XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

🖼 Арт к главе — https://t.me/dramionemmdi/385

Примечания:

Всем привет! Извините за долгое молчание, я закончила другой миди (10 причин...) и дополняю уже написанные главы GW, чтоб довести их до ума и расширить детективную линию, которую немного забросила в самом начале. Это не влияет на основной сюжет, но дает больше контекста.

Если интересно почитать новые отрывки о ставках Тео и Блейза, гляньте в главу "Часть 14. Малфой" (последний новый эпизод, в предыдущей главе была сама сплетня); "Часть 15. Близится зима" про Захариаса; "Часть 16. Миссис Никто" (последний новый эпизод). Это никак не влияет на сюжет, но мне захотелось добавить больше слизеринцев в сюжет (есть дополнения в каждой главе про Малфоя). Простите, что вот так, в этом все минусы впроцессников, идеи приходят по мере написания.

_____________________________________________________________________

2 недели назад

— Спасибо, что снова подменяешь меня на выходных. Ты лучший фальшивый жених во всей Британии!

Голос Астории долетает до меня сквозь толстый слой ваты, в которую последние три дня превратилась моя голова. Я сижу, привалившись к стене, в нашем заброшенном классе на четвёртом этаже — том самом, который мы обозначили для наших разговоров, не предназначенных для чужих ушей. Для остальных мы тут обсуждаем приготовления к помолвке, на самом деле же она запихивает в сумку вещи, явно сомнительные для приличной чистокровной наследницы, а я смотрю в пыльное окно и пытаюсь не думать.

— Не за что, — с интонацией, ясно дающей понять, что «за что» как раз очень даже есть, просто мне лень это произносить вслух.

Астория замирает с какой-то развратной блузкой в руках и смотрит на меня поверх плеча.

— Так. Что с тобой?

— Всё нормально.

— Я тебя знаю всего месяц, но уже успела выучить, что эта мина не сулит ничего хорошего.

— Какая наблюдательность. Тебе бы в прорицатели!

— Салазар упаси.

Она бросает блузку в сумку и садится на край парты, подтянув одну ногу под себя.

— Я серьёзно. Ты три дня ходишь, как будто у тебя кто-то умер, только похорон не было, я бы заметила. Я люблю похороны, там вкусно кормят...

Я не отвечаю. Потолок заброшенного класса в сколах штукатурки и старых разводах от воды, и я уже выучил каждое пятнышко наизусть — за те три дня, что почти не сплю и заново проживаю один-единственный вечер, который не должен был случиться.

Двадцать девятое января. Выручай-комната. Её губы. Той, что приходит из времени, которого ещё нет, чинит то, что я ломаю, и уходит обратно, оставляя меня с таким количеством информации о собственном будущем, что хочется выпить весь запас зелий Снейпа разом.

— У тебя кто-то есть.

Я поворачиваю на неё свою орудийную башню⁽¹⁾ и испепеляю взглядом, обрушивая тысячи залпов в её светлые, полные интереса глаза.

— Что?

— У. Тебя. Кто-то. Есть. — Она произносит это с расстановкой, как будто я плохо слышу. — Я не вчера родилась, Малфой. Так не страдают из-за домашки.

— Это не твоё дело.

— Вообще-то, моё. Я твоя невеста.

— Фальшивая!

— Самая преданная из тех, которые у тебя когда-либо будут, — Астория улыбается, будто бы шутит, но это правда. — Кто она?

— Это. Не. Твоё. Дело.

Я сажусь, спускаю ноги с подоконника и тру лицо ладонями.

— Собирай сумку. Тебе уже пора.

Она смотрит на меня ещё пару секунд, и я вижу, как ей хочется додавить, но она, к её счастью, не давит. Просто пожимает плечами, встаёт и идёт к сумке, откуда достает маленькое зеркальце, чтобы поправить причёску.

— Ладно. Храни свои тайны, человек-загадка.

Вытаскивает из внутреннего кармана маленький пузырёк, мутный, с тошнотворно-серой жидкостью, и протягивает мне через плечо, не оборачиваясь.

— Держи. На двое суток хватит, я налила с запасом.

Я беру пузырёк, внутри плавает один волос — её. Это наша сделка, простая и взаимовыгодная, почти каждые выходные я становлюсь ею, а она исчезает. Куда? Я не спрашиваю, а она не спрашивает, что у меня под рукавом. У нас прекрасные отношения, построенные на взаимном уважении к чужим тайнам.

— Не влипни там во что-нибудь.

— Не научи моих знакомых чему-нибудь дурному, пока носишь моё лицо, — парирует она, закидывая сумку на плечо. — В прошлый раз ты от моего имени нахамил мадам Помфри, она до сих пор считает, что у меня нервный срыв.

— Наверняка у тебя и есть нервный срыв, просто растянутый на годы.

— Чьи бы луненята мычали...

Она уже у двери. На секунду оборачивается, и язвительность вдруг сходит с её лица.

— Драко, серьёзно. Кто бы она ни была — ты ужасно выглядишь. Разберись с этим! Я не люблю, когда мой жених похож на привидение, это плохо сказывается на репутации.

И уходит, прежде чем я успеваю придумать достаточно ядовитый ответ. Я остаюсь один с пузырьком оборотного в руке и лужами над головой. Откручиваю крышку, морщусь от запаха — оборотное всегда пахнет так, будто кто-то сварил носки Уизли, — и выпиваю.

Кости тут же начинают плавиться — это никогда не перестаёт быть омерзительным. Через минуту в зеркале, которое она забыла на парте, на меня снова смотрит Астория: русые волосы, тонкие черты, чуть надменный изгиб брови. Что ж, пора прятаться по библиотекам и подземельям, а также заглянуть в Выручай-комнату, чтобы узнать, как там поживает мой грёбаный шкаф.

* * *

В понедельник вечером я спускаюсь в подземелья, и в нашей гостиной обнаруживается сцена, которая в любой другой день меня бы развеселила: Нотт сидит на столе с видом полководца, обозревающего поле боя, перед ним разложена толстая тетрадь в кожаном переплёте, рядом — Забини, какой-то усталый и бледноватый.

— Малфой! — Тео радостно вскидывает руки. — Ты вовремя. Рассуди нас.

— Не хочу.

— Никто не спрашивал, хочешь ли ты. Слушай!

Нотт тычет пальцем в тетрадь.

— Открыта ставка: позовёт ли кто-нибудь Грейнджер на бал святого Валентина. Она же теперь, как ты, наверное, слышал, снова в продаже. Коэффициенты ставлю я, а Блейз говорит, что занижаю.

Последнее, что я бы хотел слышать из его рта в этом контексте — это её фамилия.

— Ты выдумываешь цифры из воздуха и называешь это аналитикой.

Блейз глядит на Тео, как на нерадивого дитятку, которому хочется залепить по затылку метлой, но любить всё же хочется больше.

— Это и есть аналитика! Искусство выдумывать цифры из воздуха убедительно.

Я опускаюсь в кресло.

— И какие коэффициенты на Грейнджер?

— Два к одному, что вообще никто не позовёт. Четыре к одному, что Уизли приползёт обратно. И пятьдесят к одному на тёмную лошадку.

— Кто тёмная лошадка?

— Понятия не имею, в том и прелесть.

Тео самодовольно ухмыляется.

— На неё никто не ставит, поэтому если выгорит — я разорюсь. Но не выгорит! Ты Грейнджер в январе видел? Она же месяц ходила по школе как привидение. Серая, понурая, смотрит сквозь людей. Краше в гроб кладут. — Он качает головой с видом знатока. — Кто в здравом уме потащит такое на бал влюблённых?

— Особенно трогательно, что ты строишь финансовую империю на чужих расставаниях.

— Я строю финансовую империю на человеческой потребности в драме, — поправляет меня Тео, подняв палец. — А расставания — это просто наш самый ходовой товар. Сезонный, как мандарины.

Блейз молча подвигает ко мне тетрадь, видимо, в надежде, что хоть один вменяемый человек за этим столом наконец заткнёт фонтан чужого красноречия. Опускаю взгляд на страницу — и зря, потому что строчек там не три. Их два десятка: «Помирятся ли Финниган и Браун до Пасхи» (нет, три к одному); «Сколько баллов снимет Снейп с Лонгботтома за неделю» (ставки от пяти до сорока); «Поймают ли наконец Gossip Witch» (двадцать к одному, что нет, и я мысленно ставлю на это всё своё состояние). И где-то в середине, аккуратным почерком Тео:

«Грейнджер. Бал. Кавалер?»

Под этой строчкой уже стоит несколько мелких пометок чужими руками — кто-то поставил на Уизли, кто-то на «никто», кто-то, судя по корявому почерку первокурсника, на «профессора Локхарта», что особенно впечатляет, учитывая, что Локхарт уже несколько лет пускает слюни в Мунго.

Тёмная лошадка, на которую никто не ставит, сидит с ними за одним столом, ходит на те же занятия и каждую ночь не спит из-за гриффиндорки, на которую по её же милости теперь ставит ставки вся школа. Прелесть же.

— Так что? — Тео выжидающе смотрит на меня. — Делаешь ставку? За счёт заведения первая без процента.

— Ты говоришь это всем и каждый раз врёшь.

— Естественно вру.

— Я пас.

— Зануда!

— Платёжеспособный зануда, что в твоём заведении большая редкость.

Я поднимаюсь.

— Развлекайтесь. И, Нотт, слезь со стола. Тут люди едят.

— Тут люди делают деньги! — кричит он мне вслед. — Едят пусть в Большом зале, как плебеи!

Я ухожу под звук того, как Блейз лишённым всякой надежды голосом объясняет Тео, что «пятьдесят к одному на неизвестную переменную — это благотворительность». Тео что-то возмущённо доказывает про интуицию и чутьё на сенсации.

Пятьдесят к одному на тёмную лошадку. Ах, если бы они только знали.

* * *

Пятнадцатого февраля за мной охотится Астория, перехватывает меня после завтрака:

— Идём гулять!

— У меня дела.

— У тебя нет никаких дел, у тебя есть только страдания и ставка Нотта на то, выживешь ли ты до весны. Идём. Я хочу курить, только в одиночку курить — это уже зависимость, а вдвоём — светский ритуал.

И вот мы во внутреннем дворе, на промёрзшей каменной скамье, и Астория достаёт из кармана мантии тонкую ментоловую сигарету, прикуривает с привычной ловкостью, которая мало вяжется с её милым образом, и выдыхает дым в холодное февральское небо.

— Так, с каких пор ты куришь?

— А вот это, мой дорогой, отличный вопрос, — она улыбается уголком рта, делая затяжку. — Слушай, Драко. У меня к тебе деловое предложение.

— Я уже жалею, что спросил.

— Секрет за секрет.

Я замираю.

— Ну что ещё?

— Подумай сам. Мы с тобой обязаны изображать пару, а у нормальных пар не бывает тайн друг от друга, иначе какие из нас жених и невеста, даже фальшивые. Так что давай как взрослые люди: ты рассказываешь мне, куда деваешь своё разбитое сердце, я рассказываю тебе, куда деваюсь по выходным, и мы перестаём друг друга подозревать.

Я молчу, по-хорошему мне надо встать и уйти. Это первое и главное правило: не вовлекаться, не доверять.

Но я устал. Я так чудовищно устал носить в себе всё сразу — метку, шкаф, Грейнджер из будущего, Грейнджер из настоящего, смешную и наивную Грейнджер из прошлого, балы, поцелуи, всё это, спрессованное в одну точку под отбитыми рёбрами, что давит, и давит, и не отпускает.

— Ладно, но ты первая.

Астория кивает, будто иначе и быть не могло, но взгляд убегает от меня, прячется в тени облезлых деревьев.

— Бусенвальд Плюмбеншпигель.

— Это что, заклинание по снятию трусиков?

— Это имя, идиот!

Она громко хохочет, и я улыбаюсь в ответ.

— Буся. Я зову его Буся. У меня даже есть… — закатывает рукав, и на внутренней стороне запястья, там, где обычно проверяют пульс, я вижу маленькую, явно маггловскую татуировку: «Я и Буся», аккуратными чёрными буквами, с крошечным сердечком.

Я смотрю на татуировку, потом на неё.

— Какая безвкусная пошлость.

— И это лучшее моё решение за восемнадцать лет!

— Кто он вообще такой?

— Маггл.

Астория произносит это с вызовом, глядя мне прямо в глаза, проверяя реакцию. Я ничего не говорю, и она расслабляется.

— Потомок каких-то древних английских лордов, у них поместье, родословная и полный шкаф фамильного серебра, которое они не хотят продать из принципа. То есть формально он мне ровня, только без магии и с гораздо более интересной жизнью.

— И где ты его, во имя лысины Салазара, откопала? Вместе полировали его дорогущие вилки или он показывал, как магглы высекают огонь трением камушков?

— В приюте для животных, — она снова улыбается, на этот раз мягче и слегка загадочно. — Прошлым летом я не выдержала. Дома — мать с её бесконечными списками подходящих женихов, отец с его «обязательствами рода», тётушки, которые меряют меня взглядом, как племенную кобылу. Я просто сбежала в маггловский Лондон, где меня никто не знает и никто ничего от меня не ждёт. Записалась волонтёром в приют: отмывать уличных животных, выгуливать собак, кормить их, что угодно, лишь бы быть кем-то, у кого нет прошлого. А там — он. Отмывал блохастого пса и ругался на него на латыни.

— Латыни?

— Он сноб. Очаровательный, невыносимый маггловский сноб, который цитирует поэтов, которых я не читала, и возит меня на вечеринки, где никто не знает, что я ведьма, и всем плевать, за кого я выйду замуж.

Она злится, нервно затягивается и тушит сигарету о снег.

— Я там пью дорогущее вино, танцую на столах и однажды чуть не подожгла чью-то кухню, пытаясь приготовить что-то под названием «фондю». Это лучшая часть моей жизни, Драко! И единственное место, где я просто Астория, а не последняя надежда умирающего рода.

Это так не вяжется с той безупречным образом милейшей леди, которую я знаю на людях, что мне нужно несколько секунд, чтобы перестроиться.

— Поэтому тебе и нужны выходные?

— Поэтому мне и нужен ты! Пока все думают, что я провожу время с идеальным женихом, я могу быть собой. Ты не представляешь, какая это роскошь...

Она поворачивается ко мне и смотрит выжидающе.

— Всё, твоя очередь. И не вздумай юлить, я чувствую вранье, как собака — страх.

Я смотрю в холодное небо. Сердце колотится непривычно.

— Это сложно.

— У всех сложно. Давай.

— Астория…

— Дай угадаю.

Она наклоняет голову набок, мне хочется, чтобы она отвернулась. Не отворачивается.

— Ты влюблён в Грейнджер?

Воздух выходит из меня весь разом одной фразой.

— Что?

— Только правду, Драко. Мы договорились.

— С чего ты…

— Я не слепая! Ты танцевал с ней так, будто весь зал исчез. Я ещё никогда тебя таким не видела. — Она хитро усмехается, следя за моей реакцией. — Так что да. Грейнджер. Гермиона Грейнджер. Как там её второе имя? Гриффиндорка, магглорождённая, лучшая подруга Поттера. Я ничего не перепутала?

— Нет. Не перепутала.

Эти три слова даются мне тяжелее, чем десять дурацких экзаменов. Чем принятие метки на глазах у торжествующего безумца. Чем бесконечные ночи у исчезательного шкафа, когда усталая пелена застилает глаза, но спать нельзя, ведь каждый час на счету. Признать это вслух перед кем-то — всё равно что добровольно шагнуть под Аваду.

— И в чём проблема? Кроме очевидной классовой пропасти, фамильного позора и того, что твоя мать упадёт в обморок.

Очевидно, Астория ни капли не шокирована и, кажется, даже рада. Я совершенно не понимаю её, понятия не имею, чего от неё ожидать, но она нравится мне всё больше и больше. Среди всего этого серпентария, где каждый готов продать тебя за косой взгляд, она внезапно оказывается единственным человеком, перед которым не нужно носить масок. Она смотрит на мой самый постыдный, самый опасный секрет — на мою добровольную петлю, которую я сам затянул на шее, — и не видит в этом преступления. Она видит мою скорую казнь и не отворачивается. Для неё это просто жизнь.

— Проблема в том, — подбираю слова осторожно, выдавая ровно половину, — что если кто-то узнает, что она мне небезразлична, её используют против меня. Ты знаешь, кто и как. У меня на руке метка, Астория, у меня есть обязательства, от которых не отказываются. И первое, что сделают, если поймут, что я к ней привязан, — это похитят её, чтобы давить на меня. Так что я не могу рисковать.

Астория молчит долго. Дым давно растаял в воздухе, и во дворе очень тихо.

— Та-ак, — тянет она наконец. — Это уже серьёзнее, чем пьяные танцульки и фондю.

— Ага.

Девушка выпрямляется, и в её лице появляется что-то новое — деловое, сосредоточенное, почти хищное, — на меня смотрит лиса глазами змеи.

— А если я скажу тебе, что могу с этим помочь?

— Никто не может с этим помочь.

— Я могу!

Астория закатывает выше рукав, и на предплечье я вижу то, чего раньше не замечал, — тонкие, бледные, давно зарубцевавшиеся линии.

— Знаешь, почему я вообще дожила до восемнадцати лет с фамилией Гринграсс?

— Просвети.

— Родовое проклятие, — она говорит это буднично, словно у неё хронический насморк. — Кровное, оно убивает женщин нашего рода, поколение за поколением. Моя бабка умерла в сорок, моя двоюродная тётя — в тридцать два.

Девушка проводит пальцем по бледным линиям, маленькая история её жизни, вплетённая в большой узор семейной трагедии.

— А я живу. Знаешь почему? С одиннадцати лет каждую ночь рисую на себе руны, которые его сдерживают. Семь лет практики. Я знаю рунную магию так, как тебе и Снейпу вместе взятым не снилось, потому что для меня это способ встретить ещё одно утро.

— И что ты предлагаешь?

— Руну, — снова собранная, деловая. Не там Тео и Блейз ищут партнёров, ой, не там. — Я могу сделать так, что в твоих собственных воспоминаниях её не будет.

— Как это?

— Ты же не боишься того, что кто-то увидит вас вместе в коридоре. Главная опасность — это его легилименция, ведь так?

Она не называет имени, но мы оба знаем, о ком речь. Холод проходит у меня по спине, не имеющий отношения к февралю.

— Так вот, я что-то смогу придумать с руной, мне только нужно время подготовиться. Ты будешь помнить Грейнджер ровно такой, какая она есть, со всеми вашими разговорами, до последней мелочи, подмена будет работать только для того, кто полезет смотреть твою память. Для него её лицо и голос станут моими. Максимум, он увидит, что ты сохнешь по собственной невесте, что, согласись, гораздо менее криминально, чем правда.

Я смотрю на неё, и до меня медленно доходит вся изящность этого плана.

— Ты будешь прикрытием даже в моей собственной голове?

— Я очень многофункциональная фальшивая невеста.

Астория улыбается, но в лишь вполсилы, глаза серьёзные.

— Мне будет нужен её волос, чтобы руна знала, чей именно образ подменять, иначе она может стереть половину твоих знакомых. И нужна моя кровь, чтобы знала, на чей образ менять. Точечная работа, но я делала и сложнее.

— Это опасно? Для тебя?

Она смотрит на меня с искренним удивлением, будто не ожидала, что я спрошу.

— Немного... Большая руна на чужом теле — это много магии за раз, но я справлюсь. Я каждую ночь себя латаю, переживу и тебя один раз.

Где-то очень глубоко во мне зажигается то, что я давно запретил себе чувствовать, — надежда. Абсолютно безрассудная.

— Зачем ты мне помогаешь? Это не входит в нашу сделку.

Астория встаёт, отряхивает зимнюю мантию от каменной крошки и смотрит на меня сверху вниз.

— Потому что я знаю, каково это, Драко. Любить кого-то, кого тебе не положено, прятать самое настоящее, что у тебя есть, под слоями чужих ожиданий.

Она протягивает мне руку, помогая встать.

— Если я могу сделать так, чтобы у тебя появился хоть один шанс на жизнь, которую ты заслуживаешь, — я сделаю. Считай это профессиональной солидарностью двух людей, ведущих двойную игру.

Я беру её за кисть. Мне хочется упасть на колени и прижаться губами к тонким пальцам, уже красным от мороза, но, боюсь, она поймет это неправильно. Ограничимся сухим рукопожатием.

— Достань мне волос, остальное — моя забота.

* * *

Через два дня на уроке зельеварения Грейнджер оставляет на спинке стула свой шарф, и я, проходя мимо с лицом человека, которому абсолютно ни до чего нет дела, снимаю с шерсти один длинный каштановый волос. Целую секунду держу его на пальце и чувствую себя законченным безумцем.

Вот до чего я докатился, ворую волоски с чужих шарфов, как влюблённая горничная.

Ритуал Астория назначает на ночь. Мы встречаемся в том же заброшенном классе на четвёртом этаже, она приходит со старым кожаным свёртком, который раскатывает на учительском столе. Внутри — короткий тонкий нож с почерневшим лезвием, флакон, кисть, несколько свечей и кусок чистого пергамента с уже расчерченной схемой.

— Снимай ботинок и носок. Мне нужна твоя нога.

— Почему нога?

— Руну надо спрятать, а ты вряд ли планируешь демонстрировать Тёмному Лорду свои стопы. На подошве её никто не должен увидеть.

Она зажигает свечи одну за другой.

— Садись на стол, будет немного больно. Не геройствуй, можешь шипеть, я не осужу.

Сажусь, ставлю босую ногу ей на колено, чувствуя себя крайне глупо. Астория берёт нож, проверяет лезвие, потом достаёт волос Грейнджер — я отдал ей его сложенным в записку — и тонкий каштановый волос ложится в центр пергаментной схемы.

Девушка наклоняется к пергаменту и произносит тихо, почти беззвучно, одними губами:

— Hanc cela.⁽²⁾

— Это заклинание?

— Руна не слышит голоса, как палочка, но ей нужно знать, что делать с каждым моим штрихом, а слова объясняют намерение. Так что помолчи, дай сосредоточиться.

Потом, не колеблясь, она проводит лезвием по собственной ладони. Я дёргаюсь.

— Астория…

— Ш-ш-ш. Кровь — чей образ ставить вместо. — Она сжимает кулак, и несколько тёмных капель падают на пергамент, на волос, расплываясь по линиям схемы. — Illam monstra.⁽³⁾

Руны на пергаменте на секунду вспыхивают тусклым красным и гаснут.

— Хорошо. Теперь ты.

Она макает кисть во флакон — там, кажется, смесь её крови и чего-то ещё, пахнущего травами и металлом, — и начинает рисовать у меня на подошве. Я ожидал, что будет щекотно. Не щекотно, холодно, потом горячо, потом так, будто под кожу заливают расплавленный воск тонкой струйкой. Я стискиваю зубы.

— Шипи, если хочешь, — напоминает она, не поднимая головы, сосредоточенная, как хирург.

— Ещё чего.

— Сиди смирно, если дёрнешься — придётся перерисовывать, а я не хочу резать тебя дважды.

Она работает быстро и точно, и я вижу, как с каждой линией бледнеет её собственное лицо. Узор на моей стопе разгорается слабым светом, идущим из-под кожи. Воздух в классе густеет, свечи мигают, и я чувствую, как что-то проходит сквозь меня, аккуратно перелистывает страницы у меня в голове, останавливаясь на каждом лице, которое там есть.

И на одном задерживается.

Я невольно зажмуриваюсь. Жду, что сейчас Грейнджер исчезнет из моей памяти — что её сотрут, заменят, отнимут. Осторожно вызываю воспоминание, любое, первое попавшееся — библиотека и её растерянные глаза. Сжимаюсь заранее, как перед потерей, но ничего не происходит.

Астория прижимает большой палец к центру руны на моей стопе, и я чувствую короткий укол — будто печать ставят в раскалённый сургуч.

— Signatum.⁽⁴⁾

Узор под её пальцем гаснет, как уголёк, на который плеснули воды, и сразу становится просто тонким бледным шрамом, какого не заметит никто, кто не знает, что искать.

— Готово.

Астория роняет кисть и тут же кренится вбок. Я успеваю поймать её за плечо, лишь замедлить падение, лицо у неё совсем белое, на лбу испарина, зрачки расширены, она дышит часто и неглубоко.

— Астория!

Я соскакиваю со стола, забыв про горящую руну, и хватаю её обеими руками.

— Эй. Эй. Смотри на меня.

— Всё нормально, — бормочет она, хотя нормального в ней сейчас ничего нет. — Я же говорила. Много магии. Сейчас… пройдёт. Дай минуту.

Я усаживаю её прямо на пыльный пол, прислонив к ножке стола, опускаюсь рядом, держу за плечи. Она цепляется за мой рукав, пережидая волну дурноты. Как сильно она рискует ради меня... Ради человека, который ещё месяц назад не сказал бы ей и двух слов в коридоре.

Постепенно краска возвращается на её лицо, дыхание выравнивается. Через несколько минут она уже снова похожа на себя — устало улыбается и пытается высвободить руку.

— Видишь, я же сказала, что справлюсь. Ты зря паниковал. Хотя, должна признать, было приятно, что хоть кто-то переживает.

— Как мы вообще узнаем, что это сработало? Для меня почему-то ничего не изменилось.

— Так и должно быть, в этом весь смысл. Если бы изменилось — значит, я налажала.

Она устало откидывает голову назад, прикрывая глаза.

— Проверим завтра. Я плохой легилимент, честно говоря, отвратительный, мать всегда говорила, что у меня к этому нет таланта, но на одно простое воспоминание меня хватит. Завтра ты просто покажешь мне любой момент с ней, и если я увижу там не Грейнджер, а себя — значит, руна работает.

— А если увидишь её?

— Тогда будем резать твою многострадальную стопу заново, так что молись, Драко. Ради нас обоих. Я не горю желанием повторять это на бис.

И тогда я делаю то, чего не делал, кажется, никогда в трезвом уме, притягиваю её к себе и обнимаю, утыкаясь лицом ей в волосы, которые пахнут табаком и почему-то маминой пудрой.

— Спасибо тебе. Спасибо...

Астория замирает на секунду от неожиданности, а потом тихо смеётся и хлопает меня по спине.

— Так, всё, хватит. Ещё немного, и я решу, что ты в меня влюбился, а это разрушит весь наш прекрасный фиктивный брак.

— Заткнись, Гринграсс.

— Молчу, молчу, — но руку с моей спины она не убирает. — Поздравляю, Драко. Если завтра всё подтвердится, то ты сможешь крутить роман с собственной невестой. Самый скучный скандал во всём Хогвартсе.

Я смеюсь — впервые за много недель по-настоящему, — не разжимая объятий. Где-то под слоем пыли, чужой крови и рунной магии, на полу заброшенного класса, в два часа ночи, у меня впервые за долгое время появляется то, чего я уже не чаял ощутить.

Шанс.

1) голову

Вернуться к тексту

2) Эту сокрой.

Вернуться к тексту

3) Ту яви.

Вернуться к тексту

4) Запечатано.

Вернуться к тексту