер до тех пор, пока высказанные здесь заявления не будут подтверждены или опровергнуты экспертами как возможные доказательства, — таково решение суда на сегодня.

Это не тот исход, на который она надеялась, но примерно тот, которого ожидали они с господином Кьярелло. В идеале, услышав от признанного учёного вроде неё, уже однажды совершившего невозможное, заявление о том, что она может просто извлечь данные из металлолома, его приняли бы как факт. Но при нынешнем положении вещей её прошлые достижения не обязывают менее технически подкованных людей слушать её с юридической точки зрения. Досадно, но это было учтено. Документация, которую ей придётся представить посредственной комиссии так называемых экспертов, уже почти готова. Ещё день-другой работы, и она будет готова впечатлить даже самых технически неграмотных коллег.

В общем и целом, начало выходит неплохое.

В тот миг, когда судья покидает зал, на неё сразу же набрасывается почти бешеная масса людей, перекрикивающих друг друга в надежде получить ответы на свои вопросы прежде всех остальных. Вопросы, на которые Ангела с огромным удовольствием отвечает. Да, доказательства есть в завалах. Да, она может их восстановить, она ведь только что сказала, разве нет? Именно чтобы подтвердить этот факт, она так долго ждала с объявлением. Без комментариев насчёт того, лгала ли она раньше об отсутствии программы суперсолдат, или почему остальные агенты настаивали, что её никогда не существовало, — это уже говорит её адвокат, эти два вопроса он перехватывает. Да, суд примет её помощь. Они ведь все здесь ради поиска истины, разве нет?

Она ожидает вмешательства, но не слишком из-за него тревожится. Во-первых, никакой информации о программе суперсолдат там нет, чтобы кто-то мог из-за них вмешаться. Во-вторых, всю свою карьеру она работала с лучшими из лучших и пока так и не встретила ни одной души, способной поспевать за ней. Во всяком случае, в рамках закона.

Когда ей неизбежно не удастся предоставить суду никаких доказательств существования их нелепого заговора, её обвинения придётся снять как неподтверждённые, после чего она вернёт свою лицензию и снова встанет на путь к дарованию человечеству вечной жизни с, как она надеется, Афиной вновь рядом. Не идеальный план, пожалуй, но, учитывая равнодушие мира к её более прямолинейным попыткам, ей пришлось довольствоваться тем, что есть.

Именно с такими оптимистичными мыслями, кружащимися в голове, она почти врезается обратно в реальность, представленную широкой грудью господина Райнхардта.

— А, — выходит, никого «позже» всё-таки не будет.

— Вот именно, «а», — подтверждает он голосом, похожим на гравий. — Наверное, ты предпочтёшь перенести этот разговор в более уединённое место? — он указывает на свору ворон, следующую за ней по пятам.

— Мисс Циглер...

— Я знаю, — беззвучно произносит она адвокату, впервые находясь в полном согласии с его позицией, а затем поворачивается обратно к крестоносцу с совершенно пластиковой улыбкой. — Что именно перенести в более уединённое место?

— Серьёзно? — он хмурится. — Вот так ты хочешь это сделать?

Совсем нет. Однако, хотя она предпочла бы быть полностью откровенной, а если уж это невозможно, то честной хотя бы с друзьями и семьёй, — она рано усвоила цену умения держать некоторые истины при себе. Быть может, она могла бы доверить ему свой план. Но, скорее всего, нет. Даже в своей вынужденной отставке он остаётся стойким защитником «Overwatch» или как минимум его доброго имени. В конечном счёте единственный способ совершенно точно обеспечить благоприятный исход — ничего не говорить.

— Не уверена, что понимаю, о чём ты.

— Правда, Ангела, — он произносит это слово так, будто она не лгала всю свою жизнь. — Что это за чушь о программе суперсолдат? Мы оба знаем, что её не было!

— ...Знаю ли? — отвечает она после долгой паузы, остро осознавая, какую сцену они вдвоём разыгрывают и как зрители уже снимают эту перепалку. — Не думаю, что я знаю и половину того, что наделал «Overwatch». И, как мне кажется, ты знаешь ещё меньше, — эту услугу она хотя бы может ему оказать. Бросать тень подозрения на него было бы не только жестоко. Это было бы бессмысленно.

Что-то меняется в выражении господина Райнхардта. Если прежде оно было грозовым, но решительным — не так уж непохожим на то, какое появлялось у него перед началом боевой задачи, когда всякая весёлость стекала с его лица, оставляя за собой закалённого ветерана, — то теперь что-то в нём ломается.

— Что с тобой случилось?

Часть её пластиковой маски плавится от жара, который вопрос разжигает под ней, и удерживается на месте только благодаря резкому дёрганью одного из её сложенных сейчас крыльев.

Что с ней случилось? Ничего. Вообще ничего. Она добивается результатов, как и всегда, несмотря на препятствия, давящие на неё со всех возможных сторон. Случилось то, что она оценила своё положение и решила спасти из него всё, что возможно, как делала всегда. Она что, должна ценить память «Overwatch» выше будущего? Мёртвых выше живых? Она должна игнорировать, что под завалами, под которыми она сама провела месяц, всё ещё ждёт спасения один человек? Это сделало бы её лучшим человеком в его глазах?

Она берёт лицо под контроль, и без всякой необходимости спрашивать прекрасно знает, какой ответ получила бы.

— Если на этом всё? — извиняется она, а на деле просто проталкивается мимо него, чтобы не сказать чего-то, что лучше оставить невысказанным.

— Что бы ты ни делала, ещё не поздно остановиться! — кричит рыцарь ей вслед.

Она не откликается на эти слова и уж точно не останавливается, расправляя крылья во всей их кроваво-красной красе, а затем взмывает в небо.

Полёт домой почти не успокаивает её растрёпанные нервы — слишком уж короток путь. При этом времени тратить на полноценную прогулку, которой жаждет её тело, нет. Её ждёт работа. Так было всегда.

Она успевает только войти в привычный ритм, когда странный звук разбивает её сосредоточенность. Ангеле требуется мгновение, чтобы узнать стандартный рингтон нового телефона, затем ещё одно — чтобы дойти до входной двери, возле которой она оставила куртку, и ещё одно — чтобы расстегнуть внутренний карман и выудить устройство.

Отец.

Ну конечно.

Она вздыхает, прижимая ребро всё ещё звонящего телефона ко лбу. Рано или поздно это должно было случиться, но... Но ничего. Она не знает, на что надеялась. Что родителям понадобится больше времени, чтобы услышать новости? Райнхардт уже им позвонил, она в этом не сомневалась. Что они, быть может, отложат вопросы до вечера? До завтра? До следующей недели, может? И зачем? Чтобы она прошла через то же самое, просто в другой день? Без сомнения, такая роскошь у неё всё равно будет. Снова и снова, когда старые коллеги начнут выражать своё недовольство. Словно она сама не могла бы об этом догадаться, и ей нужно постоянно напоминать этот факт.

Словно это имеет значение.

— Привет, пап!

Между её голосом и голосом отца проходит несколько ударов тишины, в течение которых она слышит удары собственного сердца.

— Включи телевизор, — отец сразу переходит к делу, и она ценит это как минимум наполовину. — Райнхардт в новостях.

Новости? Уже? И разве отец не в Швеции?

Вместо ответа Ангела включает громкую связь и идёт к телевизору, и в самом деле, вот он, Райнхардт, в прямом эфире на немецком, французском и даже итальянском канале, который она, кажется, ни разу прежде не включала. Он произносит грандиозную речь в защиту «Overwatch», осуждая её действия как порождённые смятением и дезинформацией, а бегущая строка объявляет всем желающим прочитать:

«Новые доказательства незаконной деятельности “Overwatch”?»

Хорошо.

— Молодец он, — произносит она, открывая на телефоне браузер, морща нос из-за экрана входа на любимый сайт, который ей не удаётся одолеть: она ведь ни разу не выходила из учетной записи на старом устройстве после регистрации.

— Объяснишь, может?

Нет. Это вряд ли. Но это же был не вопрос, верно?

— Была программа суперсолдат, — рассеянно отвечает Ангела на пути обратно в её комнату, а точнее — к её ноутбуку.

— Что, прости? — следует не впечатлённый ответ. — Та самая программа, в участии в которой подозревали меня?

— Она самая, — подтверждает она с энтузиазмом человека, идущего на виселицу, прежде чем бросить телефон на стол рядом с компьютером и сесть перед ним.

Секунды тянутся в тишине, пока отец переваривает её слова, прерываемые лишь мягким щёлканьем пальцев Ангелы по клавиатуре.

— Что ты натворила?

— Я дала показания в интересах истины, а не «Overwatch», — выдаёт она заранее выбранный ответ со всей уверенностью, оставшейся у неё на сегодня. Придётся ей проигнорировать звонок матери, если та тоже решит донимать её вопросами.

— Истины? — следующую паузу, вероятно заполненную его шагами с той стороны, Ангела заполняет постами в трендовом теге #overwatch. Их уже тысячи. — Какой истины? Не было никакой программы суперсолдат!

— Насколько тебе известно, — поправляет она. Что среди всей моря бредятины, которую ей пришлось сегодня всучить, по определению правда. — С тех пор как ты перестал проектировать оружие.

— А с каких пор ты это начала?

От этих слов её лицо кривится в гримасе. Это не обвинение, она знает, но они звучат так близко ко всем тем обвинениям, которые ей приходилось отражать в ходе своей работы, что она не может не огрызнуться.

— Сделать тело без способности к насилию — значит сделать калеку.

На их разговор снова опускается пауза, и в ней Ангела начинает листать ленту длиной в тысячу постов. Видео, где она произносит заявление. Где выходит из здания суда. Где они с Райнхардтом спорят. Где красная вспышка взмывает в небо, оставляя вопросы висеть без ответа. Обвинения, домыслы и яд. Направленные на «Overwatch» за предполагаемые преступления. На неё — за то, что она их покрывала.

Но в основном на «Overwatch».

— Ты хоть раз задумывался, как это было удобно? Для «Blackwatch», я имею в виду. Что Симада попал к ним в ту же секунду, как сошёл с операционного стола? Словно для него уже было готово место.

— Если ты сейчас скажешь мне, что твой провал был частью какого-то плана...

— Нет! Нет, — боже, нет. Это было бы самооговором. Отец никогда бы не рассказал, но они говорят удалённо. — Я говорю, что Моррисон увидел возможность.

— Джек бы так не поступил.

— В смысле, как он не позволил бы «Blackwatch» сорваться с цепи?

— «Blackwatch» был проектом Рейеса, и чем бы тот ни стал, это лежит на нём. Единственной ошибкой Джека было доверить «Blackwatch» ему. А не... снабжать его суперсолдатами.

Но он всё же снабдил Рейеса ими — ошибка это была или нет. Командир читал её документацию. Подробно расспрашивая её на эту тему, он знал о сверхчеловеческих качествах Гэндзи Симады всё, что только можно было знать. А затем всё равно подписал перевод этого мужчины под опеку Командира Рейеса. Всё это факт, и всё это она может использовать. Моррисон бы понял. Он подходил к героизму прагматично, соглашаясь на её решения даже тогда, когда они явно были ему не по душе. Рейеса она знала недостаточно хорошо, чтобы судить сейчас, но Моррисон? Он бы ворчал, спорил, мялся — и в конце концов согласился бы, что её работа служит всеобщему благу. Моррисон был упрямый, но не неразумный.

От отца он особенно отличался последним. Когда патриарх Линдхольмов что-то вобьёт себе в голову, извлечь эту мысль оттуда есть в лучшем случае упражнение в терпении, а слишком часто — в бессмысленности.

— Что ж, в таком случае тебе не о чём волноваться, верно? — при всём возмущении отца, Райнхардта и всех остальных её ложью им действительно не о чём тревожиться. Даже если она преуспеет, следствие всё равно не найдёт ничего, касающегося программы суперсолдат. Понадобился бы потрясающий подвиг юридического волшебства, чтобы наколдовать доказательства на основе несуществующих данных. В самом деле, если они все так уверены, что «Overwatch» не сделал ничего плохого, лучший способ это доказать — позволить Ангеле провалиться. К чему весь шум? — Если только есть что-то, что ты хочешь мне рассказать и к чему мне нужно подготовиться заранее?

— Я хочу знать, почему ты это делаешь, — стонет Отец. — Мы оба знаем, что это чушь. Ты столько раз просила меня о помощи, я бы заметил.

Впервые именно Ангеле нужно взять себя в руки на мгновение, чтобы не рассмеяться.

— Может, я лучше храню секреты, чем ты думаешь.

Долго они больше не говорят. Ангела мало что может сказать, кроме уже сказанного. И всё же эти несколько минут выматывают её настолько, что она на миг представляет, как выключает телефон и просто увядает в постели столько, сколько попросит разум.

Какой, однако, отвратительный образ.

Сон ей пока не нужен, и он не решит ни одну из её проблем. На самом деле он лишь добавит новых, когда после пробуждения у неё останется ещё меньше времени, чтобы собрать результаты своих работ за последние недели в нечто презентабельное для техников, которые вскоре запросят у неё эти файлы. Особенно учитывая, что рабочего образца для демонстрации у неё пока нет — есть только теоретическая модель.

Но восстановление данных едва ли передний край науки. Проблема здесь в масштабе (с которым её наниты справятся без труда) и повреждении (с которым мало что можно сделать). В любом случае качество данных сейчас не проблема. Вопрос только в том, возможно ли вообще её решение для их получения. Или, точнее, сможет ли она убедить других, что оно возможно.

Это достаточно просто. За годы в «Overwatch» у неё было немало возможностей попрактиковаться именно в этом.

Только возможности ей так и не дают.

У Ангелы выдаются насыщенные несколько дней между слушанием и новостями. Вскоре после разговора с отцом её телефон начинает звонить каждые несколько минут и не прекращает до позднего вечера; в основном журналисты, на большинство чьих вопросов она велит вместо этого обратиться к её адвокату. Повторяющаяся, почти автоматическая монотонность этого действа почти позволяет ей возвращаться к работе между звонками. Пока не звонит Уинстон вместе со своей смещённой во времени подругой. Или её бывшие ассистенты.

Или Бригитта.

— Там реально была программа суперсолдат?

— Что-то мне кажется, папа уже выдал тебе один-единственный истинный ответ, — тянет она.

Девушка фыркает:

— Ну, типа да, но... не он же сделал робота-ниндзя. Откуда ему знать?

— Во-первых, киборга, — поправляет Ангела. — И я не делала его ниндзя. Это он подхватил уже сам. Я ничего не понимаю в драках.

— Разве у тебя нет пистолета?

— Уже нет, — похоронен вместе с остальным агентским снаряжением. Технически он всё равно всегда был собственностью «Overwatch». — К тому же я никогда не использовала его на заданиях.

— Никогда? Нет, стоп. Неважно. Хватит уходить от вопроса!

— Я не ухожу от вопроса, — Ангела уходит от вопроса. — Я весь день отвечаю на один и тот же вопрос. Знаешь, на сколько звонков я сегодня ответила? Я вот нет. Сбилась со счёта где-то на тридцати. Завтра наверняка прочтёшь обо всём в газетах.

И всё же, когда тьма сгущается в глубокую ночь, один голос остаётся показательно молчаливым. Настолько, что Ангела решает: может, ей самой стоит позвонить и покончить с этим.

— Как ты держишься, дорогая?

Приветствие матери своей банальной обыденностью требует нескольких секунд, чтобы Ангела собрала внезапно рассыпавшиеся мысли.

— Нормально, — в итоге выдаёт она по умолчанию. — Но бывало и лучше.

— Могу представить, — Ангела слышит в её голосе лёгкую улыбку. Ту самую, знающую, в которой она никогда не может расшифровать, что именно та знает. — Ты сегодня уже кушала?

И этот вопрос снова заставляет её замолчать. Она ела... вчера, кажется? Ту же картофельную запеканку, которую доедает всё это время с последнего визита Райнхардта. Мужчина ест в пять раз больше неё и готовит соответственно.

— Как раз собиралась, вообще-то, — она морщится, замечая время в углу экрана.

— Вот и правильно. Тебе тоже нужно заботиться о себе, не забывай это.

Только это неправда, верно? Она может продержаться месяц без сна. Без воды. Без еды. Она может продолжать, когда любой другой был бы мёртв. Когда никто другой не смог бы. Когда никто другой не сможет. Она — единственная, кто может.

Впрочем, спустя какое-то время она всё равно доедает запеканку после того, что по сути сводится к жалобам на прошедший день. Было бы жаль дать ей пропасть, и почему-то она сомневается, что Райнхардт в ближайшее время зайдёт помочь с ней или приготовить новую. Так даже лучше, в самом деле. Они вдвоём могут помириться когда угодно, но прямо сейчас ей не нужны отвлекающие факторы, которых можно избежать, и она не думает, что какое-либо примирение вообще вероятно в обозримом будущем.

Жаль. Но оно неизбежно.

Ночь она проводит за работой, наконец получив возможность сосредоточиться, когда половина мира спит, а другая убрана в её почтовый ящик, который она проверяет лишь утром и видит: нет, суд всё ещё не запросил её исследовательские файлы. Это едва ли удивительно. Вряд ли у них случайно оказались под рукой нужные техники, готовые к вызову. По правде говоря, она ожидает, что их сбор займёт около недели, так что, когда на второй день новостей нет, Ангела тоже совсем не удивляется.

На третий день разражается буря — и совсем не так, как она ожидала.

— Вы видели пресс-конференцию ООН? — вместо приветствия спрашивает её адвокат.

— Которую? — шутит она лишь наполовину. Они, может, и не происходят через день, но, если немного округлить числа, не исключено, что они бывают каждые два дня.

— Ту, где они объявили, что собираются уничтожить наши доказательства.

На миг мир останавливается — её сердце, дыхание и разум застывают вместе с ним, а в следующий миг в её груди расцветает огонь, будто подпитанный всем теплом, покидающим остальное её тело; он вытягивает кислород из лёгких, на короткое мгновение оставляя её с лёгкой головой.

— ...Что?

— Не знаю. Я только что услышал. У вас есть знакомые в Женеве, верно? Звоните им. Посмотрите, что сможете узнать. Я сейчас еду устроить скандал в суде, может, там мне что-нибудь скажут. Это не может быть полностью законно.

Ей требуется всего несколько секунд, чтобы найти нужную запись выступления, когда мужчина кладёт трубку. Оно длится всего несколько минут, без особой помпы и с ещё меньшим числом присутствующих. Представитель — невзрачный мужчина, чьё имя она либо ни разу не слышала, либо не удосужилась запомнить, — объявляет, что руины цюрихской штаб-квартиры «Overwatch» будут немедленно закрыты властями Цюриха по соображениям безопасности, пока находящиеся там чувствительные данные, которые злоумышленники могут использовать против общественности, не будут безопасно и надёжно уничтожены.

Что это за материалы, не уточняется. Даже когда немногочисленные присутствующие журналисты хватаются за возможность засыпать чиновника вопросами. Даже когда Ангела цепляется за каждое слово, пытаясь найти хоть одно, способное придать смысл услышанному, — хоть чему-нибудь. Почти два месяца руины оставались в руках местных властей, которые рылись в них сначала в поисках выживших, а затем, куда дольше, — в поисках тел, чтобы вернуть их семьям. Всё это время весь мир, с ООН во главе, только и рад был осуждать «Overwatch» и его агентов за проступки как настоящие, так и вымышленные. Но теперь, когда она предложила способ добыть доказательства, которых они так жаждали, они предпочитают вместо этого их уничтожить?

Защиту объекта она могла бы понять. Защита была бы логичной после её заявления, когда кто угодно мог попытаться заполучить часть данных. Она могла бы понять нежелание властей привлекать к делу её, чтобы ограничить потенциальное вмешательство в доказательства. Она могла бы даже понять, не восприми они её утверждения всерьёз и не предприми вообще ничего.

Вот только всерьёз их, очевидно, восприняли, а связанный риск сочли недопустимым.

Но какой риск? Никакой программы суперсолдат не было!

...Или всё же была?

Приступ сомнения, внезапный и головокружительный по своей силе, овладевает уверенностью Ангелы. Что было в базовых накопителях, в Афине, из-за чего их материнская организация решила, что риск слишком велик, чтобы оставить его без ответа? Неужели Ангела могла не знать о программе суперсолдат, существующей прямо у неё под носом? Не могла же, верно? Она бы...

Она резко встаёт; мир под её ногами кажется менее надёжным, чем когда-либо, а её крылья словно готовы прорваться уже не только сквозь её одежду, но и сквозь её кожу. Сотня мыслей в минуту кружит у неё в голове, пока она быстро меряет шагами скромную ширину спальни, зубы впиваются в губы, а её суставы хрустят в заламываемых руках.

Неважно, решает она. Заговор или нет, её миссия остаётся прежней — извлечь накопители основной памяти Афины из завалов. Ей вообще не следовало полагаться на кого-то другого в этом деле. С её нанитами она могла бы...

Она шлёпает дрожащими ладонями по щекам, замирая ими хотя бы на миг вместе со всем остальным телом.

Неважно. Сейчас важно, что можно сделать дальше. Законные пути; должна быть какая-то государственная структура, куда она может подать апелляцию. ООН не может просто так вломиться в Цюрих, будто он им принадлежит, им нужны всевозможные разрешения... а значит, они их уже получили. И всё же попытка не повредит. Даже просто выиграть время было бы полезно, пока она придумывает более насущное решение. Господин Кьярелло, без сомнения, будет знать, что делать на этом фронте.

Знакомые в Женеве у неё действительно есть, но она уже проверяла их полезность до всей этой ситуации и обнаружила, что она удручающе мала, когда они не отказывались помогать ей напрямую. Что касается её знакомых в «Overwatch», с подавляющим большинством из них она с трёхдневной давности не разговаривает. Она всё равно позвонит каждому. Возможно, это последнее открытие встряхнёт их достаточно, чтобы пересмотреть её позицию. Или хотя бы свою. Райнхардт... ну, может, не Райнхардт. Но все остальные — точно.

И вновь больше всего пользы она, вероятно, получит от СМИ. Её заявление в суде почти беспрерывно крутится в новостях с момента слушания, и каждое уважающее себя издание вцепилось в возможность того, что знаменитый учёный «Overwatch» раскрывает незаконные тайны своей службы. Вмешательство ООН, чтобы это остановить, наверняка перегреет и без того разгулявшиеся домыслы. Несомненно, должен существовать способ этим воспользоваться.

Однако всё это снова перекладывает бремя на чужие плечи. Всё это стоит сделать. Что-то даже может сработать. Но ей нужно нечто лучше. Нечто, что обеспечит успех, если всё остальное провалится, — чтобы она смогла увидеть, как её подруга оживёт, что бы ни думал безразличный мир.

Задача, конечно, грандиозная, но никак не более невозможная, чем мириады невозможных вещей, которые она уже совершила. В сравнении с ежедневными вызовами её работы насколько сложным вообще может быть приобретение нескольких сотен килограммов металлолома?