Истина важнее правил (гет)

Во сне было тепло. По крайней мере, сначала.

Аврора стояла среди чёрных деревьев, лишённых листьев. Ветви переплетались над головой так густо, что между ними едва различалось небо. За деревьями кто-то двигался, цепляя крылом низкие сучья. Она знала, что должна узнать его, и всё-таки не могла вспомнить, откуда пришло это знание.

В глубине леса раздался звон. Негромкий, будто ударили по тонкому стеклу. Он повторился трижды, каждый раз чуть ниже предыдущего. Потом на ладонь Авроры упала снежинка, и от холодного прикосновения она вскрикнула.

Открыв глаза, она несколько секунд не могла понять, где находится. На тумбочке горел световой кристалл. В щель под дверью проникала тусклая полоса от лампы Альбедо. Кровать была знакомой, одеяло сухим, но холод на ладони не проходил.

Она поднесла руку к свету. На коже ничего не было.

Аврора села и попыталась записать сон. Первая строка далась легко, а на второй возникло неожиданное затруднение: она не могла определить, когда впервые увидела снег в чёрном лесу. Ей казалось, что он был там всегда. Даже когда она лежала без сознания в Сумеру, даже когда впервые рассказала врачам о женщине с золотыми глазами.

Свидетельств тех дней у неё не было. Зато оставались записи, которые она начала вести уже на Драконьем хребте, пытаясь удержать ускользающие подробности того, что помнила о коме.

После завтрака Альбедо собирался идти к замёрзшему озерцу, чтобы проверить, не повредило ли ночное похолодание крышки на нескольких полевых приборах. Аврора попросила его подождать, пока она найдёт дневник снов. Он отнёсся к просьбе спокойно, хотя стоял уже в дорожной одежде и держал в руках футляр с инструментами.

— Ты хочешь сравнить сегодняшнее видение с прежними записями? — уточнил он.

— Да. Я записывала всё, что помнила о чёрном лесе, уже здесь, на Хребте. Сегодня мне приснился снег, и я вдруг поняла, что не уверена, был ли он там с самого начала.

— Сны часто заимствуют детали из недавних впечатлений. После нескольких месяцев на Хребте снег мог появиться и без вмешательства какой-либо внешней силы.

— Именно поэтому я хочу проверить свои записи, а не спорить с собой до вечера.

Она достала из сундука тёмно-синий дневник. В нём были её записи, сделанные после приезда на Хребет: время пробуждения, состояние шрама, обрывки снов, которые она старалась переносить на бумагу, прежде чем подробности исчезнут. Аврора перелистала страницы до первых описаний чёрного леса. Между деревьями ей мерещилась женщина с золотистым светом в глазах, а ощущение чужого присутствия было таким настойчивым, что от него хотелось проснуться ещё раз.

Ни одного слова о снеге.

Она проверила следующие записи. В них появлялись новые подробности, но слово «снег» встречалось только в более поздних описаниях снов, и теперь Аврора не могла понять, относилось ли оно к чёрному лесу или к пейзажу, который каждый день видела за окном. Это ничего не говорило наверняка о видении во время комы: тогда она не могла ничего записать, а до Хребта оставалось ещё много дней, о которых дневник молчал.

— Возможно, я добавила снег потом, — сказала она. — Но проверить первоначальный сон мне всё равно не с чем.

— Верно. Первые страницы появились уже здесь, и ты записывала лишь то, что сумела вспомнить. Отсутствие детали в дневнике не доказывает, что её не было в первоначальном видении.

— Знаю. Но если я сама перестала различать то, что видела, и то, что добавила позднее, как мы собираемся использовать мои воспоминания в качестве доказательства?

Прежде чем взять дневник, Альбедо снял перчатки. Аврора машинально отметила, что они были новыми. Прежняя запасная пара, которую он оставил ей во время вылазки, всё ещё лежала в её дорожной сумке.

— Не использовать их как доказательство без независимой проверки, — ответил он. — И не требовать от себя невозможной точности. Ты не виновата в том, что память меняется.

Он сказал это так просто, что Авроре захотелось возразить. Не потому, что она считала его неправым. Просто всю жизнь ей внушали, что достаточно усердия и аккуратности, чтобы устранить почти любую ошибку. Теперь оказалось, что даже собственное прошлое нельзя перепроверить одним усилием воли.

— Мне нужно кое-что ещё, — произнесла она после паузы. — Сегодня ночью я услышала звон. Три удара. И меня не оставляет ощущение, что он был частью того первого видения.

— Ты слышала его прежде?

— Не могу сказать. Я даже не знаю, звучал ли он во сне или мне действительно почудился в комнате.

Альбедо не стал записывать её слова сразу. Он спросил, нет ли у неё боли, головокружения или онемения, отличного от привычного. Аврора подробно ответила, что кроме неприятного холода на ладони ничего нового не заметила. Тогда он предложил отложить работу на озере, но она покачала головой.

— Нет. Я не хочу снова провести весь день за столом и к вечеру обнаружить, что помню только собственные опасения. Пойдём. Я возьму дневник с собой.

У озерца снег лежал плотными волнами, между которыми проступала тёмная ледяная корка. Ветер почти стих. Альбедо присел возле установленного прибора и принялся проверять защитный кожух, а Аврора устроилась на сухом камне чуть выше берега. Писать на морозе оказалось трудно: пальцы плохо чувствовали перо, чернила густели, и пришлось перейти на карандаш.

Сначала она описала сон. Затем попробовала нарисовать расположение деревьев, не подглядывая в старые страницы.

Вечером накануне поездки в Мондштадт она с уверенностью рассказывала себе, что в её чёрном лесу снег лежал на каждой ветке. Сейчас, когда приходилось выбирать место для каждой линии, уверенность рассыпалась. Лес то становился тесным, как проход между книжными шкафами, то раскрывался широкой поляной. Его вид менялся, стоило Авроре изменить положение карандаша.

Она отложила рисунок.

Чтобы проверить себя, она решила изобразить дом в Сумеру. Простой, знакомый до последнего выступа подоконника. На верхней площадке лестницы часто сидела Лила с раскрытой книгой. Если сестра не понимала задачу, она не просила объяснить решение, а заставляла Аврору показать, на каком шаге перестала быть понятна сама постановка вопроса. Авроре всегда нравилась эта настойчивость, хотя она делала вид, что страшно занята.

Сад, узкая дверь, окно, возле которого стояла мать. Всё появлялось на бумаге постепенно. Она не стала рисовать людей. Ей казалось, что если она попытается восстановить лицо сестры и хоть в одной черте ошибётся, ошибка останется навсегда.

Альбедо закончил измерение и подошёл к ней.

— Это твой дом?

— Был. Я пыталась вспомнить что-нибудь, не связанное с болезнью. Кажется, получается лучше.

Он присел рядом, сохраняя достаточное расстояние, чтобы не заслонять свет.

— Ты нарисовала разные ступени, — заметил он. — Здесь четыре, здесь пять.

Аврора раздражённо посмотрела на рисунок.

— Потому что я не помню, сколько их было.

— И всё же ты помнишь, что Лила сидела именно на верхней. Ты рассказывала о ней раньше.

— Число ступеней почему-то кажется мне сейчас самым важным.

— Возможно, потому что его легко было бы проверить, окажись мы там. Но это не делает остальные воспоминания менее ценными.

Аврора опустила голову. Он не пытался утешить её словами, что всё непременно будет хорошо. Вместо этого спокойно оставил ей право не знать ответа, и именно этого ей сегодня недоставало.

— Ты рисуешь потому, что хочешь сохранить то, что видел, или потому, что легче думаешь с карандашом в руке? — спросила она.

— И то и другое. Иногда я замечаю деталь лишь после того, как пытаюсь перенести её на бумагу. Бывает и обратное: рисунок убеждает меня в существовании линии, которую я на самом деле только предполагал. Поэтому к первым наброскам полезно возвращаться.

— Значит, ты тоже можешь ошибаться в собственных воспоминаниях?

— Было бы самонадеянно считать иначе.

Аврора покосилась на него. Ей хотелось спросить, какие события из его прошлого он проверял таким образом и почему иногда смотрит на знакомые предметы так, будто видит их впервые. Но между ними уже было слишком много вопросов о Рейндоттир, на которые Альбедо отвечал осторожно. Она не хотела превращать спокойный разговор у озера в допрос.

Вместо этого Аврора попросила у него второй лист и снова попыталась нарисовать чёрный лес.

Звон вернулся без предупреждения.

Он раздался не в ушах. Аврора продолжала слышать скрип карандаша и шелест края плаща, который ветер двигал по камню. Но одновременно с ними существовал другой звук, тонкий и настойчивый. Три удара, третий чуть короче первых двух.

На долю секунды озеро исчезло.

Под ногами была гладкая поверхность, теплее камня. Перед глазами стоял высокий предмет, похожий на узкий маятник. Сверху свисала тёмная нить, а внизу поблёскивала небольшая металлическая пластинка с тремя круглыми отверстиями. Она увидела чью-то руку, державшую нить неподвижно. На рукаве белела пыль.

Потом всё пропало.

— Аврора?

Она услышала Альбедо не сразу. Карандаш лежал у её ботинка, а на листе тянулась неровная линия. Правая рука оказалась прижата к груди. Под тканью шрам отдавал тупой болью.

— Я здесь, — ответила она, удивившись собственной хрипоте.

Он уже стоял рядом, но не касался её.

— Ты несколько секунд не отвечала. Мы можем вернуться в домик. Скажи, если чувствуешь, что трудно идти.

— Могу. Только дай мне минуту.

Она потянулась к карандашу левой рукой, но Альбедо оказался быстрее. Он поднял его и положил рядом с блокнотом, не передавая ей в пальцы.

— Ты хочешь зарисовать то, что увидела?

— Да. Пока не забыла.

— Тогда я подержу блокнот. Тебе не придётся наклоняться к снегу.

Он встал сбоку, чтобы закрыть бумагу от ветра. Аврора осторожно вывела прямую линию, затем ещё одну. Рядом обозначила три отверстия. Металлическую пластинку она рисовала дважды, пока не приблизилась к странной неправильной форме, которая успела отпечататься в памяти.

— Это было в том лесу? — спросил Альбедо.

— Я не знаю. Я не видела деревьев, когда услышала звон. Может быть, вспомнила другое место. Может быть, придумала его, потому что перед этим так долго пыталась нарисовать сон.

Он внимательно рассмотрел набросок. Несколько мгновений оставался совершенно неподвижен, а затем спросил:

— Ты уверена, что отверстий было три?

— Почти уверена. А что?

— Мне знакомо устройство, напоминающее этот предмет. Но я не хотел бы торопиться с выводом, пока мы не выясним, насколько точно ты его описала.

— Ты видел его в записях Рейндоттир?

Альбедо не ответил сразу.

— Возможно. У неё было множество приспособлений для контроля отдельных этапов опыта. Я проверю сохранившиеся рисунки.

Аврора узнала выражение его лица. Так он выглядел всякий раз, когда определённый вопрос заставлял его вернуться к прошлому, о котором он редко говорил. Она могла бы потребовать объяснения. Но сейчас её собственные мысли рассыпались так быстро, что удерживать чужие секреты на расстоянии стало почти физически необходимо.

— Хорошо, — сказала она. — Только не делай вид, что мы ничего не заметили, если найдёшь совпадение.

— Не стану.

Он аккуратно убрал лист в папку. Аврора смотрела, как легко его пальцы удерживают угол бумаги, и вновь почувствовала досаду на собственную слабость. Следом пришёл страх: она могла потерять способность рисовать прежде, чем поймёт, что изображает.

— Альбедо, — произнесла она неожиданно резко, — если в следующий раз я перестану отвечать, не считай это согласием продолжать опыт. Даже если приборы покажут что-то интересное.

— Мы сейчас не проводили опыт над тобой.

— Я знаю. Но я не хочу, чтобы случайное событие потом превратилось в повод проверить, сколько ещё я выдержу.

Он выслушал её до конца.

— Тогда договоримся иначе. Если ты снова почувствуешь, что теряешь связь с происходящим, мы прежде всего убедимся, что ты в безопасности. Записи и наблюдения могут подождать. А к вопросу об исследованиях вернёмся только после того, как ты сама решишь, что готова.

Аврора кивнула. Ей было неприятно, что приходится произносить подобные условия вслух, но ещё неприятнее было бы оставить их невысказанными.

По дороге к домику они почти не разговаривали. Несколько раз Альбедо замедлял шаг, когда тропа становилась круче, не привлекая к этому внимания. Аврора шла рядом и думала о трёх отверстиях на металлической пластинке. Вопрос о снеге уже казался далёким. Гораздо настойчивее звучал другой: если ей удалось вспомнить предмет, которого она никогда не видела наяву, чьими глазами она его увидела?

Дома она достала старые рисунки и положила рядом с новым. На одном был маленький дракон среди деревьев. Аврора рассматривала его дольше, чем собиралась. До сих пор она называла видение его воспоминанием, потому что в нём появлялся он сам. Но на рисунке дракон находился далеко от того места, где стоял наблюдатель.

С этим можно было спорить: сны не обязаны соблюдать правила зрения. Всё же Аврора впервые решилась записать рядом с изображением иную версию.

«Я могла видеть не то, что помнил Дурин. Возможно, я видела, как на него смотрели».

Она не знала, кого больше страшилась в этой мысли: женщину с золотыми глазами или человека, которому могла принадлежать рука на тёмной нити.