Тени умирают дважды (гет)

— Почему могущественные существа спасают предвестника Хаоса? — Риторический вопрос прозвучал из уст Странника. — Такие, как Они, тоже боятся непостоянства. Все хотят, чтобы всё шло по плану, как написано в легендах и сказаниях. — Продолжая речь, молодой человек размахивал кистью руки, в которой была зажата книга. — Зачем новый, никому неведомый Хаос, когда есть тот, Кто написан на бумаге? Тот, чьё имя знают все барды и чью форму предсказали звёзды? Предсказуемый, управляемый... Удобный. И ведь это Божеств и прочих Тварей не касается, пока не придёт Их убийца. А кто будет молиться Им, кто будет бояться, если старый Хаос будет повержен новым, диким, о Котором нет пророчеств? Или когда Хаос явится Им в воплоти.

(Барды — сказители, поэты-певцы)

— Время для героев летит быстро. Несмотря на скуку, стресс, гнев, удовольствие и счастье — оно скоротечно. И вспоминают лишь мгновения из прошлого, если Они зацепили, либо исчезнут так же, как пепел на ветру. — Странник умолк, открыл книгу и начал бегло перебирать страницы. — И как воспользуется верхушка клана исчезновением того, Кто рушил собственной гнилой душой механизмы? — Он нашёл нужную страницу, но тут же закрыл книгу, зажав указательный палец между листами, и посмотрел на Путника. — Их приключения только набирают обороты. Постепенно или резко.

...

Вечерний июль ничем не радовал: с неба лило как из ведра, напряжение во внутренних кругах и в префектурах нарастало, и вот-вот должно было начаться очередное собрание. Назревали вопросы, отложенные ещё со времён последних войн на этой земле.

— Сколько времени прошло — Я не считаю. Столько было вещей, которые теперь стали обыденностью, а немногое забыть не могу. Бессонные дни и ночи, уже больно от Неё, от Бессонницы. Травы не лечат, настойки не помогают, а душу что-то давит, скребёт изнутри. Иногда Мне кажется, будто Я чувствую ту же боль, что и Он. Где бы Он ни был. Фантомная тяжесть в боку, где была Его рана. Словно пуповина, что так и не была обрезана, тянется из Моего чрева в чёрную неизвестность, дёргаясь в такт Его страданиям. — Женская рука выводила строки на бумаге, движения были напряжёнными до боли. С последней написанной строчкой Микири убрала в сторону чернила и, прижав к себе зелёную книжицу, плавно поднялась из-за столика и направилась к выходу. В полумраке коридора разносился тихий шорох Её шагов... Из гостиной доносился голос Тамакацу, который время от времени затихал, уступая место другим голосам.

— Микири! — окликнул Её отец, и дочь остановилась перед входом в гостиную. — Далеко собралась?

— Хочу прогуляться, — ровным голосом ответила Она, хотя Её поза и вид говорили об обратном: ноги уже вместе, руки плавно скрещены, а взгляд выжидающе устремлён на отца.

В помещении находились Тамакацу и люди с Императорского Двора. Посреди тёмного чабудая стояла чабань с большим чайником и керамическими чашками, напоминающими маленькие миски. Рядом с отцом, в сторонке, стоял Масато Мори, наблюдавший за деловой чайной церемонией, но тут же переведший взгляд на Госпожу.

(Чабань — специальная подставка для заваривания чая для традиционных чайных церемоний)

Сёгун оглянулся в сторону окна. Он выглядел расслабленно, несмотря на очередное собрание даймё. Отец поднялся из-за стола и подошёл ближе к дочери, встав в проёме.

— Хорошо, — кивнул мужчина, — только не задерживайся, Ты позже будешь нужна. — Голос Его стал тише, а Сам Он немного наклонился к Ней.

— Я поняла, — сухо отчеканила Микири. Мельком окинув взглядом Ватанабэ-старшего, Она вышла на улицу. У выхода Она взяла чей-то монотонный бангаса и на веранде раскрыла Его.

(Бангаса — тип традиционного японского зонта от дождя, широкий и тяжёлый)

Неспешно спускаясь по ступенькам, девушка отпустила все мысли под напором окружающей среды. Неотложные вопросы не смели возникать в момент наслаждения ливнем.

Позади послышались влажные шлепки, смешавшиеся с шумом дождя. Шаги были быстрые, твёрдые, а потом поутихли. Брюнетка повернула голову вправо и увидела гокэнина. Она остановилась.

— Я могу сопроводить Вас, Ватанабэ-сама? — спросил Мори, сделав лёгкий поклон.

Дочь Сёгуна внутренне замешкалась: в грудной клетке запутывались узелки дискомфорта и усталости от самого присутствия кого-либо. Затем, с почти беззвучным вздохом, девушка едва улыбнулась.

— Пожалуйста, Масато-сан.

Масато, с Её позволения, оказался теперь под зонтом. Их безмолвный путь продолжился.

— Зачем Вы взяли Мой зонт, Ватанабэ-сама? — начал непринуждённый диалог мужчина, хотя голос Его звучал без обычной энергии и приветливости. На Его лице застыли чуждые спокойствие и вдумчивость.

— Было невмоготу идти обратно, — негромко и плавно ответила Ватанабэ-младшая, стараясь уловить ту волну безмятежной беседы, хотя сам диалог казался «немоготой».

— Ах, понимаю, — сквозь зубы усмехнулся Он, — но со Мной такого с детства не бывало.

Оба не спеша вышагивали в ногу, прогуливаясь по Императорскому Саду. Дождь едва ли утихал, изредка принося с собой слабые порывы ветра.

— Почему Вы пошли за Мной? — скромно спросила Она и наконец чуть повернула голову к Нему. В сердце странный нерв затрепетал, а на губы прокралась едва заметная, многозначительная улыбка.

— Тамакацу-сама велел Мне пойти за Вами, Госпожа, — откровенно выразился самурай. В момент краткой паузы Он хотел что-то добавить, однако замолк, словно посчитал это ненужным.

Улыбка Микири исчезла, оставив на лице лишь холод, презрение и нарушенные ожидания.

— Понятно, — ёмко ответила Она на Его слова и повернулась к собеседнику профилем.

Масато, видя перемену в Её настроении, оставил попытки заговорить. Они молча продолжили путь, пока не остановились на мостике через пруд...

— Я могу задать личный вопрос? — Голос Мори звучал мягко, невинно и как-то отстранённо от Его обычной формальности и бойкости. Ватанабэ не двинулась и не подала вида, лишь крепче сжала ручку зонта. — Вы сами не Своя, Госпожа, и... — начал мужчина подводку к сути, выискивая малейший признак перемен в Ней. — Хочу узнать о наболевшем. Вы выглядите растерянной и встревоженной вне церемоний.

— Мне нужно передохнуть, — едва слышно произнесла брюнетка, опустив голову. Затем брови Её сдвинулись, и Она безнадёжно вздохнула. — Что бы Ты делал, когда весь мир сплотился против Твоего ближнего? Когда Ты бессилен перед силой... — Продолжать монолог Она не стала.

Воин Сёгуна слегка наклонился и взялся руками за перила. Ни разу не отвёл от Неё взгляда.

— Если ничего не предпринимать, то будет так, как Тебе неудобно. И... Кто этот «ближний»? Микири?

С ответом Госпожа замешкалась:

— Такео. Мой сын.

— У Тебя есть сын? — с неподдельным удивлением спросил мужчина, повернувшись к Ней. На Его лице читалось полное недоумение. — Ты никогда не рассказывала о Нём. Откуда Он?

Микири промолчала, ещё больше нахмурившись.

— Прости, не хотел огорчать, — сразу извинился Мори, положив руку на грудь. Выдержав паузу, гокэнин продолжил: — Что сделал такого Такео, чтобы люди ополчились против Него?

— Такео — «корень всех бед», — ответила дочь Сёгуна, почти неосознанно передразнивая диагноз отца. — Он... Нарушал кодекс.

— Как Он мог? — Масато всё больше впадал в непонимание, так как картина не складывалась. — Где сейчас Твой сын?

— Если бы Я знала... — сказала Ватанабэ на выдохе. — Дзюньити Канэмару с отрядом ничего не нашёл в лесу. Его никто не видел после того, как Он убежал туда. — Сердце Её тихонько ныло, собирая комок в горле. — Тот взрыв, который упоминали Они... Был мощный, даже Я слышала Его вдали оттуда. — Микири замолчала, чтобы чуть позже добавить: — Но... Я чувствую, что Такео жив. Тут толкает. — Свободной рукой Она пару раз постучала по Своей груди.

— Когда Я бывал на войне, мама и бабушка часто говорили примерно о том же, — поделился молодой человек в попытке обнадёжить. — Возможно, это правда.

Дождь стал слабее, ветер усилился, а Их встреча подходила к концу, когда Они оказались у Замка. Компания Масато слегка сгладила углы тех терзаний, пускай и ненадолго.

— Спасибо, что составили компанию, — Микири сделала лёгкий поклон и вернула Ему бангаса.

Масато же, улыбнувшись, ответил:

— Всё для Вашего благополучия, Микири-сама. — Перед тем как уйти, самурай сделал шаг к Микири и тише обычного сказал: — По правде говоря, было приятно с Вами провести вечер.

И гокэнин ушёл к Господину. С тяжёлым вздохом Госпожа зашла в Замок и направилась в гостиную, где вовсю шли беседы приближённых и членов Императорского двора. Изредка раздавался сдержанный смех.

— А, Микири, — сразу обратил внимание Тамакацу на дочь. Он был настроен благодушно, даже, казалось, весьма любезен. — Проходи-проходи, Ты как раз вовремя. Садись. — И Он сдвинулся, чтобы Она села рядом.

Теперь почти вся семья была в сборе. Ватанабэ-младшая не вникала в ход собрания, уставившись то в одну точку, то в другую, изредка кивая головой в знак согласия отцу, когда Он спрашивал.

Как-то незаметно чай плавно сменился кувшином с нефильтрованным сакэ. Инициатором выступил Сёгун.

(Сакэ — традиционный японский слабоалкогольный напиток, получаемый путём брожения риса)

— Вот знаете, Тамакацу-сама, — начал один из феодалов, будучи не совсем трезвым, но и не пьяным. Это был мужчина лет сорока в тёмно-болотном кимоно с короткими тёмными волосами, собранными в низкий пучок. — Микири-сама — прекрасная женщина, но почему до сих пор не замужем? — С откровением сказал Он и положил руку на грудь в знак восхищения и почтения.

— Доверие нужно заслужить, Ямамото-сан, — ответил Ему Тамакацу. Глава клана не притронулся к алкоголю. — Вы ведь с порога не стали у Меня при Дворе. Мой дед говорил: «На сладкое потянуло? Сладкое заработать надо». — Мужчина примерно повторил голос Своего родственника, понизив тон и добавив свойственную старости хрипотцу и размеренность. Держа в руке чашечку, Он указательным пальцем жестом указал на Него. После тактичной паузы Он продолжил, прищурив глаза: — И Вы не умеете держать язык за зубами, а достоинство — за фундоси.

(Фундоси — традиционные японские набедренные повязки, нижнее бельё)

Некоторые присутствующие посмеялись от проницательного замечания, Госпожа ограничилась мимолётной улыбкой. Иные перешёптывались между Собой.

— Много говорите об услужении, Ватанабэ-сама, — в разговор вступил некто, сидевший напротив Господина. Это был молодой парень лет двадцати в кимоно бурого цвета с белыми узорами лепестков. Больше всего выделялись Его чуть смуглая кожа, волосы, скрывавшие уши, и тонкие губы. — Но чего Вы добились? — Сам Он был более невменяем, чем Ямамото, а потому голос звучал дерзко, и, вдобавок, Он резко дёрнул рукой в сторону, чтобы раскинуть Её, никого не задев. — Только и делаете, что пустословите и не берёте всё в Свои руки!

Неожиданно после комментариев парня гостиная погрузилась в холодную тишину, даже самые весёлые застыли.

Сёгун, в Свою очередь, даже не дрогнул. Усмехнувшись, в глазах Его будто ударился кремень о кресало, а рука лениво крутила чашечку. Низко и кратко прочистив горло, Тамакацу сказал:

— Вот что Я скажу, Мацуда-сан, — взгляд мужчины упёрся в переносицу оппонента. Отец звучал удивительно медитативно. — Для свежего и неопытного землевладельца Вы обладаете слишком острым языком. Вместо того чтобы указывать на конкретные ошибки, Вы предпочитаете делать бессмысленные выпады. Я наслышан, что после смерти Вашего дяди Вам достались земли Мацумото. Он был куда умнее любого из рода Харуто. Говорят, Вы не смогли удержать эти земли в порядке.

— ...Между прочим, Я!.. — Монолог Мацуды прервал Ватанабэ, вновь перехватив инициативу. Он слегка повысил голос, даже не напрягаясь: — Тихо. — Затем, вновь опуская голос, продолжил: — К тому же, Я не могу следить за каждым клочком земли и за каждой душой. Поэтому Вы, и не только Вы, следите за порядком на местах.

Ватанабэ-младшая, несмотря на все Свои последние размолвки с отцом, испытала уважение, ибо давно не была на Его собраниях.

— Подумайте дважды, прежде чем делать заявления, — возможно, Микири добавила самое очевидное, что могло быть. Её тон был низким, бархатным, в отцовской манере, и таким же расслабленным. — Мне неприятно сидеть с невежами, которые так отзываются обо Мне и о Моём отце.

Постепенно сложилось ощущение, что съезд подошёл к завершению. Никто более не смел открывать рот в присутствии Господина и Госпожи.

— Завтра Мы обсудим вопросы, касающиеся Мацумото, — разрезал наконец тишину Сёгун. — На сегодня Вы свободны. — Он встал из-за чабудая, подошёл к гокэнину и вежливо приказал: — Масато-сан, разместите гостей в комнатах и следите за порядком в Моё отсутствие.

Масато выпрямился, чтобы сделать покорный поклон.

— Как прикажете, Тамакацу-сама. — Мужчина сразу же стал направляющим для феодалов, и те покинули помещение.

Убедившись, что Они окончательно ушли, отец встал рядом с дочерью, которая до сих пор сидела на месте.

— Что Ты планируешь делать? — с несвойственной мягкостью спросил Он, наклонив голову, чтобы увидеть Её лицо.

— Я пойду домой, — девушка осторожно поднялась с места и поправила зелёное кимоно. — Постараюсь найти силы продолжить поиски.

Ватанабэ-старший с тяжестью в груди вздохнул.

— Это не имеет никакого смысла, Микири. — Сложил руки за спиной. — Никто после взрыва не выживает. Никто.

Мать Такео, едва нахмурив брови, с небольшой горечью и прямотой ответила:

— Но Ты же выжил на льду после этого.

Родитель словно не сразу воспринял Её слова, и в воздухе повисла тишина. Его взгляд ушёл куда-то вправо, бровь изогнулась, а глаза поднялись выше. В Них можно было заметить странный проблеск.

— Госпожа Судьба и Удача ни на чьей стороне, — покачал Он головой и, выдержав паузу, перевёл тему: — Мне нужно забрать Свои и Твои бумаги, поэтому пойду с Тобой. — Вопрос в лице дочери заметил сразу, потому тут же добавил: — Мори-сан присмотрит за Замком, как и другие.

Господин, перед началом пути, вышел на веранду. Снаружи дождь значительно ослаб, ветер же, наоборот, крепчал и холодел.

— Холодный ветер приносит дожди, — проговорил задумчиво Сёгун, глядя на небо. — Прогуляемся или предпочтёшь вскачь? — Мирно спросил Он у дочери.

— Думаешь, дождь не усилится, пока мы будем идти? — ответила Она вопросом, чуть волнуясь.

— К тому моменту мы уже придём. Моя чуйка ни разу не подвела, — хмыкнул брюнет, и в голову Ему пришла правдивая шутка: — Мы с Тобой закалённые воины, не растаем.

Микири осторожно подошла к Тамакацу и нежно взяла Его под руку.

— Пошли...

Первое время, в пределах Замка, темы для разговора не поднимались, пока младшая не спросила из интереса:

— Почему Ты не казнил Их? Они покушались на нашу семью, чуть ли не скаля зубы. Ямамото Меня пугал. — Лёгкие мурашки пробежали от мимолётного воспоминания о взглядах даймё, которые то и дело сверлили Её тело. Даже будучи незаинтересованной в тот момент, Она ощущала это прекрасно.

— Мой дедушка и отец говорили Мне, — мужчина свободной рукой поднял указательный палец вверх, — что если тявкают шугливые дворняги, то не нужно дракону тявкать в ответ, ведь Им отроду это неведомо и не нужно. — Он обратил взгляд на Неё. — И какой смысл разбираться в Их ребячестве? Они должны знать, что делают, но Я преподаю уроки, как ни крути.

Девушка какое-то время колебалась, прежде чем заговорить вновь.

— Но, тогда... Почему Ты Такео не даёшь шанс? — Голос Её мгновенно стал осторожным и неуверенным.

Старший, поняв с полуслова, справедливо и прямо задал Ей вопрос:

— Ты взяла ответственность за Него? Я повторяю ещё раз: Такео изначально отбился от рук. Он не понимает правил, не знает и не принимает порядков и авторитетов.

Микири осеклась, а в груди давление словно распространялось волнами и отбивалось от внутренних стенок тела. Тамакацу же вёл монолог чётким голосом:

— Ты за те годы и в тех рамках не смогла исправить и направить отпрыска. Ему после никогда не приходилось нести ответственность и наказывать Себя.

Маленькая перемена настигла беседу. Она стала напряжённой, но не презрительной и не столь ранимой. Отец, чувствуя, что тема улеглась, выдал импровизированный, окончательный вердикт:

— Самурай не будет держаться за лезвие, чтобы сражаться рукоятью с врагом.

— Такео — ещё несозданный меч, который нужно плавить и ковать, — вполголоса и вдумчиво ответила девушка на Его выражение. — Все обжигаются об печь и не сразу получают идеальный меч. — Микири посмотрела в глаза Тамакацу, взгляды сошлись. — И работа кузнеца ещё не закончена.

Ватанабэ-старшего словно ничто не задело, и Он только ждал, чтобы выдать контраргумент:

— Кузнец — обнищавший человек, что делает мечи из различных металлов и шлаков, а температуры печи не хватает даже вскипятить воду.

Дочь Сёгуна уловила волну. Их разговор напомнил Ей соревнование, и отчасти это чувство резонировало в душе.

— Но кузнец должен получать заказы от государства, чтобы делать больше, чем мечи.

— Коваль начинает с малого и постепенно получает признание. Даже металлические пластинки будут иметь больше смысла, чем шлаковое орудие, — в голосе мужчины прослеживалось увлечение, слабая рьяность.

(Коваль — синоним к слову «кузнец»)

Сопернический дух рос в геометрической прогрессии, чуть ли не рвался на свободу, вот только оба крепко держались. Они замолчали и резко остановились, ожидая некую добавку для ясного спора. И энергия борьбы перетекла...

Тамакацу в неожиданный момент выдавил искреннюю улыбку, которая через миг заставила Его прищуриться и показать ровные, почти белые зубы. На таком пике отец сдержанно засмеялся, однако скупость ушла прочь и засияла сердечность.

Микири, в ответ на это, сначала потупилась, но заразительность отца перенялась Ею: сначала тихонько хихикала, а уже после смеялась вместе с Ним.

— Ай да Микири, ай да дочь Моя! — Весело сказал Он, приобнял Её и поцеловал в макушку. — Вся в Меня, вся в отца!

Времяпровождение казалось куда приятнее, нежели игры в серьёзных дядь и тёть. Путь до дома проходил в приятном шелесте ветра и ласковом покалывании мороси, однако ветер с каждой минутой слабел, а небо темнело и темнело от туч, изредка раскатывался гром.

Наконец, спустя столько времени, Тамакацу ступил на территорию Микири. Сам двор был чистым, необширным и крохотным. Отец первым зашёл на задний двор, где располагалось крытое стойло с Сорой.

— Снова здравствуй, Сора, — на полутонах и с теплом сказал мужчина, подойдя ближе к лошади. Он стал гладить рукой Её по голове и серебристой гриве, а животное чуть склонило голову. — Вижу, Тебя в обиду не даёт и не обделяет.

Хозяйка стояла рядом, сложив руки перед Собой, и с мягкой улыбкой наблюдала за картиной.

— Ещё не растеряла навыки езды? — спросил Ватанабэ-старший у младшей, встав в полуоборот.

— С Тобой ничего не потеряешь, — с таким же теплом ответила Она, с ноткой шутливого тона.

Темноглазый от иронии хмыкнул.

— Вот именно. — Ещё немного погладив Сору, Он подошёл к Микири. — Пойдём в дом, нам нужно ещё обговорить кое-что.

— Обговорить что? — задала Она вопрос, но Тамакацу уже направился к дому, а дочь пошла следом.

...

Ночь осторожно и протяжно проходила, многих людей клонило в сон, другие не спали ради спящих. И в спальной комнате сидели двое: отец и дочь. За чабудаем один разбирал скромную стопку бумаг, а вторая разливала чай по чашкам, параллельно делая записи в Свою книжечку.

— Теперь смысла не имеют, — пробормотал себе под нос Сёгун, глядя на безликие бумаги Такео. — Разве что в топку, не более. — Он сложил их пополам и убрал в сторонку, взгляд ненароком ушёл в окно.

На улице царил мрак, снаружи дождь вновь бушевал, да гром гремел сквозь шум воды.

— Микири, — обратился Он к Родной, — всё стихи пишешь?

Она оторвалась от дела и подняла на Него взгляд.

— И не только стихи, но и дневник, и альбом.

— Я давно от Тебя творчества и искусства не видел, — Он убрал ненужные по работе бумаги на другой край столика. — Покажешь?

Девушка задумалась, смотря сквозь преграды. Затем проморгалась и передала Ему в руки раскрытую книжицу.

— Держи.

Мужчина бегло просматривал страницы, пропуская личные записи и перелистывая на предыдущие. За считанные секунды нашёл пару стихов:

«Обжигает холодная воля.

Не пройти незамеченным чувствам.

Железный ударит кулак...»

«Поражения калечат дух.

Покой желанный не дадут.

Продолжаю бороться.»

Он, задумчиво покивав головой, вернул Ей драгоценность обратно.

— Умеешь писать, молодец. — Он, пораскинув, перешёл к сути разговора. — Я думаю, что Твоё время скоро настанет. Настанет время передачи знаний наших предков Тебе.

На лице девушки отразилось любопытство.

— Ты говоришь о техниках Нашего рода? Ты уверен?

— Именно, что «скоро». Раньше Я сомневался, а теперь... — Брюнет положил руку на подбородок и почесал, еле касаясь. — Ты даёшь надежды. Но будь в нашей семье сын, передал бы Ему.

Микири понимающе качнула головой и закрыла записную книгу. Она взяла чашку, вслед за Ней — Тамакацу. Тихонько попивая уже остывший напиток, брюнетка подняла наболевший вопрос:

— Что насчёт указа?

Отец устало потёр глаза пальцами.

— Перо сильнее меча, Микири... Считаешь изгнание казнью? Ты ведь понимаешь, что это меньшее зло из всех других вариантов?

— Изгнание горю не поможет, — почти шёпотом сказала младшая. Его слова будто глубже врезались в сердце, искали что-то в теле. Это вызывало некую боль, как проникновение крупных заноз.

— Оно и не должно помогать горю. Оно должно убить в Нём слабость, заставить взять Себя в руки, — чуть твёрже стал голос Ватанабэ-старшего. — И пусть хотя бы попытается смыть с Себя всё на новой земле, где всего Он добьётся Сам. — Тамакацу налил Себе ещё чая и принялся за осторожное распитие. — Но Ему стоит дать наставления перед дорогой. У вас ещё времени много перед...

В перерыве Сёгун потянулся и размял мышцы, иногда кости приглушённо хрустели.

— Я не запрещаю вам видеться, но имей в виду: так или иначе власть имеет шаткое положение, особенно когда появляется такой, как Такео.

Преемница не стала оправдываться перед Ним, и в это мгновение проскользнуло странное понимание, даже чуждое тогдашней «Я». В сердце стало нечто тяжёлым грузом, непонятно что начало вновь слабо толкать, постепенно усиливая ощущение.

Как только закончился говор, раздался резкий и громкий звук падения предмета на деревянный пол. Оба сразу перевели взгляд в сторону источника шума.

Мужчина бесшумно встал с места и взялся за ножны, которые всегда были привязаны к Его поясу. Тот прислушивался к каждому шелесту в доме, словно готов был услышать мышей или муравьёв извне.

Послышались тихие, босые и мокрые шаги в сторону спальни Микири. С каждой тяжёлой секундой нечто приближалось к комнате, и старший был готов ко всему.

Из тьмы коридора показалась влажная, немного бледная рука, что с силой схватилась за деревянную раму фусумы. Затем, с ещё большими усилиями, из темноты вытянулось тело.

В проёме, чуть сгибаясь пополам, стоял по торс голый, промокший насквозь человек. Он держал голову опущенной, с Его тёмных волос по чуть-чуть капала вода. Если бы Он мог впитать всю влагу, то тогда бы непременно взорвался. Тело Его жутко тряслось, на тусклой коже виднелись следы почти заживших царапин и укусов на руках.

Еле-еле, но наконец Он поднял голову к Ним. Жёлтые очи смотрели устало и расфокусированно в неизвестность.

Они поначалу не признали того, Кто оказался в доме, однако Микири сию же минуту подскочила и взяла Такео за талию. Толчки в сердце теперь перешли в тревогу, разлившуюся по организму. Усталость как рукой сняло при виде сына.

Тамакацу мигом убрал руку от оружия и помог дочери: Он подхватил юнца, осторожно завёл Его глубже в помещение и усадил на матрас, пока Она уходила за полотенцем и одеждой для блудного сына. В тот момент, когда Его рука коснулась мокрой, ледяной кожи внука, по телу Сёгуна пробежала судорога. Это был не холод дождя. Это было ощущение пустоты, бездны, вывернутой наизнанку плоти. Не тело, а оболочка, налитая тяжёлой, не принадлежащей этому миру водой.

Микири вытерла Его от влаги, переодела Такео в Его невзрачное, мрачное кимоно и укрыла одеялом, а потом, после всего, принялась вытирать нервно, но при этом ласково, голову. Ей говорить сейчас было трудно: ком в горле не давал не то что говорить, но и нормально дышать.

Слышался почти беззвучный, неразборчивый шёпот от девушки. Распознать слова было невозможно, хотя тон говорил Сам за Себя: обеспокоенность и материнское недовольство.

Отец сидел напротив Них, сложив руки на колени.

— Корни проросли, — пробурчал под нос Сёгун, — а ростки потянулись к лучам. — Он искоса смотрел на Такео, выискивая нечто большее, новую грань понимания.

...

Безмятежная ночь была на горе, в тех лесах и глубинках ущелий. Небо тёмное, ясное, с горящими вдали точками, собирающими любопытные узоры. Луна, казалось, могла осветить всё так же, как солнце.

Храм Изобилия вновь оказался тихим, многим ненужный, забытый, сокрытый. Ёсиро и Мия стояли на залитой ночью веранде, смотря на Луну.

— Зачем Вы отпустили Такео, Мастер? — негромко спросила целительница, скрестив руки на груди. — Отпускать больных не моё право, но... Ценой чего?

— Любые законы не писаны тем, кто получил перо, лист бумаги и чернила, — ответил альбинос, переведя взгляд на Неё. — Очень скоро придёт мир, но должны прийти большие беды.