Разомкнутый Круг (гет)

Курильщик, как ни странно, нашелся первым. Даже обещанные дети ещё не приехали в отросший на другом краю слеповского поля новый дом. Это было неожиданно для такого неспешного тугодума, каким он всю дорогу показывал себя в Доме. Слепой с Тварью и не рассчитывали его так быстро найти.

Собственно, они его и не искали. Искали Рыжую. Поехали в Чернолес по единственной известной Твари зацепке — кафе, куда она должна была устроиться на работу. Кафе нашли, обойдя по очереди пяток заведений до нужного. Рыжую — тоже. Но от их помощи она довольно вежливо отказалась, пояснив, что будет ждать Лорда.

— Он обещал, что придет за нами. И он придет, — убежденно сказала она.

«За ними» — это за ней и Толстым, которого в кафе знали как сына Рыжей.

Слепой только вздохнул на это, Тварь покачала головой. Лесного принца наверняка закинуло прямиком в Лес, а как там легко потерять счёт часам и дням, оба знали не понаслышке.

— Ладно, пусть пока ждет, — заключила Тварь, когда они вышли из кафе, оставив огненноволосую официантку дальше выполнять свои обязанности. — У нее, вроде как, всё неплохо. По крайней мере, память при ней и Толстый тоже.

— Пусть пока, — не стал возражать Слепой, как бы и не особенно выделяя слово «пока», но Тварь услышала именно это.

* * *

И вот тогда-то им и встретился Курильщик.

Он шел навстречу по узкой улочке, таща в руках несколько объемных пакетов. Тварь углядела его первой, толкнула локтем Слепого, обращая внимание, одновременно звонко окликнув:

— Эрик!

Тот, услышав, вскинул тёмные выразительные глаза, остолбенел на миг, потом дернулся вперед, назад, сгрузил пакеты на мостовую, а после наконец кинулся обниматься.

Слепой стоически перенес первый шквал проявлений курильщиковых чувств, Тварь же даже растрогалась, хлопая по спине бывшего «фазана».

Одно было сразу и абсолютно ясно, вернее, даже два: Курильщик тоже ничего не забыл и Курильщик явно не бедствовал, чего, признаться, несколько опасалась Тварь. Это ее подпинывания снежных комочков привели к тому, что он теперь здесь, и она ощущала за него особую ответственность.

* * *

Уже в первую ночь Курильщик оказался под крышей. Под крышей — в самом прямом смысле этого слова, так как тот свободный художник, с которым он первым свел знакомство в Чернолесе, обитал в мансарде, куда и притащил на постой нового приятеля.

Всё это Эрик, как отныне стоило привыкать его звать, рассказал им уже на ходу, увлекая за собой в ту самую мансарду — в гости. Соседа его до вечера не ожидалось дома, а может, и до утра — как пойдет. Художником он был очень вольным, со всеми полагающимися атрибутами: не признанным никем, кроме него самого, гением, случайными нерегулярными заработками и любовью к шумным компаниям с обильными возлияниями.

Зато от него Курильщику по наследству досталась работа, в придачу к уже упомянутой крыше. Тот просто не вышел на неё в один из первых дней их совместного проживания, отговариваясь сильнейшей головной болью, а на тормошения ответственного Курильщика буркнул: «Вот ты вместо меня и сходи!».

Эрик сходил — раз, другой — и остался. Крошечный полусамодеятельный театр был только рад заменить ненадежного работничка старательным и, тьфу-тьфу, вроде не пьющим новичком.

Работа была несложной — для такого любителя рисовать, как он. Театру нужны были афиши и декорации, и если первое было скучно, но необходимо, то второе завоевало курильщиково сердце без остатка. Вот где можно было в кои-то веки дать развернуться своей фантазии, создавая на первый взгляд странные, но весьма выразительные панорамы городков, дворцовые интерьеры из крашеной фанеры и лесные пейзажи с выглядывающими из-за стволов загадочными существами.

Необычность его художественного видения никого в театре не напрягала, работы не подвергались критике, наоборот: молодая задорная труппа пребывала в восторге, а режиссеру, он же администратор, было плевать на стиль, главное — сделано к сроку.

Достоинства нового места занятости Эрик расписывал с теплом, но и с немалой долей иронии, впрочем, абсолютно доброй. Он, выросший в рафинированной интеллигентской среде большого города, не мог не осознавать глубокую захолустность и провинциальность своего театрика, но зато с каким чувством величал его «своим»!

* * *

— Не жалеешь? — аккуратно спросила Тварь, когда они допивали уже вторую чашку крепкого чая, которым потчевал их Курильщик на правах почти хозяина под низким скошенным потолком мансарды.

— Нет, — не раздумывая ответил тот, ясно блеснув на нее большими совсем ещё детскими глазами. — Здесь интересно.

Он замялся, слегка порозовел, словно решаясь заговорить о чем-то немножко стыдном, поводил пальцами по пятнышку света, отбрасываемому зеркальным трельяжем у боковой стены.

— Кристен (так звали богемного любителя воли и изначального обитателя подкрышных чертогов) как-то сказал мне в самом начале, что здесь всё частенько не просто так. Просите, мол, и дано будет вам по вере вашей. Я, конечно, агностик, но что-то в этом есть. Было дело, недавно тут очень нужен мне оказался беличий флейц… ну, кисточка такая широкая, для фона. Вечер, достать негде, да и денег особых не было. В общем, я взял и… очень попросил. Не кого-то конкретного, а… просто.

Эрик закопошился за пазухой, извлек на свет тонкую палочку с ворсинками на конце.

— И… вот… — неловко закончил он. — Опустил глаза обратно, а она просто есть.

Он протянул потрогать свое сокровище, не выпуская из рук, и пришлось, конечно, потрогать и выразить сдержанное восхищение, потому что нельзя же отказаться, когда тебе доверяют одно из первых настоящих чудес в своей жизни.

— Ношу ее с собой как напоминание, — всё больше тушуясь, пробормотал Курильщик, пряча кисточку обратно. — Что действительно всё не просто так.

— Значит, не передумаешь? — уточнила для порядка Тварь. — Потому что потом уже не получится.

Курильщик опустил ресницы и с легкой улыбкой несколько раз качнул головой туда-сюда.

* * *

Перетащить его полностью было недолгим делом. Когда половина уже здесь, с воспоминаниями, с опытом, со всем багажом, что и составляет большую, если не большую, часть человека, а главное — с четким желанием оставаться именно здесь, присоединить остальное — не сложнее, чем вытащить из ниоткуда яблоко. Или найти в доме ванную, где ее отродясь не водилось.

— Вот и всё, — сказала Тварь, домотав до мансарды ниточку, перед тем тянувшуюся через все грани и границы к палате Могильника с ширмой возле кровати. Видимо, там, в Доме, не прошло ещё достаточно времени, чтобы господин Циммерман успел перевезти сына в какую-нибудь частную клинику с тем же точно, что и в Домовском лазарете, успехом.

— Я ничего не чувствую, — с сомнением протянул Курильщик, испытующе проводя ладонями по бокам. — Ничего, вроде, не изменилось…

— И не должно было, — улыбнулась Тварь, а Слепой добавил:

— Ты уже был куда больше тут, чем там.

* * *

Провожая их, Эрик говорил с горящими глазами:

— Вы заезжайте почаще, я буду рад! И Сфинкс пусть заходит, как окажется в городе. Я всегда или дома, или в театре. И у нас скоро премьера! Приходите посмотреть на премьеру! Постановка так себе, — тонко усмехнулся он, — но зато декорации — на совесть!

* * *

— Знаешь, — задумчиво заметила Тварь Слепому, когда они вышли назад в душный золотистый вечер, — на том из Кругов, по которому не прокатывался снежный ком, Курильщик сетовал — потом, нескоро, спустя целые десятилетия — что ему не оставили возможности выбора, в отличие от других. Он так и не смог до конца смириться с этим. Здесь у него этот выбор был, и он его сделал. И я рада, что он о нем не жалеет.

— Другие — это про Сфинкса? — почти без вопроса уточнил шагающий рядом Слепой.

— Сам же всё понимаешь, — ответила Тварь, глядя в небо, на котором золото начинало постепенно тускнеть.

— Я так и не сказал тебе спасибо за это, — сказал Слепой, когда они уже остановились у мотоцикла, брошенного возле кафе.

— Почему же тогда я его услышала? — рассмеялась Тварь, примериваясь к седлу.

Слепой не ответил, просто нашел и сжал ее руку перед тем, как усесться с упором на ноги, давая ей привычно разместиться как можно ближе за своей спиной.

* * *

Детей, кстати, привезли в тот же день, пока они были в городе.

Копун и Блошка, Сфинкс с Русалкой встретили их сами. Мальчишке можно было дать года три, он бойко и картаво разговаривал короткими предложениями, сразу признав в Кошаке личность, заслуживающую доверия. Блошка, на вид чуть помладше, лет этак двух с половиной, дичилась, прятала руки за спину, не желая знакомиться, и упрямо выставляла вперед выпуклый гладкий лобик, словно в попытке забодать. Ровно до тех пор, пока Русалка не отцепила от волос один колокольчик и не протянула ей.

Группу сопровождения звали на кофе, но Крыса отказалась, желая поскорее покончить уже с долгой и утомительной миссией по развозу младенцев в кузове грузовика. Поскольку она была за рулем, то Горбач вынужден был попрощаться тоже — не догонять же потом машину пешком по полям.

Куда они теперь поедут и кто чем собирается заняться дальше, в суматохе ни Русалка, ни Сфинкс не спросили, отвлеченные валом новых неизведанных забот.