Разомкнутый Круг (гет)

* * *

Сфинксу довольно быстро пришлось обзавестись машиной. Такой же раздолбанной и ржавой, как и прочие здешние колымаги, но умеющей без капризов ездить в Чернолес и обратно.

Иначе добираться до города что ни день было бы затруднительно, особенно с детьми и с Русалкой. А добираться приходилось, потому что у Сфинкса как-то незаметно образовался настоящий детский сад.

*

Началось всё довольно невинно: они несколько раз выбрались навестить другую пару приёмышей — просто чтобы у малышей появилась хоть какая-то компания. Фикус и Пуговка названным матерям показались неподходящими именами, и Мэй с Элинор без колебаний сразу переименовали их в Шона и Одри — этакий привет из времен общей Домовской юности, о которых обе предпочитали вспоминать с лёгкой улыбкой.

Ребятня, знакомая ещё по общему путешествию, подружилась мгновенно. Настолько, что вскоре Сфинкс всерьёз задумался, чем бы занять их поконструктивнее, нежели методичное и неутомимое потрошение закромов скобяной лавки.

Рассказ Твари о бытности его детским психологом в несостоявшемся будущем запал глубже, чем он поначалу думал. Слова «психолог» в Чернолесе и не слыхивали, а вот педагог или, тем паче, воспитатель…

*

Чердачный этаж совместными усилиями превратили в игровую и комнату для занятий, но довольно быстро стало понятно: для неуемной энергии четырех ураганчиков там тесновато. А когда к их маленькой компании присоединился ещё и питомец старика, прослышавшего об этих сборищах от заезжавшей на заправку Элинор, то вопрос расширения встал ребром.

Подходящий домик под сдачу нашёлся не сразу, но нашёлся. Потом, постепенно, начали подтягиваться и другие родители с уже собственными детьми — сначала робко, по одному, потом всё смелее, влекомые ползущими слухами.

На втором этаже теперь безраздельно царил Сфинкс со своими занятиями и физкультурой, а внизу Русалка занималась с желающими макраме, плетением браслетов и прочим рукоделием. Сфинкс, впервые увидев это, одобрил, сказав что-то про «развитие мелкой моторики», Русалке же просто нравилось, и она каким-то образом умела к каждому отыскать подход. Она говорила с детьми так, будто каждый из них был тайной, а не задачей, и нити в ее руках никогда не путались — ни льняные, ни человеческие. Вместе же оба они не воспитывали этих детей, не учили их быть правильными — только делали так, чтобы им было где расти.

Эта странная помесь детского сада с творческим клубом работала пять дней в неделю. Участники всё прибывали, и вскоре Сфинкс сделался в округе фигурой весьма уважаемой: при встрече с ним горожане снимали шляпы.

*

— Кажется, ты нашел свое призвание? — говорил ему Слепой во время вечерних посиделок за кофе.

— Почему бы и нет? — смеясь, откликался друг, ероша выгоревшие пшеничные волосы.

Привычка эта образовалась у него на Изнанке, когда обретенные руки то и дело так и тянулись пройтись по вернувшейся шевелюре, проверяя реальность того и другого. Постепенно новизна ощущений прошла, а привычка осталась.

Сфинкс никогда не называл свое занятие призванием. Просто делал то, что умел — не давал расползтись пространству, чинил то, что чинится, и уважительно принимал то, что в починке не нуждалось.

* * *

К этому времени Слепой успел выудить с Лесной границы преображенную Крестную, мелкую и белобрысую, и отвезти ее Ральфу в изнаночный Дом. А ещё они с Тварью нашли и перетащили несколько человек из Спящих, вдоволь намотав кругов по здешним городам и весям.

В тот день они как раз возвращались из Леса, где накануне Слепой наконец вынюхал след Слона, бродившего в самой чаще. Нынче доверчивый тяжеловес сам выбрался из зарослей к Слепому, на сей раз стоявшему на двух ногах, и доверчиво пошел на знакомый запах, шумно тычась широким мохнатым рылом в протянутые ладони.

— Может, в этот раз я? — очень тихо спросил Слепой, чтоб не пугать робкое создание.

— Тебе же это непросто дается, — мягко возразила Тварь, медленно обходя Слона со спины.

— Уже легче. Да и не полный же переход.

— Ещё чего не хватало, — передернуло ее от воспоминаний о том, как корёжило Слепого после Крестной. — К тому же, ко мне он попросту не пойдет.

С этим спорить было бессмысленно. Пока вожак отвлекал зверя, чтоб тот не дергался и не удрал, Тварь проследила ниточку, тянущуюся от громадной туши на лесной поляне к крупному рыхлому парню, неподвижно лежащему на больничной койке. Койка была клеенчатой и растресканной, а палата вокруг — более чем затрапезного вида: у Слона не было обеспеченного отца, способного организовать передовой медицинский центр. У него вообще никакого отца не было.

«Тем лучше, — подумала Тварь, болезненно морщась при виде обширных пролежней. — Не о чем тут жалеть»

Она прикоснулась к объемистому плечу, прикрытому больничной рубашкой в горошек, и плечо исчезло вместе со всем остальным. Ниточка, скручиваясь, стремительно укорачивалась, пока не схлопнулась в точку, возвращая Слону Слона.

Теперь он мог бы выбрать, кем быть дальше. Но, судя по тому, как тяжело он вздохнул, переступив мощными тумбообразными ногами, и с каким видом потопал обратно в чащу, поняв, что ничего вкусного в знакомых ладонях нет, ничего менять в своем бытии он совершенно не собирался.

Лес никогда не держал Слона силой, он просто снабдил его правильным телом. И Дитя Леса устраивала его теперешняя судьба.

* * *

Уже на самой границе, где в воздухе начинал сквозить запах близкого поля, Слепой вскинул голову и насторожился.

— Я кого-то из них чувствую, — сказал он замершей рядом Твари, прислушиваясь одновременно и к пространству вокруг, и к себе. — Совсем близко.

— Только здесь никого нет, — добавил он разочарованно, пройдясь вокруг теперь уже глазами.

И тут из-под ног прыснули и покатились пушистыми шариками прямо к кромке Леса два свистуна.

*

Красавица и Кукла так и не разлучились друг с другом даже после Исхода. Даже оказавшись в звериных шкурках и позабыв напрочь, кем они были и что привело их сюда. Вытаскивать их тоже предстояло вместе. Из разных мест и наверняка из разных палат. Слепой с Тварью поняли это, едва переглянувшись над прижавшимися к земле (авось примут за дохлых и отстанут!) крохотными дрожащими комочками.

*

Тварь пошла за Куклой. Это было несложно, хоть и пришлось ждать, пока санитарка домоет пол, абы как возя шваброй вокруг коек, и не уберется за дверь. Появление в палате неустановленной девицы, одетой черт-те во что, а потом исчезновение оной вместе с одной из пациенток могло причинить бедной женщине неизлечимую психическую травму.

Когда Кукла открыла глаза и начала судорожно ощупывать лицо и озираться, первым, кого она увидела, был Красавица — точно так же лежащий на траве и таращащийся на неё.

*

Домотав свой клубок почти одновременно, Слепой очень вовремя обнаружил справа от себя дерево: за него можно было схватиться, чтоб не упасть. В ушах зазвенело от резко нахлынувшей дурноты, перед глазами пронеслись мушки — но не принесли с собой тьму, как когда-то, а потолкались и улетели.

Сквозь отступающий звон донесся обеспокоенный голос Эллиэ.

— Ты как?..

— Нормально, — ответил он, отпуская дерево. — Уже нормально.

И это даже была почти правда.

*

На границе Леса и поля, среди мха и земляничных листьев, в обнимку плакали Красавица с Куклой. Плакали так, как плачется тем, кто впервые понял, что можно больше не бояться. Они выглядели очень юными, почти детьми. Возраст тела в Изнанке подстроился под возраст души. Их детство догнало их на Лесной границе — и осталось с ними.

*

Их определили к Курильщику в театр. Теперь он негласно считался правой рукой режиссера и ответственным, по меткому выражению последнего, «за всю фигню». Что бы под этим ни подразумевалось, для пары растерянных подростков всё сложилось более чем удачно.

Красавица, утративший по эту сторону всю свою неуклюжесть и обретший взамен неожиданную, какую-то горностаячью грацию, очень быстро стал звездой труппы, сыграв Ромео. Его кличка наконец перестала звучать насмешкой, и он оказался идеальным претендентом на эту роль.

Кукла тоже выходила на сцену, но куда больше нашла себя за кулисами — обшивая весь коллектив великолепными костюмами по эскизам Курильщика.

И это, пожалуй, было самым правильным из возможных финалов. После Исхода мир ещё долго притирался, как плохо подогнанная дверь. Но со временем щелей становилось меньше. Идеально не стало — просто каждый находил своё место и переставал толкаться.