Вопреки року (гет)

Аракано был очень слаб, и Искуснику пришлось провести намного больше времени в шатре у Нолофинвэ, чем он планировал. Вызванные целители стали слушаться указаний Куруфинвэ только после прямого распоряжения среднего сына Финвэ, притом не скрывая ни удивления, ни некоторого презрения в отношении к фэанариону.

Наконец из-за совместных усилий раненый нолофинвион стал дышать спокойнее, и жар существенно спал.

— Благодарю тебя, хотя и не думал, что скажу когда-нибудь подобное, — устало проговорил Нолофинвэ. — И я все же хотел бы увидеться с твоим отцом.

— Лучше б ты не торопился на ту встречу, — немного надменно прозвучало в ответ. — Но если настаиваешь, Ангамандо в той стороне, слуги Врага помогут приблизить ваше свидание. А теперь я должен вернуться к своим.

— Что ты хотел этим сказать?!

— Спроси сына. Или племянника. У меня нет ни сил, ни желания говорить об этом.

Искусник ушел, оставив озадаченного дядю одного. Никто не препятствовал ему, не пытался остановить, спросить или же высказать свое недовольство. Нолдор смотрели сквозь него, словно не замечали. Или не хотели замечать.

Мысли об отце сменились раздумьями о брате. Что если Финьо прав? Если Майтимо жив и страдает в плену у Моринготто? С другой стороны, Кано был прав — нельзя вести остальных на верную смерть из-за призрачной надежды. Разве что самому надо было, как почти сразу попытались Амбаруссар… Только он все равно б выбрал остаться с сыном, случись ему снова принимать подобное решение.

Тьелпэ… живой, вместе с ним, это главное. Память услужливо показала ему несколько ярких и таких светлых картин, что сердце невольно сжалось и почти пропустило удар. Лехтэ… как она могла? Почему оставила их, отказалась? И тут же иная мысль пронзила его — как она одна в Амане? Как пережила холод и тьму?

Вышедший из-за облака Исиль скользнул лучом по одинокому нолдо, ярко сверкнув на кольце, заставив путника посмотреть себе на руку и нежно погладить металлический ободок.

* * *

Шум нарастал. Становился не просто роем гудящих голосов, а толпой отчаянно споривших нолдор. Нолофинвэ вышел из шатра, оставив спящего Аракано на целителей:

— Что происходит?

К порядку призвать удалось почти сразу, но нелегко — собравшиеся в любой момент были готовы продолжить прерванную дискуссию.

Как оказалось, они узнал новости от Артафиндэ, вернувшегося вместе с верными чуть позже Искусника и Финдекано. Первым делом он поделился услышанным с братьями и сестрой. На возмущенно-яростные голоса Ангарато и Айканаро прибежали остальные. Рассказ повторили, и нолдор тут же разделились на поверивших старшему арафинвиону и сторонников идеи, что его обманули. Сам же Финдарато попросил его не беспокоить и, оставшись один, принялся вспоминать, что именно он увидел, находясь на берегах Арамана, и что успел подумать, прежде чем горькая мысль о предательстве вытеснила все остальные.

* * *

Финдекано мерил шагами опушку леса, куда направился, как только простился с фэанарионом. Беспокойство за брата сменилось другой не дающей покоя мыслью. Он был уверен, что Майтимо жив. Горькие, но разумные слова Макалаурэ убедили его лишь в одном — поддержки ни от кого не будет. Ни отец, ни братья, ни кузены не поддержат его, да и вообще вряд ли поймут. Значит, придется отправляться одному. От этой мысли стало немного жутко — идти в Ангамандо, не с армией, не с отрядом… но тайно, значит, и не должны заметить.

О том, что его могут схватить, нолофинвион старался не думать, предпочитая представлять, как обрадуется спасенный друг и уж точно расскажет ему всю правду о произошедшем по эту сторону моря. А если все услышанное им сегодня окажется правдой, то это поможет вновь сблизиться Домам нолдор. Решено — он уйдет один, тайно. Только заглянет к младшему брату на прощание и оставит отцу записку.

Меч, нож, лук, стрелы, фляга с водой, немного еды, арфа…

Финдекано с удивлением посмотрел на взятый с собой инструмент. Зачем его руки сами потянулись к нему? Кому он собрался играть?

Зато, если ее нести открыто — проще будет выйти из лагеря, меньше вопросов зададут, куда собрался в полном снаряжении.

Времени на долгие объяснения в записке не было, так что Нолофинвэ остались ожидать лишь пара строк.

«Ушел за Майтимо. Вернусь, как только представится возможность. Поверь, это важно для всех нас.

Финдекано»

Прикрыв небольшой дорожный мешок и лук плащом, нолофинвион вышел из шатра, который делил с отцом.

Ненадолго остановившись у палатки Аракано, он прислушался к голосам целителей, доносящимся из нее и, убедившись, что брату стало лучше, направился к выходу из лагеря, открыто неся арфу. Дозорные, конечно, поинтересовались, зачем ему нужно в лес одному и ночью, но, увидев инструмент и получив заверения, что ненадолго, пропустили.

* * *

Куруфинвэ вернулся к своим поздно. Или рано. До восхода Анара оставалось несколько часов. Искусник сразу направился к сыну — убедиться, что тот в порядке.

Тьелпэ спал, безмятежно и крепко, улыбаясь и ровно дыша. Захотелось как в детстве взять его на руки, покачать, спеть колыбельную. Поправив одеяло, Куруфинвэ чуть слышным шепотом начал, казалось, почти забытый мотив. Когда-то так Лехтэ укладывала их непоседу спать. Тьелпэ шевельнулся и, не открывая глаз, взял отца за руку.

— Не уходи.

— Хорошо. Я рядом. Спи, — ласково проговорил Искусник и завершил песню.

Сын так и не отпустил его пальцы, вынудив лечь рядом.

— Отдыхай. Я с тобой, йондо, — почти беззвучно произнесли губы.

Слушая мерное дыхание Тьелпэ, Куруфинвэ прикрыл глаза, засыпая. Мир для него тут же наполнился золотистым светом Лаурелина, журчанием фонтана и веселым голосом жены. Она смеялась, танцевала, убегала прочь, но неизменно возвращалась. К нему. В его распахнутые объятья. Они целовались, кружились вдвоем, пока любимая вдруг не исчезла. Он искал ее, ждал и звал, отчаянно и искренне, умолял вернуться. И ответ пришел, долетел из другого мира. Всего три слова. «Мельдо, я иду», — словно бы осанвэ услышал он. А в следующий миг его разбудил сын.

— Атто, ты в порядке?

Еще не до конца понимая, где он, Искусник кивнул и успокоил Тьелпэ:

— Все хорошо. Так, приснилось, — немного хрипловато со сна ответил он. — Еще рано. Отдыхай.

А вскоре и сам провалился в сон, на этот раз без воспоминаний и видений.

* * *

Мысли неслись в голове Нолофинвэ одна быстрее другой: Фэанаро мертв, какие-то огненные твари сожгли корабли, Нельяфинвэ то ли в плену, то ли со своим отцом и дедом в Чертогах, споры не утихают, ночь.

В очередной раз призвав к порядку и наконец просто приказав всем разойтись, он направился к себе в шатер, надеясь поговорить с сыном и узнать, что тот думает, кому верит.

Его фэа была в смятении, но в то же время уже знала правду — горькую и тяжелую. Нет иного у него врага, кроме Моринготто, убийцы отца. И брата. И еще многих оставшихся во льдах или же на дне моря, среди обломков кораблей.

В шатре Финдекано не оказалось, хотя двое верных уверяли, что он направлялся именно туда. Искать сына по всему лагерю было несколько бессмысленно, и Нолофинвэ тяжело опустился на тюки, заменявшие ему ложе, и уронил голову на руки, закрыв ладонями лицо. Думалось о разном: как теперь воспринимать все произошедшее по-новому, как избежать вражды между Домами, как заставить себя подчиниться Макалаурэ, хотя тот и показал себя достойным королем, удержав братьев от убийственного похода на Ангамандо. Чего ему стоило такое решение, он предпочитал не думать.

Время шло, а Финдекано все не было. Наконец подняв голову и откинув волосы, Нолофинвэ обвел взглядом шатер. Светлое пятно в изголовье своего ложа привлекло внимание, а в следующий миг он уже стоял у светильника, пытаясь убедить себя, что эти строки, написанные сыном, ему только кажутся.

Ярость и отчаянье, боль и гнев — как мог и как теперь?! Поддавшись эмоциям, Нолофинвэ схватил лишь меч и бросился прочь из лагеря, желая догнать и вернуть.

Турукано, бывший в ту ночь в дозоре крепко держал его и не желал подчиняться ему ни как отцу, ни как арану.

* * *

— Как ты? — спросил лорд Нольвэ внучку.

Та печально вздохнула:

— Не знаю. Я в смятении. С тех пор как взошли Светила, мне нет покоя… Словно тянет, манит куда-то.

Они стояли в саду дома ее отца Ильмона под цветущими вишнями, что раскинулись над головами роскошным бело-розовым пологом, и сквозь лепестки просвечивало небо — голубое, такое яркое-яркое, какого не видел никто из эльдар от начала мира. И к которому никто из них, несмотря на прошедшее время, еще не успел привыкнуть.

— Присядем? — пригласил дедушка.

Тэльмиэль послушно кивнула и, зачем-то расправив складки платья, села на деревянную резную скамью рядом с отцом своей матери.

Тот вздохнул, нахмурил брови сосредоточенно и посмотрел в небо. Лехтэ ждала. На лице ваниа, видевшего Воды Пробуждения, застыла задумчивая печаль вперемешку со светлым ожиданием, предвкушением… Чего? Это она не могла угадать. Да и кто бы проникнуть вглубь фэа Нольвэ, если он не захочет туда пустить? Впрочем, она и не торопилась — сам расскажет все, что посчитает нужным. Ведь для того и позвал.

— Расскажи, что гнетет тебя, — предложил дедушка, и внучка, склонив голову и собравшись с мыслями, повела рассказ.

О том, как супруг ее Атаринкэ пришел, чтоб пригласить последовать за ней, а она отказалась. Впрочем, об этом тот и сам хорошо знал, но разве не следует начинать историю с начала, от истоков? Поведала и о том, как еще раньше, вскоре после прибытия в Тирион, к ней подошел майя из свиты Намо и сказал, что идти ей в Белерианд по призыву Фэанаро не следует, ибо это приведет к гибели ее любимого мужа и сына Тьелпэ.

Нольвэ хмурился, а нолдиэ говорила ему о метаниях, о том, сколько слез пролила, проводив того, с кем расстаться казалось ей хуже смерти. Как провела все эти годы от Исхода до рождения Светил будто во сне. Что делала, о чем говорила? Сама не могла рассказать толком. Только помнились тьма и холод, голод и страх, гибель многих эльдар и постоянное ожидание нападения Моринготто. Но теперь, когда свет Анара разогнал мрак и согрел всех, поневоле стали закрадываться мысли. Что, если все не так, как могло показаться на первый взгляд? Почему она тогда так безоговорочно поверила? Почему не рассказала мужу обо всем? Теперь сама удивлялась. Но не поздно ли терзаться сомнениями? И как быть, если сердце рвется туда, за пролив, к землям, где теперь обитает ее супруг? Он жив, она чувствует это, хотя до сих пор еще ни разу не говорила по палантиру. Как ей быть и что делать?

— Что скажешь, дедушка? — спросила она и взволнованно всплеснула руками.

Нольвэ молчал, и Лехтэ в ожидании принялась осматривать сад. Эти дерева, и стены дома, что виднелись в просветах между стволами — все теперь ей виделось в новом, непривычном свете, словно со стороны. Если она решится в конце концов покинуть благой Аман, то, наверное, отчего дома уже больше никогда не увидит? Как же быть? Но ведь все равно придется выбирать и чего-то лишиться. Странно, до сих пор у нее не было ни малейшей возможности сесть вот так спокойно, ни о чем не думая, и перевести дух. Все куда-то бежала, спешила, делала… Кого-то звала. Впрочем, напрасно — не дозвалась.

Она вздохнула, а дедушка наконец заговорил, обернувшись и глядя прямо на внучку:

— Я бы мог сказать тебе многое, но ответы на все вопросы ты должна найти сама.

— Одна? — уточнила удивленная таким ответом Лехтэ.

Нольвэ серьезно кивнул:

— Да. Они должны быть только твоими и ничьими больше. Впрочем, помочь кое в чем я все же могу. Например, советом: забудь обо всем, что тебе кто-либо когда-либо говорил, советовал и просил. Слушай сердце.

Тэльмиэль подобралась и попыталась вспомнить дословно слова того майя.

— Дедушка, — вновь обратила она взор на Нольвэ, — у тебя дар предвидения. Скажи…

— Без тебя они погибнут совершенно точно, — ответил ей отец матери, — а с тобой есть шанс побороться.

— Но тот майя сказал совершенно другое.

— Я ваниа, и знаю Стихии лучше, чем вы все нолдор вместе взятые. Забудь обо всем, что он однажды сказал, и слушай себя.

Тэльмиэль склонила голову и, нахмурившись, прикусила губу.

— А почему ты раньше мне не говорил этого? Почему позволил отказаться уйти с супругом?

— Потому что ты бы не пережила Исход. Корабль, на котором ты должна была плыть, пошел ко дну; а если б вздумала идти с Нолофинвэ, то провалилась бы в полынью. А теперь доберешься.

Прямо над их головами на ветку опустилась птичка, и несколько лепестков, оторвавшись, закружились в воздухе, словно танцуя, а потом плавно опустились на волосы Лехтэ.

— Посмотри, — заговорил Нольвэ, жестом указывая на цветущие древа. — Вот эти вишни. Они уже отцветают, однако часть лепестков еще крепко держится. Но не все. Некоторые уже оторвались от корней своих, и их подхватил ветер. Подхватил и понес куда-то далеко-далеко, к новой жизни. Что с ними станет, куда они упадут? Никто не может дать ответ на вопрос, однако они уже не принадлежат прежней судьбе. А ведь им наверняка казалось, что так будет вечно — и эта ветка, на которой они росли, и цветки, и тонкий, неповторимый аромат, и визиты пчел. Но что было бы, останься они, вопреки природе, на дереве? Зачахли бы, засохли и в конце концов погибли. Так стоит ли жалеть, что тебе повезло и ты почувствовал зов судьбы? Впрочем, если попытаться оторвать листок, который еще крепко держится, то он тоже умрет.

Небо светило над головами невозможно ярко, дул легкий, теплый ветерок, принося откуда-то с лугов пленительный, тонкий аромат меда. Вдалеке слышалось пение птиц.

— Закрой глаза, — вдруг велел Нольвэ.

Лехтэ послушалась, а дедушка ей сказал:

— Забудь обо всем, что тебе говорил кто-нибудь прежде. Забудь о том, что тебя может ждать впереди. Отрешись от всего и открой разум.

Она послушалась, а ваниа продолжал, и слова его, текучие и плавные, словно тот самый мед, проникали в душу, убаюкивая ее, успокаивая и, казалось ей, указывая единственно верный путь. Все же деду она привыкла за всю недолгую жизнь верить больше, чем кому бы то ни было. И, конечно, гораздо больше, чем всем валар и майяр.

— А теперь, — говорил Нольвэ, когда Тэльмиэль послушно распахнула осанвэ, — прислушайся к себе, сосредоточенно и внимательно. Это то единственное, что имеет сейчас значение. Твоя фэа сама давно уже знает ответы на все вопросы, так позволь себе услышать этот тихий глас. Спроси себя, спроси землю, на которой стоишь и которая до сей поры кормила тебя и давала силы. Спроси деревья и камни. Пусть ответят тебе — по-прежнему ли ты крепко держишься корнями за бессмертную землю, или же давно уже оторвалась, готовая улететь навстречу неведомому, навстречу своей судьбе.

Голос Нольвэ в сознании становился все тише и тише, словно отдаляясь, уплывая куда-то далеко-далеко, быть может в страну снов. Ветерок вдруг усилился, подхватив, закружив фэа, и Лехтэ вскочила, не в силах противиться настойчивому и одновременно мягкому зову. И она пошла, по-прежнему не открывая глаз, туда, куда ее звал ветер. И ей чудилось, будто сама она превратилась в листок. В листок, который кружился, танцуя в воздушных струях, отдаляясь от земли, взрастившей его, все дальше и дальше. А синее небо становилось все ближе. Такое манящее, одновременно незнакомое и пугающее. Но столь восхитительное!

Она бежала, а лорд Нольвэ стоял и смотрел внучке вслед. Он уже знал ответы на поставленные Лехтэ вопросы, прочитав их в выражении лица, в стремительном, легком беге. Прочитал и кивнул сам себе, ответив удовлетворенно:

— Все правильно. Все именно так, как и должно быть.

А скоро и она сама их узнает. Однако тот, кто увидел мир под звездами у вод Куивиэнен, ни о чем не жалел. Ибо кто сказал, что поступая против воли своей, мы сделаем себе или кому-либо еще лучше?

А листок тем временем все летел и летел. Его кружило в воздушных струях, позади оставались лиги. Уменьшалась земля — земля Благого Амана. Море вздымало пенные шапки, будто силилось достать, но ему было весело — капли до него, конечно, не долетали. И когда впереди показался незнакомый берег, Лехтэ резко вздрогнула и распахнула глаза. Она стояла посреди огромного луга на высоком валуне, за плечами крохотной точкой сиял Тирион. Она не могла сказать, как попала сюда, но точно знала ответ на заданный самой себе и дедушке вопрос.

«Завтра надо будет поговорить с Таром, — подумала она и спрыгнула в траву. — Пусть зовет в гости Нгилиона».