После тебя начинается сон (гет)

Гермиона не пришла на работу.

Это стало понятно Крейну в девять ноль семь. Не в девять ровно — в девять он ещё позволил себе подумать, что она застряла в нижнем архиве, ушла в другой сектор или, в худшем случае, пришла раньше всех и уже заперлась в кабинете с тем лицом, которое означало: не стучите без письменного разрешения. Но в девять ноль семь Пирс, бледный и слишком собранный для обычного утра, остановился у его стола.

— Мистер Крейн, мисс Грейнджер не отвечает на внутреннюю связь. И кабинет закрыт.

Крейн отложил перо.

— Домашняя сова?

— Ничего.

— Записка?

— Нет.

Пирс поколебался.

— Элинор говорит, она никогда так не делает без предупреждения.

Крейн поднял голову. Вот это уже было хуже самой формулировки не пришла. Гермиона могла исчезать эмоционально, могла неделями жить внутри работы так, будто внешний мир — шум за стеклом, но в профессиональном смысле она никогда не позволяла себе просто не появиться. Даже после худших ночей. Даже после самых тяжёлых дней. Даже когда ходила как человек, которого держит на ногах одна дисциплина.

— Открой кабинет, — сказал Крейн.

— Я не могу. Защита главы отдела.

— Тогда найди дежурного чаровика. И, Пирс…

— Да?

— Никому пока не говори, что её нет. Скажи, что она работает из закрытого архива.

Пирс кивнул слишком быстро и ушёл.

Крейн посидел неподвижно ещё несколько секунд, потом встал, взял пальто со спинки кресла и уже на ходу достал из кармана внутреннюю монету связи.

Первой ответила Джинни.

— Что случилось?

Никаких приветствий. Удобно.

— Гермиона не вышла на работу.

Молчание длилось одну секунду.

— Совсем?

— Совсем.

— Ты звонил ей?

— Внутренняя связь молчит.

— Я еду к ней.

— Подожди. Сначала Гарри.

— Нет, Томас. Сначала я еду к ней.

Связь оборвалась.

Крейн посмотрел на погасшую монету и коротко выругался. Через три минуты ответил Гарри.

— Ты где?

— В Министерстве. Она не пришла.

Гарри очень тихо сказал:

— Чёрт.

— Да.

— Джинни уже едет?

— Разумеется.

— Я тоже.

Крейн убрал монету обратно. Теперь оставалось ждать и делать вид, что отдел всё ещё работает как обычно.

Гермиона проснулась слишком поздно.

Сначала ей показалось, что ещё ночь. Комната была серой, задернутой дождём так плотно, что свет не проходил, а просачивался. Только через несколько секунд она поняла: это не темнота, а утро, давно перевалившее за ту черту, после которой она обычно уже сидит в кабинете с первой стопкой бумаг и первым кофе.

Она лежала неподвижно и не сразу понимала, почему вообще проснулась. Потом тело напомнило.

Не сон целиком. Не картинку. Мышечную память: стол, чужая палочка, запах, цепь, липкое дерево — и главное, то страшное, почти хищное спокойствие, которое тогда, в подвале, пришло не после боли, а до выбора.

Гермиона закрыла глаза обратно.

Нет.

Она не могла сегодня идти в Министерство и садиться среди людей, бумаг, голосов и проверок так, будто между ночью и утром действительно существует нормальный переход. Не могла. И сама мысль об этом была уже почти признанием срыва.

На тумбе лежал блокнот, открытый на ночной странице. Последняя строка стояла отдельно, чуть ниже остальных:

он это видел

Гермиона уставилась на неё и резко захлопнула блокнот. Нельзя было начинать день с этой фразы.

Она села. Пол под ногами был холодным. На кухне вода в чайнике закипела только со второго раза, потому что сначала она просто стояла перед плитой, глядя в пустоту, и не включила огонь. Потом нашла чашку, оставила её пустой на столе, открыла окно и почти сразу закрыла. В квартире было тихо не как в отдыхе, а как в месте, где человек уже пропустил одну границу дня и теперь не знает, возвращаться ли в общую жизнь вообще.

Внутренняя связь мигнула на столике в гостиной. Один раз, второй — и замолчала.

Гермиона даже не подошла. Она понимала, кто это: Крейн. Потом, возможно, Гарри или Джинни. Или все по очереди, потому что её отсутствие уже слишком заметно, чтобы остаться только служебным вопросом. От этой мысли хотелось лечь обратно и не двигаться.

Она прошла в ванную, долго умывала лицо ледяной водой и всё равно не почувствовала, что возвращается в своё обычное тело. В зеркале отражалась женщина, внешне собранная и совершенно не пригодная сегодня для чужих взглядов. Слишком ясные глаза. Пустой рот. Лицо человека, который всю ночь держал внутри то, о чём не будет говорить ни в каком кабинете.

В дверь постучали.

Гермиона замерла.

Один уверенный, быстрый стук. Пауза. Ещё два.

Джинни.

Она поняла это мгновенно и почти возненавидела её за эту узнаваемость.

— Гермиона, — сказала Джинни из-за двери. — Я знаю, что ты дома.

Хорошо. Значит, уже знают.

Гермиона закрыла глаза на секунду, потом пошла в прихожую и открыла. Джинни стояла в тёмном пальто, с влажными от дождя волосами; лицо у неё было уже не тревожным, а собранным до жесткости. Не злым. Хуже — решившим, что сейчас не время беречь чужой комфорт.

— Ты не пришла, — сказала она.

— Очевидно.

— Я войду.

Это не было вопросом.

Гермиона посторонилась только потому, что спорить в дверях показалось невыносимо глупым. Джинни вошла быстро, сняла мокрые перчатки и посмотрела на неё так, как смотрят на человека после высокой температуры: не веря словам раньше вида.

— Ты ужасно выглядишь.

— Спасибо.

— Это не оскорбление.

— Тогда тем более спасибо.

Джинни не ответила. Осмотрела стол, пустую чашку, закрытый блокнот, неразобранную постель в полутьме спальни и только потом сказала:

— Гарри едет.

— Не надо было.

— Было. И Крейн уже знает.

Конечно.

Гермиона прошла на кухню, села и вдруг поняла, что стоять действительно не хочет. Джинни осталась у стола, не садясь сразу.

— Это из-за того, что было ночью? — спросила она.

Гермиона резко подняла голову.

— Ты не знаешь, что было ночью.

— Нет, — сказала Джинни. — Но я вижу, что после этого ты не смогла выйти из дома.

Гермиона отвернулась.

Вот это было хуже прямого вопроса. Джинни не знала механизма, не знала сна, не знала подвала и чужой палочки. Но она уже видела форму последствия — и иногда этого оказывалось достаточно, чтобы попасть слишком близко.

Гермиона отвернулась.

— Я не могу сегодня идти туда.

— Хорошо.

Ответ прозвучал так быстро, что она снова посмотрела на Джинни.

— Хорошо?

— Да. Я не пришла тащить тебя в Министерство. Я пришла убедиться, что ты не одна и что это не тот случай, когда тебя потом находят через три дня среди бумаг и упрямства.

В прихожей снова стукнула дверь.

Гарри.

Он вошёл уже без слов, только посмотрел на Гермиону, потом на Джинни, и выражение его лица изменилось ровно настолько, чтобы стало ясно: он увидел достаточно.

— Ты сказала Крейну? — спросил Гарри у Джинни.

— Нет. Сам догадался.

Гарри кивнул. Он не подошёл к Гермионе сразу. Это было правильно. Просто встал у окна, сунул руки в карманы куртки и спросил:

— Ты в состоянии говорить?

Хороший вопрос. Не что случилось. Не почему ты не пришла. Хотя именно это было бы проще.

Гермиона посмотрела на него и честно ответила:

— Не очень.

Гарри коротко выдохнул.

— Ладно.

Он принял это слишком быстро, и от этого стало хуже.

— Я не умираю, — сказала Гермиона почти зло.

— Я знаю.

— И не схожу с ума.

На этот раз никто не ответил сразу. Именно это молчание заставило её зажмуриться.

Джинни села напротив.

— Тогда скажи, что ты хочешь, чтобы мы сейчас сделали.

Вот это было уже почти невыносимо. Вопрос не вытягивал признание, не приказывал, не спасал. Просто возвращал ей субъектность там, где она сама ощущала себя уже почти объектом срыва.

— Ничего, — сказала Гермиона.

— Нет, — мягко сказал Гарри. — Это не ответ.

Она резко встала. Стул скрипнул о пол. Джинни не шелохнулась. Гарри тоже.

— Я хочу, чтобы вы перестали стоять вокруг меня так, будто я сейчас тресну, — сказала Гермиона. — Вот чего я хочу.

Гарри посмотрел на неё долго.

— Ты уже треснула, — сказал он тихо. — Мы пытаемся понять, где нельзя давить сильнее.

Это было почти жестоко. Потому что точно.

Гермиона отвела взгляд первой.

— Я не могу идти туда сегодня, — повторила она уже тише. — Просто не могу. Если зайду в кабинет, если кто-то заговорит со мной обычным голосом, если мне нужно будет опять писать что-нибудь вроде “предварительное заключение”, я…

Она не договорила. Не потому, что не знала продолжения. Знала слишком хорошо. Просто не собиралась говорить им: я снова почувствую этот стол и ту палочку раньше, чем бумагу в своих руках.

Джинни встала, подошла ближе. Не вплотную.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда не идёшь.

— Комиссия, — начала Гермиона почти машинально.

Гарри уже доставал монету связи.

— Это не твоя задача на сегодня.

— Гарри…

— Нет.

Вот это его нет она знала слишком хорошо. Не упрямое мальчишеское. Взрослое. Уже не о том, кто прав, а о том, что граница проведена.

Он отошёл к окну и вызвал Крейна. Тот ответил сразу.

— Ну?

— Она дома. Сегодня не придёт.

Пауза.

Потом Крейн очень сухо спросил:

— Жива?

— Да.

— Хорошо. Тогда я прикрою. Скажи ей, что если она попытается прислать мне оттуда три страницы инструкций, я всё равно их не открою.

Гарри посмотрел на Гермиону. Она отвернулась.

— Передам, — сказал он и оборвал связь.

В аврорате Драко к этому времени уже успел трижды пройти мимо стола связи и трижды сделать вид, что просто ищет другой рапорт.

К десяти утра отсутствие Гермионы стало ощущаться почти физически. Не потому, что они должны были увидеться — наоборот, после ночи он как раз не ждал встречи. Но она всегда была где-то на периферии дня: в архивной линии, в короткой служебной записке, в ответе через час, в самом факте, что её кабинет существует и в нём кто-то выдерживает то же знание с другой стороны.

Сегодня — ничего.

Он не написал. Сначала из дисциплины. Потом из упрямства. Потом уже из странной, растущей настороженности, потому что тишина затягивалась и начинала требовать от него не действий, а права на них.

Марисса появилась у дверей его кабинета около одиннадцати.

— Что случилось?

— Почему что-то должно случиться?

— Потому что ты уже полчаса ходишь так, будто кого-то ждёшь и бесишься на себя за это.

Он не ответил.

Марисса перевела взгляд на его стол. Там лежала вчерашняя линия по доступам, рапорт по нижним уровням и один чистый лист, на котором не было ни слова, потому что он уже дважды собирался написать и оба раза передумывал.

— Грейнджер нет в Министерстве, — сказала Марисса.

Это не был вопрос.

Драко медленно поднял глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Шоу видел Крейна у её отдела. Вид у Крейна был тот самый, который бывает у человека, вынужденного с утра закрывать чужой пожар чужим лицом. Это редко про бумагу.

Молчание затянулось на секунду.

Марисса чуть прищурилась.

— Плохо?

Он очень медленно сказал:

— Не знаю.

И это было правдой. Хуже всего. Не знать — значит не иметь даже права на тревогу нужной формы.

Марисса посмотрела на него дольше обычного.

— Если не знаешь, то не выдумывай самое худшее сразу.

— Я не выдумываю.

— Конечно. Ты просто молча сходишь с ума по-малфоевски.

Он почти ответил резко. Не стал. В её грубости было что-то полезное: Марисса не делала вид, что не видит его замешательства.

Уже у двери она сказала:

— Если что-то придёт по линии Нотта или доступов, я возьму на себя до обеда.

— Зачем?

Она пожала плечом.

— Потому что ты сегодня всё равно работаешь только наполовину.

И вышла.

Драко остался сидеть неподвижно.

Да. Именно это и бесило. Не тревога даже — замешательство. Она не пришла после такого сна, а он не знал, что это значит: её развернуло к себе сильнее, чем раньше? Она сознательно отрезала день? Её уже держат Гарри и Джинни? Или он сам должен был написать ещё час назад и теперь поздно?

Впервые за всё время аномалии он остро почувствовал, как мало у него прав в этой части её жизни. И как много теперь зависит от одного только отсутствия.

К двум Гермиона сидела на кухне с остывшим чаем и чувствовала не облегчение от того, что осталась дома, а более тяжёлую форму стыда.

Гарри и Джинни не давили. Крейн прикрыл день. Никто не заставил её объяснять больше, чем она могла. И именно это делало срыв окончательно настоящим: больше нельзя было прикрыться раздражением на чужую бестактность. Все вели себя почти правильно.

Слабым местом оказалась она сама.

Джинни осталась до обеда. Гарри ушёл раньше, пообещав зайти вечером или прислать сову, и Гермиона почти впервые за долгое время не нашла в себе силы сказать, что не нужно. Джинни не трогала бумаги, не расспрашивала, просто была на кухне: резала яблоки, что-то тихо убирала, однажды даже рассмеялась сама себе над чем-то в маггловских новостях. Эта простая нормальность почему-то была почти невыносима.

Когда она наконец ушла, Гермиона осталась одна.

И тогда пришла записка от Крейна.

Комиссия жива. Мунго тоже. Твой отдел не развалился. Это раздражает меня больше, чем тебя, так что считай услугу взаимной.

Она смотрела на лист долго, потом впервые за день действительно усмехнулась.

Совсем чуть-чуть.

В аврорате почти в то же время Драко наконец не выдержал и написал.

Очень коротко.

Ты жива?

Он перечитал и возненавидел себя сразу. Слишком прямо. Слишком голо. Слишком не по их правилам.

Но рвать было уже поздно.

Лист ушёл.

Ответ пришёл не сразу, и это время показалось неожиданно длинным. Когда записка вернулась, в ней было всего три слова.

Жива. Не сегодня.

Он прочёл дважды.

Ни объяснений. Ни формулировок. Ни попытки смягчить. И отчего-то именно это немного отпустило. Не облегчило — просто дало границу.

Она жива. Она не приходит сегодня. Всё остальное не его территория, как бы сильно аномалия ни пыталась убедить в обратном.

Драко сложил записку и убрал во внутренний карман, туда, где уже лежало слишком много бумаги, не имеющей права быть рядом с телом.

Гермиона, отправив ответ, закрыла глаза и впервые за весь день не почувствовала потребности сразу объяснить больше. Не сегодня было самым честным, на что она сейчас вообще была способна.

И это поняли сразу слишком многие: Крейн, который прикрыл отдел; Гарри и Джинни, которые не стали ломать дверь; Рон, который не пришёл; и он — потому что не спросил дальше.