Тонкое искусство пофигизма (гет)

Ксюша торопливо шагала по сумеречной улице, кутаясь в тонкий плащ. Вечерний ветер пронизывал до костей, но она едва замечала холод — мысли крутились вокруг разгадок, которые, казалось, вот‑вот сложатся в единую картину.

«Бабушка… Я даже не знала, что она есть. Но раз в записке написали, что нужно быть у бабушки — значит, это важно. Может, она знает, куда исчез папа? Может, она в курсе, где мама?..»

Фонари зажигались один за другим, отбрасывая дрожащие круги света на мокрую после недавнего дождя мостовую. Ксюша свернула в узкий переулок — если верить карте, так было короче до дома Татищевой. Тишина здесь стояла гнетущая, лишь изредка нарушаемая далёким собачьим лаем.

Девочка невольно ускорила шаг. Ей всё время казалось, что за ней кто‑то следит — не просто случайный прохожий, а тот, кто знает, куда она направляется и зачем. Она несколько раз оборачивалась, но видела лишь тени, пляшущие на стенах домов.

В очередной раз обернувшись, Ксюша замерла. В глубине переулка, там, где свет фонаря растворялся во тьме, стояла женщина. Её лицо было не разглядеть с такого расстояния, а фигура закутана в тёмную накидку. Но что‑то в её позе, в том, как она чуть наклонила голову, показалось Ксюше знакомым…

«Жанна Аркадьевна?» — сердце девочки сжалось.

Женщина не двигалась, словно ждала, что Ксюша подойдёт ближе. Но девочка не решилась — наоборот, резко развернулась и бросилась вперёд, почти переходя на бег.

— Ксюша! — донёсся из темноты приглушённый голос. — Подожди!

Девочка не остановилась. Она неслась вперёд, свернула за угол, затем ещё раз, пока не оказалась на широкой улице, где горели газовые фонари и изредка проезжали экипажи. Только тогда она замедлила шаг, тяжело дыша, и огляделась.

За ней никого не было.

«Может, это просто воображение? — пыталась успокоить себя Ксюша. — Может, я увидела то, чего нет?»

Девочка плотнее запахнула плащ и продолжила путь. До дома бабушки оставалось совсем немного.

Особняк Татищевой возвышался в конце улицы — массивное здание с колоннами и резными ставнями. Свет в окнах горел лишь на первом этаже.

Ксюша поднялась по ступеням и постучала. Дверь открылась почти сразу — на пороге стояла горничная Таня, бледная и встревоженная.

— Ах, Ксюша! — прошептала она. — Ты одна? Быстро заходи, не стой на пороге.

— Что случилось? — насторожилась девочка. — Где бабушка?

— Она… нехорошо себя чувствует. Доктор был, дал успокоительное. Но она ждёт тебя.

Ксюша прошла в дом, снимая плащ. В воздухе стоял запах лекарств и свечного воска. Из глубины дома доносился приглушённый шёпот.

— Кто там? — спросила Ксюша, указывая на дверь в гостиную.

— Да так… — замялась Таня. — Звонили по телефону. Сказали, что это важно.

— Кто звонил?

Горничная замялась:

— Не знаю точно. Женщина. Представилась Ижевской.

Ксюша замерла, дыхание перехватило.

— И что она хотела?

— Передать сообщение для хозяйки. Я не расслышала всё, но… кажется, речь шла о вас.

— О мне? — сердце девочки забилось чаще. — Что именно она сказала?

Таня развела руками:

— Простите, Ксюша, я не подслушивала. Только знаю, что мадам долго разговаривала, а потом велела никого не принимать.

— Ксюша, идите к бабушке, — мягко позвала Таня. — Она в спальне.

Бабушка Татищева сидела в кресле у камина, закутавшись в плед. Осанка её была прямой, словно она не признавала слабости, а взгляд — острым, пронизывающим. Когда Ксюша вошла, старуха лишь слегка приподняла брови, но в глазах мелькнуло нечто, похожее на одобрение.

— Ты пришла, — произнесла она без лишних эмоций. — В этот раз мне сказали, что придёшь.

Ксюша шагнула ближе, собираясь с духом:

— Бабушка, я… я слышала, что звонила Жанна Аркадьевна. Что она хотела?

Татищева скривила губы в холодной усмешке, поправив край пледа.

— Ах, эта Жанна Аркадьевна… — в голосе старухи явственно прозвучал сарказм. — Вечно суёт нос куда не просят. Звонит, передаёт «важные» сообщения, будто от неё что‑то зависит. Девчонка, а ведёт себя так, словно мир на ней держится.

— Но она что‑то сказала про меня? — настаивала Ксюша.

Старуха подняла руку, останавливая поток вопросов.

— Сказала, что ты, моя дорогая, суёшь нос в дела, которые тебя не касаются. Что копаешься в прошлом твоего отца, и это может быть опасно. Просила тебя не посвящать в подробности ее звонка. Передала это, конечно, не от себя — от моего племянника Максима.

— Вы знаете, где папа? — выпалила Ксюша. — Жанна Аркадьевна как‑то связана с ним?

— Знаю лишь то, что Максим слишком беспечен, — отрезала Татищева. — И, похоже, забыл об уважении к старшим. Вместо того чтобы приехать самому и поговорить как подобает, шлёт эту… девицу с поручениями.

— Но почему он так делает? — не унималась Ксюша.

— Потому что ему удобно, — с явным раздражением ответила бабушка. — Удобно прятаться за спинами других, удобно посылать эту «Жанну Аркадьевну», будто она какой‑то официальный посланник. А сам даже не соизволит появиться и объясниться по‑человечески.

— Может, у него есть причины? — робко возразила Ксюша.

— Причины? — Татищева резко выпрямилась. — Причины есть всегда. Но уважение к семье, к родным — это не то, чем можно пренебрегать ради удобства. Максим, видимо, решил, что может управлять всем издалека, через эту девчонку. Как будто я не способна сама разобраться в том, что происходит с моей семьёй. И как будто эта «Жанна Аркадьевна» — не просто очередная пронырливая особа, которой захотелось почувствовать себя важной.

На мгновение в глазах Татищевой промелькнула тень грусти. Несмотря на всё своё раздражение, она не могла не задуматься: как дошло до такого? Когда‑то Жанна казалась ей умной, рассудительной девочкой — а теперь превратилась в послушный инструмент в руках Максима. Это огорчало Татищеву: она ценила в людях самостоятельность и чувство собственного достоинства, а в поведении Жанны видела лишь желание угодить и выслужиться.

— Всё меняется, — тихо пробормотала она, скорее для себя, чем для Ксюши. — Не всегда к лучшему.

— Бабушка? — настороженно спросила Ксюша, уловив перемену в настроении старухи.

— Ничего, — Татищева встряхнулась, возвращая голосу твёрдость. — Просто размышляю вслух.

В коридоре послышались шаги, и Таня заглянула в комнату.

— Мадам, вам пора отдыхать. Доктор велел не перенапрягаться.

— Хорошо, — кивнула Татищева. — Ксюша, останешься на ночь? Я скажу приготовить комнату.

Девочка колебалась. Слова бабушки звенели в ушах — резкие, холодные, но… правдивые?

— Да, — наконец сказала она. — Останусь.

— Вот и славно, — старуха чуть смягчила тон. — Завтра поговорим подробнее. А сейчас — отдыхай. И… — она задержала взгляд на внучке, — не вздумай куда‑то уходить ночью. А то иш днём сегодня сбежала, хоть кого предупредила бы,что уходишь.

Когда Ксюша вышла, Татищева жестом остановила горничную, уже направлявшуюся к двери.

— Таня, постой.

Горничная замерла, обернулась.

— Нужно поговорить. Закрой дверь.

Таня тихо щёлкнула замком, подошла ближе, опустив руки вдоль платья.

— Слушаю вас, мадам.

Татищева помолчала, глядя в огонь камина. Пламя дрожало, отбрасывая на её лицо неровные тени.

— Ты слышала, что звонил Максим через эту… «Жанну Аркадьевну»?

— Слышала, мадам, — кивнула Таня. — Но не вникала в подробности.

— И не нужно. — Татищева сжала подлокотники кресла. — Максим требует держать Ксюшу под присмотром. Боится, что она влезет в то, о чём не должна знать.

— Что же делать? — тихо спросила горничная.

— Завтра утром скажешь, что я плохо себя чувствую и прошу Ксюшу не покидать дом. Если будет настаивать на том чтобы уйти— придумай причину. Болезнь, срочные дела, что угодно. Главное — чтобы она осталась здесь.

Таня закусила губу.

— А если она всё равно уйдёт? Ксюша… она упрямая.

— Тогда иди за ней. Следи. Но так, чтобы она не заметила. И сразу докладывай мне.

— Понимаю.

— Это серьёзно, Таня. Максим не стал бы тревожиться без причины, — повторила Татищева, и в голосе её проскользнула едва уловимая тоска. — Если Ксюша продолжит копаться в прошлом своего отца… Боюсь, она может наткнуться на то, что лучше бы осталось погребённым.

Она замолчала, устремив взгляд в пламя камина. В очертаниях танцующих языков огня ей словно виделась далёкая картина: молодой Максим, её племянник, каким он был когда‑то — открытый, искренний, полный уважения к старшим. И рядом — Жанна, тогда ещё не «Жанна Аркадьевна» с этим напускным величием, а просто умная, живая девушка, которая нравилась Татищевой.

«Как же всё переменилось», — мысленно вздохнула старуха. Ей было искренне горько видеть, во что превратились их отношения. Максим, некогда почтительный и внимательный, теперь предпочитал общаться через посредников. А Жанна… Вместо того чтобы стать ее союзницей, опорой семьи, она превратилась в послушный инструмент, в «официального посланника».

— Вы думаете, они что‑то скрывают? — осторожно спросила Таня, заметив перемену в настроении хозяйки.

— Не знаю, — медленно произнесла Татищева. — Но вижу, что Максим больше не доверяет мне. А Жанна… — она помедлила, подбирая слова. — Жанна, кажется, даже не задумывается, как это выглядит со стороны. Будто забыла, что уважение — это не только слова, но и поступки.

Горничная молча слушала, понимая, что за резкими словами и сарказмом скрывается глубокая обида.

— Раньше я думала, что Жанна — девушка с характером, — продолжила Татищева тише. — А теперь… Теперь она словно тень Максима. И это, признаться, ранит больше, чем его собственная отстранённость.

Таня хотела что‑то сказать, но передумала. Она знала: в такие минуты лучше не перебивать.

— Ладно, — Татищева встряхнулась, словно отгоняя наваждение. — Хватит об этом. Ты помнишь, что нужно сделать завтра?

— Да, мадам. Я скажу Ксюше, что вы плохо себя чувствуете, и постараюсь удержать её дома. Если понадобится — прослежу.

— Хорошо. И помни: ни слова Ксюше о наших опасениях. Она должна оставаться в неведении.

Когда дверь закрылась, Татищева снова засмотрелась на огонь. Её пальцы сжались в кулаки.