Каникулы в аду (гет)

До корпуса вожатых мы дошли налегке: смеялись, что-то безобидное, легкое, полное теплых чувств друг к другу говорили — но когда оставалось только войти в домик, замолчали. Ольга поднялась по ступенькам к двери и повернулась ко мне, с серьезным, холодным лицом и грустными, любящими глазами. Она слабо улыбнулась, и улыбка ее заметно дрогнула. Уже стемнело, и только столб фонаря давал свет, и он показал мне слезу, стекшую по ее щеке. Тяжелейшая пустота захлестнула мое сердце, уголки моего рта опустились, подчеркивая мою "старость". Я снова подумал о Вадиме, Жене и Саше. Мне даже показалось, что я слышу их голоса — слева, возле кустов напротив домиков пионеров. Я повернул голову и ничего, кроме тьмы, не увидел. Наверное, все, что осталось в прошлом, преобразовалось в эту тьму... Я опустил голову и тяжело вздохнул, а потом вновь посмотрел на Ольгу. Девятнадцать лет...

— Ты так и не изменился, — повторила Ольга. — Все такой же скромный и красивый...

Она выдохнула и продолжила:

— Только плечи накачал и щетиной оброс... Скажи мне: ты кого-нибудь любил еще, кроме меня?

Я смотрел ей прямо в глаза. Я покачал головой, хотя предполагал, что она мне не поверит.

— Тогда почему ты не показывал своей любви? Почему ты не пробовал меня искать?

Как много ответов на этот вопрос. Сначала я в институт поступил, потом закончил его, следом в Зону отправился на экскурсию и там остался, потому что грянул Первый Выброс. Но пускай это останется со мной. В качестве ответа Ольге я пожал плечами.

Она ничего не сказала. Да и что можно сказать?

Резкий порыв ветра разбудил всю растительность в лагере. Мелкие цветки градом посыпались с огромного куста сирени, что рос возле домика и обнимал его. Я помню этот куст. Тогда это было хлипкое деревце по сравнению с домиком. А теперь наоборот. Словно отец и сын, которого он защищал, только отец постарел, а сын возмужал и теперь его защищает. В данном случае — от ветра.

Я глянул в небо и увидел свинцовую тучу, низко парящую над лагерем. Но не запаниковал.

— Ты заходи в домик, а то в одном купальнике на ветру легко заболеть, — сказал я.

Ольга улыбнулась.

— А ты?

— Пойду наших проведаю. И своих коллег, так сказать.

— Долго не блуждай, а то ураган обещали и дождь.

Я ничего не ответил; слышал, как закрылась за Олей дверь. Но долго обходить я и сам не собирался.

Оказывается, по домикам можно было понять, где кто живет. Если на домике красный флаг, то в нем живут пионеры отряда Провала и Грома. Если желтый, то моего с Олей. Самый ближний домик к резиденции вожатой (вот это я сказанул) был "желтым", и я зашел, не забыв постучаться.

— Войдите, — раздался знакомый голос. Только чей именно, я вспомнить не мог.

Я зашел, и все в моей голове встало на свои места. Тут жили Славя и Женя. Комнатка у них убранная несмотря на обилие вещей. Я бы сказал, идеально чистая, ибо лишнего ничего не было из этих вещей. Все, как и в домике вожатых: две кровати, столик, два стула, шкафчик... Идиллия, в общем.

— Здравствуйте, — чуть ли не хором поздоровались Славя и Женя.

— Привет снова, — ответил я. — Не потревожил?

— Нисколько, — улыбнулась Славя, стоявшая у раскрытого шкафа. Женя только покачала головой и уткнулась в книгу (она сидела за столом, подперев голову руками).

— Да я просто хотел проведать отряд. Мало ли, вдруг сбежали или какую-то пакость готовят.

Славя многозначительно улыбнулась, не сводя глаз с меня.

— Я уже проверила — все в домиках. Подумала, вам с Ольгой Дмитриевной не до этого, вот и взяла инициативу в свои руки. Вы с ней такая красивая пара...

Я покивал головой и обратился к Жене, продвинувшись к середине комнаты:

— Ты как?

— А? — Она оторвалась от книги и посмотрела на меня золотыми, немного грустными глазами. — Со мной все в порядке, спасибо. Славя уже дала мне новый комплект одежды.

Эти слова Женя произнесла слишком быстро и вернулась в книгу.

— Ты не закрывайся в себе, хорошо? Помнишь, что я тебе говорил про зависть? Первоочередная задача недоброжелателей — заставить тебя закрыться в тебе. Не закрывайся, слышишь! Даже если за больное задевают, делай вид, что тебя не ебёт, и тогда они сами от тебя отстанут. Все хотят съесть орех, пока зубы о него не сломают.

Я положил руку ей на плечо, и Женя сильно покраснела, замерла в смущении, словно статуя.

— Хорошо, Илья Григорьевич, — глухо произнесла Женя и улыбнулась.

Я улыбнулся ей в ответ и повернулся к Славе.

— Значит, все на месте? — Девушка кивнула. — Что ж, спасибо тебе за содействие, так сказать. Я даже не знаю, как тебя отблагодарить.

— А я знаю, — оживилась Славя. — Отпустите нас с Женей в район завтра.

— Отпуск? Хм, я поговорю с Ольгой Дмитриевной.

Я вспомнил, как в юности вместе с Саней и одной девочкой пытался сбежать из лагеря. Помнится, мы выдвинулись ночью, когда вожатые, будучи уверенными в том, что все покорно выполняют приказ "отбой", спали, а охранника мы отвлекли. Как мы отвлекли охранника — это отдельная история, не менее интересная, чем эта. Женя, щуплый, низкий и неприметный, словно призрак, тайком уходил в старый лагерь и лазил там, подобно настоящему сталкеру (эх, Джеффри, ты единственный сталкер сейчас на Тихих Холмах и все равно, что в могиле у захороненной во время ликвидации деревни), приносил оттуда интересные вещицы. И притащил он нож, почистил его, привел в надлежащий вид и пустил слух, что один пионер на всех с ножом нападает. Даже не побоялся себя чуть подрезать и кое-где оставить следы — бутафорской крови из свеклы, крахмала и какао. Охранник провел весь вечер и полночи в поисках, а мы убежали в этом время из лагеря — на посту ведь никого не осталось...

Нет, нам тогда так влетело, что ремень от мамы покажется теплой лаской, если не комплиментом. С тех пор в лагере целых пять охранников работали, патрулировали периметр, и выпускали только по пропускам. Нет, определенно надо поговорить с Ольгой Дмитриевной насчет девочек.

— А зачем вам в район? И дойдете ли вы? До города километров тридцать.

— Не-е-ет, нам в район надо, в пгт — это в пяти-десяти километрах отсюда. Очень надо, Илья Григорьевич, в двух словах и не опишешь! — Славя заметно нервничала и теребила край своей роскошной косы. И Ольге Дмитриевне не говорите — она не отпустит.

— С чего это?

— Прошлым летом она отпустила одного парня в район... Он, конечно, на автобусе поехал, но... пропал. А автобус перевернулся. Загадочное происшествие, в общем... До сих пор расследование ведется, — задыхаясь, говорила Славя. Грудь то поднималась, то опускалась. — С тех пор она никого не отпускает.

А вдруг и с ними что-нибудь случится?

Но решение этого вопроса само пришло в голову:

— Хорошо, я вас отпускаю, но с одним важным условием.

— Каким? — обрадовалась Славя.

— Я еду с вами. И это не обсуждается? Если вы против, то остаетесь в лагере.

От радости на лице Слави мало что осталось, но она согласилась на мое условие. А Женя, по-видимому, только рада была моей компании. В ее глазах появилось спокойствие. До этого момента я его ни разу не видел, даже после того, когда был решен инцидент в столовой и я ее успокоил. Ну раз все хорошо, самое время откланяться и поискать Грома с Провалом.

— Значит, договорились? Спокойной ночи, девочки.

— Спокойной ночи.

Я вышел на улицу — это был кошмар. Холодный ветер завывал, гнал все, что можно, на север, в сторону хвойника. Шел дождь; его шум перебивал даже пение ветра. Я моментально промок. Глянув наверх, я увидел только темно-свинцовое небо. Какое необычное... Такое можно встретить, наверное, только в мае во время бурь. Даже там, в Зоне, я не видел такого. И тут ко мне пришла в голову горькая, но полная правды мысль: Я с десяток лет потратил в Зоне и теперь все начинаю заново, словно и не было этих десяти лет, хотя годы не убавились, а две трети меня так и не вернулись ко мне. Весь я остался в Зоне, а здесь — лишь проекция того, кто я есть. И Ольга это понимает. "Только плечи накачал да щетину отрастил"... Десять лет прошло, а только плечи да щетина... Потому что эти десять лет моей жизни остались в Зоне — совсем другом мире, не связанном с этим. И эти десять лет почему-то не засчитались в этом, настоящем и прекрасном мире...

Я оглядел лагерь, окутанный дождем и тьмой. Сейчас он выглядит неприметным стариком, который столько всего дал своим детям, а они про него забыли и, возможно, отреклись от него. А он не обижается на них, ибо любит их и помнит о них только хорошее. Да, лагерь во мраке, но то, что видел этот лагерь, невидимым, но острым мечом воспоминаний разрубает этот мрак. Я смотрю на лагерь поникшими, задумчивыми глазами, словно виноват и перед лагерем, и перед своей жизнью, что столько раз ставил ее на кон в Зоне, и перед самим собой. А лагерь смотрит на меня — потухшими окнами домиков, фонарями, безобидными глазами. И я чувствую, как Вадим, Саня и Женя стоят рядом со мной. Они, блудные сыновья, вернулись в лагерь, и лето теперь для них бесконечное...

Я тяжелыми шагами шагнул на дорогу и пошел к Оле, не чувствуя холода каплей дождя. И вообще ничего не чувствуя, кроме пустоты.

"Завязываю с Зоной!" — решил я. — "Женюсь на Оле, и будет мне счастье! Все как у людей!"

* * *

— Я тебе и объясняю: мы освобождаем тебя от мешков с сахаром, а ты нам рассказываешь про девочек-старожилок, — настойчивым голосом говорил Гром Семену.

— Если что надо, ты скажи, — сказал Провал.

Вожатые сидели на кровати, Семен — на кровати напротив. Главный пионер лета Персунов жил в домике один. Приставленная к нему соседка девочка Снежана жила у своих прибалтийских подруг: Ядвиги и Кристины. По словам Семена, Снежана — стеснительная и замкнутая в себе девочка, которая ни с кем, кроме своих подруг, не общается, а остальных ребят — независимо от их пола, статуса и интересов — старательно избегает, боится. Прошлым летом она чуть не утонула — какой-то мальчик толкнул ее в воду, и в этот момент был отлив, а Снежана плавать не умела. Еле спасли. Девочку далеко отнесло от берега, от ее растворения в размерах моря спасли буи. Такой, наверное, типичный случай изменил девочку навсегда. Из открытой, общительной и необычайно доброй девочки этот случай сделал недоверчивую и неприветливую девушку с рядом расстройств психики.

Семен сидел, скрестив руки на груди, и пялился в окно, на сползающие капли дождя. Он думал, чего бы попросить у вожатых. Пока есть возможность, нужно выпросить себе что-то такое "козырное".

— Ну освобождение от принудительных работ — это мало за старожилок, — задумчиво сказал Семен.

— Ты про Снежану уже рассказал. Еще пять старожилок осталось в отряде! — повысил тон Гром.

— Тише, — сказал ему Провал. — Семен, нам главное про Алису побольше узнать.

— Да я понимаю вас. Просто Алиса — это такой экземпляр, который понять мало. Особо много смысла не будет, если я вам просто расскажу о ней. А если она еще и узнает, что я про нее вам болтал... Вот это цену набивает.

— Можем тебе убежище предоставить. Или временно передать полномочия и неприкосновенность Слави из первого отряда.

— О! А давайте. Вам же наверняка нужен свой человек в отряде? — загорелся Семен. — Обещаю, на двух стульях сидеть не буду. Если что, могу приглядеть за отрядом, пересчитать пионеров.

— А ты быстро соображаешь для ленивого, Семен. Видать, ты не тот, за кого себя выдаешь, — сказал Провал.

— Главное, чтобы про Алису рассказал. Мы ему сами работу придумаем.

— Короче! Алису бесит, когда ее называют "ДваЧе". И еще она любит играть на гитаре на сцене — это за столовой, считай. Место, которое вы окрестили недостроенным сараем.

— Так там подмостки!..

— Но не любит, когда смотрят, как она играет. А еще в ее домике бутылка водки хранится. Ее домик вы сразу узнаете: вместе с красным флагом, там еще развевается "Веселый Роджер"... Ну это в целом информация. Так-то она хрупкая и ранимая девочка.

— А я тебе говорил, Саня, что все панки — интеллигенты! Видишь, распущенная бунтарка оказалась чувствительной девушкой с утонченной психикой, — по-дружески толкнул Грома в плечо Провал. — Что ж, и на том спасибо. Но мы еще будем спрашивать тебя, если возникнет необходимость.

— Когда я вступаю в должность? — поинтересовался Семен.

— Завтра с утра. Придешь спозаранку, поставишь отряд на питание, поможешь поварихам. Короче, запоминай, отныне твой позывной "Дневальный", понял? Мы к тебе будем разведчика подсылать с записками. Твои слова пароля: а носороги вернулись. Ясно? До завтра.

— До завтра... — недоуменно сказал Семен.

— Что делать собираешься? — спросил Провал Грома, когда они вышли на улицу под дождь.

— Утром посмотрим по обстоятельствам.