Тени умирают дважды (гет)

Посреди ночного поля стояла фигура. Высокая фигура в плаще с длинными белоснежными волосами, что развевались на лёгком ветру. Руки сложены на груди, глаза закрыты, а на лице улыбка. Словно чувствуя присутствие, очи открываются и устремляется в точку, где стоял путник. Он встаёт в полуоборот

Загадочная фигура в чёрной рубашке (Рукава закатаны по локоть) с небрежно завязанным галстуком, в тёмных широких штанах и свободном плаще. Волосы белоснежные, пышные и ниспадают по спине, особенно выделялся пышный пучок на макушке, что выделяется в причёске. Правый глаз потерял цвет и стал белым, а левый — алый. Зрачки у Него как у кошки (В правом глазу серый, а в левом темно-красный). На правом глазе оставлен шрам, напоминающий когти какого-то животного, а на левом неизвестный шрам, причём оба красного оттенка. Всматриваясь, в ночном свете Он выглядел молодым или, по крайней мере, подходил уже к зрелому возрасту.

— Ах, вот и Ты, любимый путник. Такое

долгое время ожидания. — Всё так же Он улыбался, показывая белоснежные зубы. Странник сверкал глазами, несмотря на то, что один утерял Свой цвет. — Пришло время платить. Любят, когда история начинается не с начала, так ведь? Любят запутанности, интриги. Зрелищность. — Делал намеренные акценты на словах и паузы на придыхании. Странник поворачивается ещё на четверть в сторону путника. — Мои истории никогда не были выдумкой. Если поверишь, что это бред сумасшедшего, то смысла не имеет говорить Мне. — Слегка усмехнулся и так же слегка раскинул руки в стороны, быстро сложив Их обратно на груди.

...

— Темные облака сгущаются над Японией. Период Сэнгоку — время войн, предательства и стремления к власти. Я родился в этом хаосе, где каждый день — это борьба за выживание. Мечи звенят и кровь проливается на землю, которая когда-то была мирной. Но среди этого безумия Я вижу возможность. Возможность изменить Свою судьбу и судьбу Моей страны. Но спустя два поколения настал мир, который не будет долгим.

...

— Я Своё детство не помню, Моё время было уделено учёбе и боевым искусствам. Мама заботилась обо Мне и учила. Сегодня последний экзамен, и Я должен закончить с отличием.

...

Конец весны приближался, лето обещало быть тёплым, без перепадов и резкой смены погоды. И в этот день погода была приятной, со слабым и немного прохладным ветром.

Такео — молодой человек, с короткими, тёмными и взъерошенными волосами, среднего роста для подростка со средним телосложением (176 см), одетый в белый кэйгоки. Глаза жёлтого цвета, зрачки выделялись грязным жёлтым оттенком и не имели бликов.

(Кэйгоки — униформа, которую носят для занятий боевыми искусствами)

Такео шёл медленно до место экзамена в додзё. По очереди идёт предпоследним, как вдруг слышит голос позади…

Сэдзо — мужчина, возраст которого в районе 25-35, крепкий телосложением и ростом 188 см, так же одетый в кэйгоки. Выделялся тёмными волосами с красным, интенсивным оттенком. Цвет глаз напоминал огонь тлеющих углей. — Такео. Мне — птичка нашёптывала, что Ты сын падшей женщины. — Грубо и прямо сказал Он в спину ученику. Такео сразу же остановился после упоминания Себя и матери, но постарался сдержать Себя. Сэдзо стал подходить к Нему. — Думаешь, что если Ты внук великого воина, то получишь какие-то привилегии? Новость: Я пришёл спустить с небес на землю такого лицемера, как Ты.

Слушая душный монолог Своего учителя, Такео ловил Себя на злобе, которая будто со скоростью света проходила мимо и бегала перед Ним. Очередные упрёки и оскорбления с Его стороны в последнее время стали частым явлением.

— Господин Сэдзо, у Меня нет времени на пустые разговоры. — Сказал негромко парень, слова веяли пассивной злостью. — Идите лучше домой. — И Такео пошёл дальше в нужном направлении, оставляя позади учителя.

Слова мелькали в голове, одни Их иллюстрации заставляли слабо раздражаться, заставляя руки невольно сжиматься в кулаки, благо это утихло, когда пришёл на место. Просторный задний двор, который служит выходом со школы в город, с несколькими беседками по дальним углам. Территорию занимала не большую, довольно ухоженное место с деревьями вдоль ограды по двум сторонам. Уже там, в одной из ближайших беседок, сидели эксперты и наблюдали за одним из учеников, показывающий Своё мастерство владения меча и, по всей видимости, уже заканчивал «выступление».

Ватанабэ огляделся. Расстройство настигло, когда не увидел Микири. Она обещала придти по возможности, однако факт, что Её нет рядом — удручает, словно не для того старался, учился..

Парень встал где-то рядом с экзаменаторами, ненароком подслушивал их разговоры: — Этот юноша, Кацуро… Не ожидал такого прогресса за столь короткий срок, — произнес один из экспертов, поглаживая Свою седую бороду. — В прошлый раз едва ли мог держать катану в руках, а сейчас двигается с такой уверенностью и точностью.

— Согласен, — кивнул второй мужчина с острыми чертами лица. — Техника стала значительно чище, движения более плавными. Видно, что он усердно тренировался. Но… — Он сделал паузу, — в Его глазах всё ещё читается страх. Страх неудачи, страх повторить прошлый провал.

— Он пережил публичное унижение, не каждому удастся так быстро оправиться. Если Он сможет преодолеть Свой страх, то станет достойным воином. — Сказал задумчиво сенсей Такэши, через несколько секунд продолжил. — Сегодняшний экзамен покажет, насколько Он силён духом. Надеюсь, Он сможет справиться с волнением и показать всё, на что способен. Настоящий воин должен быть хладнокровным и решительным.

Внутри Такео, в сердце, словно щёлкнуло. Почему-то вызвало волнение и вопросы: «А если Я не справлюсь?», «А если посчитают недостойным Своего внимания?». Тело от этого чувства стало нагреваться, образовывались капли пота на ладонях, однако мысли и метаморфозы как отрезало после слов сенсея…

Такэши — мужчина, проживший чуть больше полвека, с тёмными волосами, собранными в хвост, у которых прослеживалась редкая седина. Несмотря на возраст, выглядел моложе Своих сверстников. Один из прекрасных учителей в школе. — Такео Ватанабэ, Ваш выход. — Обратился к юноше Такэши, повернув голову в сторону сдающего

Юноша кивнул, рука нашла в слепой зоне боккэн и на полпути, знакомый давно Ему голос разрезает тишину: — Вы о Нём не слышали? Он ведь главный дебошир, не в состоянии даже держать Себя. Как за Ним только госпожа Ватанабэ смотрела? — Убеждал наблюдателей Сэдзо (Стоял с двумя ножнами на поясе), скептические взгляды была направлены на Него. Такео задевали слова, не мог ничего поделать сейчас со Своей природой. Невозможно было слушать из раза в раз только унижения и клевету по отношению к Себе, к матери.

(Боккэн — японский тренировочный меч, сделанный из дерева)

Совсем забыв о правилах самообладания, Он резким движением поворачивается в сторону гаврика. Лицо надело угрюмую маску, резко и громко заявил: — Я вызываю Тебя на бой! — Рука сжала с силой рукоять деревянного меча. Китамура, услышав слова молодого человека, посмотрел на Него и ухмыльнулся, а глаза заискрились. Такое выражение на лице прошло мгновенно, не давая другим обнаружить, кроме получателя.

— Забыл Своё место и правила в школе. Даже сейчас не соизволил раскинуть мысли. — Он теперь приближался к ученику. Оказавшись ближе, развязывает на поясе ножны и протягивает Ему, а парень небрежным движением выхватывает, а боккэн бросил в сторону, завязывает на поясе чехол. — Меня настигнет суд, но буду доволен картиной. — И не понять, кому это адресовал. То ли Такео, то ли самому Себе.

Люди, сидящие и наблюдающие за давно живущим конфликтом никак не вмешивались, объяснить причину не мог ни Ватанабэ, ни сами экзаменаторы.

Они отошли друг от друга, приняли боевые стойки. Такео, с катаной, поднятой на уровне груди, занял оборонительную позицию, ноги расставлены, колени слегка согнуты, готовый к отражению атаки. Китамура же, с катаной в ножнах, стоял более расслабленно, но с хищным блеском в глазах. Его поза, с выставленной вперед ногой и опущенной рукой, удерживающей ножны, выглядела насмешливо-вызывающей.

Взгляды скрестились. Мир вокруг словно исчез, оставив только Их двоих. Такео чувствовал, как по спине пробегает холодок. Сомнения грызли Его, но в памяти всплывала фраза: «Колебаться — значит проиграть». Эта мысль, словно удар хлыста, отгоняла страх и слабость. Китамура, уловив момент колебания в глазах ученика, начал атаку. Резкий выпад вперед — и Его тело, словно пружина, распрямилось. Одновременно рука метнулась к катане, выхватывая Её из ножен. Лезвие блеснуло в воздухе, целясь в голову Такео. Ученик инстинктивно отшатнулся назад, едва успев уклониться от удара. Свист рассекаемого воздуха прозвучал у самого уха.

Китамура, не теряя импульса, продолжил наступление. Он кружил вокруг Такео, меняя угол атаки, пытаясь нащупать слабое место в Его защите. Каждый выпад сопровождался извлечением катаны из ножен — быстрым, плавным движением, словно змея, что намерена укусить Свою жертву. Такео блокировал удары, стараясь увеличить дистанцию, но Его движения были скованными, Он действовал реактивно, не успевая перехватить инициативу.

Лязг стали разрывал тишину. Зрители затаили дыхание, наблюдая за поединком. Такео, сдерживая волнение, пытался сосредоточиться. Он понимал, что проигрывает, но не мог найти способ переломить ход боя.

Ватанабэ делает шаг вперед, перенося вес тела на левую ногу. Правая рука, сжимающая рукоять катаны, поднимается над головой. Тело слегка поворачивается, готовясь к удару, целясь в голову Китамуры. Китамура, читая движение Такео, быстро сгибает колени, опуская центр тяжести. Одновременно делает небольшой шаг назад, уклоняясь от потенциальной траектории удара, катана проходит в нескольких сантиметрах от Его лица.. Парень с силой опускает катану, рассекая воздух с характерным свистом.

В моменте, когда Сэдзо оступает и в очередной раз готовится к атаке, Такео ринулся в Его сторону, занося катану за голову сбоку, целился в голову. Мужчина, крепко взявшись за рукоять, оголяет лезвие и наносит горизонтальный под небольшим углом удар, задевая Его ребра оставляя жгучую царапину, а юноша был в шаге от совершения собственного выпада. Парень, после, ушёл немного вбок на два длинных шага, еле согнулся от боли и стиснул зубы, чтобы сдержать стон, рука потянулась сразу к ранению. Фора была несколько секунд от учителя, однако Он продолжил нападение с большей силой.

Тело гудело от боли, движения сковывались, но держал оборону. Китамура пошёл на сближение и их мечи скрестились, давление со стороны огнеглазого росло, пока Такео не решается взять мужчину за запястье, держащий клинок. Вот только это оборачивается Ему разрывом дистанции и сильном ударом ноги в район ранения. От такого отступает на несколько шагов, пошатываясь и пытаясь удержаться на ногах, а Сэдзо не собирался ждать. Он развязал с пояса ножны (Взял обратным хватом ножны) и, оказавшись вновь близко, ударяет им по лицу. Его голова, по инерции, отворачивается от силы удара, Ему пробивают low kick и падает на колено. В последний момент подставляет лезвие, чтобы защититься от смертельного удара.

Во время их сражения, к месту действий стали подтягиваться ученики, которым был интересен исход, подошли также другие учителя.

Время словно замедлилось, давая шанс Ватанабэ сделать манёвр: Он свободной рукой развязывает быстро незамысловатый узелок на поясе, сжимает со всей силы ножны и резко, с таким же напором, ударяет Китамуру в печень. Мужчина вскрикнул от резкой и острой боли, отшатнулся и немного согнулся, не уводил взгляд с оппонента, глаза были расширены от удивления.

...

Лес — далёкое место, где провести можно спокойно время, вдали от городской суеты. Отличное место с прекрасными массивами и рекой, глубокой спрятанной там и ещё глубже горячими источниками. Микири вышла со стороны леса, не такой уж и далёкий от школы, где учился Такео. Немного уставшая, но намеренная прийти к сыну на экзамен, Её длинные ноги быстро поедали расстояния

Микири — высокая, стройная девушка лет 25, одетая в брючную юбку и чёрное кимоно, поверх которого зелёное хаори, выделялась ростом (193 см) и глазами. Цвет глаз был чёрным, а зрачки красными. Волосы до лопаток собраны в низкий пучок. К тому моменту, когда Ватанабэ шла по улице, где находится школа, заприметила группы людей, которые шли или даже бежали в том же направлении. Она кое-как, но стала проходить через толпу.

(Хаори — японский жакет с прямым покроем, который не имеет пуговиц)

...

Тем временем дуэль продолжалась между учителем и учеником, ситуация накалялась. Орудовали не только клинками, но и саямиⁿ.

(Сая — японские ножны)

С течением времени, уверенность стала возрастать внутри подростка, стал понимать модель поведения и стиль Китамуры, поэтому наступательных движений было больше, но не сильно рыпался. Удар за ударом, вздох за вздохом, шёпот за шёпотом, а зрелище было интересным и отгоняло ту серость и однообразие города. Никто другой не волнуется за Себя, не Они же на арене, не Они будут ближайшее время воевать. Бой не мог длиться вечно, и роковая ошибка решила исход поединка: Сэдзо, вновь приготовившись и начав коронный удар сверху-вниз, почувствовал не вовремя уверенность, и Такео проскользнул в сторону и в момент рывка избегает удара и сам контратакует. Его учитель выронил из рук клинок, спохватился за увечье в районе живота и пал на колени. Жизнь покинула тело быстро, успел только прокряхтеть от боли с хлюпаньем.

Толпы удивляются, экзаменаторы в шоке. Парня настигло непонимание, но когда повернулся в сторону оппонента, Его будто облили холодной водой. Некий триумф перешёл в такой же шок, в страх. Первая кровь, пролитая им. Некоторые люди хотели бежать, чувствуя недоброе, некоторые стали больше оглашать произошедшее, но вот взрослые дядьки в виде учителей и экспертов… Ничего.

На Такео стало давить морально общество. Их взгляды, разговоры — очень сильно заставляли теряться, но последним гвоздём в крышку гроба для Него была… Микири. Мама стояла первой среди людей. У самой не укладывалось в голове, что вот так скоро Её сын совершит подобное, невзирая на то, в каком мире и в какое время живут…

Девушка стала подходить к Нему, медленно. Руки парня затряслись, ком встал поперёк горла, сердце и тело хотели драпать. Только когда Она подошла ближе, осмотрела тело и была в ещё большем удивлении, когда узнала в Нём Сэдзо. Взгляды сына и матери встретились. Прочитать Её глаза трудно, но понять мог размыто, что в них говориться. На несколько секунд хватило, чтобы продержать такой контакт, и Ватанабэ рванул куда подальше с места недавней битвы. Микири была на полпути, чтобы подорваться и пойти следом, но вышло, что в безмолвном жесте протянула руку.

...

Бежал через город, через любопытные взгляды, через что и кого угодно, лишь бы не столкнуться с неизвестным. Городские пейзажи сменились на лесные массивы. Сам не знал, насколько глубоко зашёл — значения не имело. Несмотря на боли в теле и ранение в рёбрах, Он бежал со всех ног.

Такео вскоре остановился, слабо согнувшись и взяв Себя за колени. Началась дикая отдышка, затем сел на землю и облокотился спиной на дерево. Шипел сдержанно, стискивая зубы и жмурясь, рукой держался за рёбра. Дышать было тяжело, воздуха не хватало.

Рана ещё тогда кровоточила, из-за бега ухудшил собственное положение, привело это к небольшому раскрытию раны. Парень клинком отрезал часть ткани кэйгоки (немного рукав), развязал пояс и снял верхнюю часть одежду. Кровь пропитала низ верхней одежды, штаны больше окрасились в красный цвет. Ткань прижал к увечью, ещё отрезал один кусок и прижал новый слой. Так вышло несколько слоёв, а потом взял пояс и завязал вокруг талии, чтобы не спали ткани, заткнувшие рану

Лес был тихий, лишь ветер колышил листья, ни единой души не услышал и не увидел. Однако вместо развеивания мыслей, Они становились навязчивее, и вдруг начал слышать голос Китамуры: «Этот поступок будет преследовать Тебя вечно.

Ты не сможешь забыть о этом моменте. Он будет преследовать Тебя, как тень.» — Даже будучи мертвецом, Такео словно преследовал Его дух. Любое разумное объяснение будто исчезло по щелчку пальцев, оставив лишь уязвимого паренька с чувствами стыда, страха. — «Ты никогда не сможешь всё исправить.

Как Ты можешь думать, что это можно как-то загладить? Это останется в памяти людей навсегда.»

— Это Вы во всём виноваты! — Слабо, но постарался громко съязвить юноша, огляделся по сторонам. Его даже не слушали, потому и продолжил Свою молву: «Подумай о последствиях!

Твой ляп повредит Тебе больше, чем Ты можешь Себе представить. Неужели Ты не понимаешь?»

Не только этот голос давил, но и Его мысли. Представления о Его будущей жизни, Его репутации и отношениях. Отбившийся изгой, без шанса на прощение или искупление. — Прекратите! — Взял Себя за голову и сжал от раздражения в руках волосы.

— «Никто не сможет тебя уважать.

Ты сам Себя унизил, и никто не будет воспринимать Тебя всерьез.»

В одиночку с напором справляться не удавалось, но и другого места для Себя не находил, уже думая, что куда бы ни пошёл, голос, мысли, люди — будут преследовать. Сил даже подняться не находил, слабость накрывала тело, невыносимо жарко

... ... ...

На мир опустилась ночь. Микири на иголках, уже долгое время не могут найти Её сына. Стояла посреди кухни, смотря в окно. Руки скрестила на груди, пальцы сминали нервозно рукава кимоно мятного цвета и уставилась куда-то в окно.

— Неужели Ты там? — Договорить Свой монолог не успела, как услышала шорох в прихожей, пульс сердца участился. Быстро вышла с кухни и увидела Такео. Выглядел уставшим, бледным и еле стоял на ногах, согнутых немного в коленях. Держался одной рукой за косяк, тело склонялось в эту сторону, а во второй руке чуть ли не падали ножны

Сначала ударила невидимая сила в грудь, Её глаза расширились и была шокирована видом Своего сына, от увиденного руки потянулись прикрыть рот. Она так переживала и боялась, а теперь эти чувства усиливались в геометрической прогрессии. — О Будда! — Испуганно и приглушённо сорвались слова с уст матери, сократила быстро дистанцию и взяла парня за торс, выше талии. — Где Ты был, Такео? Что случилось с Тобой? — Едва громче шёпота говорила Она, чувствуя, как подступают слёзы. — Везде обыскали, а Тебя нет и нет. — Пока говорила, Микири вела Его в спальню

— Мам, Я… — Ватанабэ слов не находил, связать или даже сформулировать мысли. Его мучили те альтернативы и представления, который их же сам создал. Воцарила тишина в покоях Микири, затем прерывается таким же шёпотом девушки: — Я такая дура, прости. Мне стоило пойти за Тобой, но… Я не смогла. — Её глаза на мокром месте, а губы то сжимались, то слабо тряслись.

В груди у Такео вызвало трепет после Её самоуничтожительных слов. Он никогда не хотел, чтобы Она оскорбляла и винила Себя или кто-то другой Её. — Не говори так. — Такео отстранился, взглянул Ей в глаза. — Я просто… — Даже мыслей не было, что сказать, потому замолчал. Микири только кивнула. Она знала, что Их разговор только начинается. Ненадолго остановилась, окутала Его своим теплом и шепнула: — Главное, что Ты вернулся.

Придя в спальню, Она посадила сына на край кровати, аккуратно стала развязывать пояс и убирать пропитанную кровью куски одежды. Такео тихо мычал, порой выходило короткое с губ: «Ай!» и вздрагивал, когда слои ткани убирались с раны.

— Ложись. — Тихо и ласково сказала Ватанабэ, положила руку на спину, а вторую на грудь, помогала Ему лечь на спину. После, уложив, начала искать в ящичках бинты, нитки и иголку, достала несколько баночек с травами и бутылёчек, а также принесла с кухни тёплую воду. Микири перемешала воду с травами лопуха, полыни, аконитом и корнем женьшеня. После, быстро взяла тряпочку и обмакнула в настойку. Плавными движениями обрабатывала увечье и сделала так несколько раз. Далее, обрабатывает иголку и нитки, садится рядом с кроватью, ближе к месту для операции. Продлевает нитку в иголку и тихонько вздыхает, пытаясь собраться с силами.

— Потерпи немного, Такео. — Свободная рука невзначай погладила Его. Теперь парень глубоко вздохнул и отвернул голову в сторону. Она берётся крепче за иглу и приближает Её к концу раны, вводит иглу в кожу, а тело Такео еле вздрагивает, рука юноши сжимается в кулак и глухо стукнул по кровати. Девушка не торопилась и ждала, когда боли утихнут. Затем выводит иглу на противоположной стороне раны и создала первую стежку. Ватанабэ младший мычал от боли, старался быть тише, рука сжимала крепко и разжимала постельное бельё, каждая последующая застежка вызывала невыносимую боль, но терпел, редко вырывались болезненные стоны.

Когда в последний раз вывела иголку, Она затянула нить, отрезала часть и завязала на двойной узелок. Взяла тряпочку и снова обработала. — Тебе нужно восстанавливаться. Пока полностью не заживёт рана, никуда не пойдёшь. — Словно нотациями читала девушка, однако в Них есть характерные материнская забота и любовь.

Такео хотел было подняться, опровергнуть несостоятельность и даже попробовал подняться и кое-как получалось: — Мам, Я могу… — Начал парень, рука матери легла на грудь и слегка надавила, чтобы лёг обратно, что Он и сделал.

— Я знаю, Такео. — Перебила Ватанабэ старшая. — Ты многое можешь, даже если запрещают. А сейчас Тебе нужен отдых. — Укрыла Его одеялом до живота и села на кровать рядом, погладила по волосам. — Если что, зови Меня. Помогу со всем, чем нужно. — Напоследок снова погладила по волосам и встала с постели, пошла до Своей комнаты. Встала на мгновение в дверном проеме, повернула голову в сторону сына и сказала со свойственным Ей спокойствием и нежностью: — Спокойной ночи, Такео

...

Тёмная и просторная гостиная особняка с высокими потолками и окнами с бордовыми шторами, большим бордовым ковром, расстилающимся на большую часть комнаты. Роскошно украшенное помещение с мебелью, обитой кожей. Рядом с камином стоял стеклянный журнальный столик, на котором красовалась тёмно-зелёная бутылка сладкого шампанского вместе с двумя большими бокалами, один из которых был наполнен наполовину. По обе стороны столика стояло два кресла вполоборота, а перед всем этим горел камин. В кресле слева сидела в открытой позе та самая фигура в плаще, сложив руки на подлокотники.

— Здравствуй, друг Мой любезный. — Усмехнулся Он, взял бокал и отпил немного жидкости, что каждый раз согревала горло, а затем тело и потом била слегка в голову. — Присаживайся, присаживайся. Сегодня Я щедр на изысканные напитки. — Перевёл взгляд на путника, Его улыбка в свете камина, как всегда, блестела, обнажая клычки. — Вижу, Тебе очень понравилась история, и Ты пришёл за добавкой. — Через закрытые губы посмеялся молодой человек, а после отпил ещё немного шампанского, от Его вкуса сорвался у Него блаженный вздох. — Я очень рад, что Ты решил составить Мне компанию. Видишь ли... Немногие дослушивают Мои истории. Но знаешь что? — Сделал паузу, улыбнулся свойственно для Себя и отвлёкся, чтобы налить для гостя рядом с Ним напиток. — Я чувствую в Тебе неподдельный интерес. Считай это как комплимент. — Богато и слегка посмеялась фигура. — Пришло время Мне платить. Я буду приятно рад Твоим вопросам. А теперь...

...

— Смерть Сэдзо была неизбежна, любые вещи неизбежны, как бы люди ни старались бежать, сдержать напор того неизвестного. В таких гонках человек никогда не выигрывал. — Заулыбалась фигура, глаза на мгновение заискрились. — И иногда поступки заставляют явиться неизбежному раньше необходимого. Это была смертельная цена для Него. Но в этой истории ещё много персонажей, и Их каждый шаг ведёт к следующей главе. Судьба Японии меняется, и Они являются частью этой великой драмы. Не один Такео право имеющий.

...

Неделя прошла незаметно после той ночи. Рана Ватанабэ-младшего вполне быстро заживала, но Он не полностью восстановился. Микири следила в оба за сыном, чтобы ничего не приключилось. У Неё каждый раз возникали опасения, ведь сын натворил немало для Своего подросткового возраста.

Начало июня. Лето пришло не совсем хорошо: над городом постепенно сгущались облака, изолируя Его от солнца. Ветер становился сильнее, но не бушующим.

Ватанабэ-старшая встала спозаранку, и день уже обещал быть тяжёлым и насыщенным — как-то на подсознательном уровне это чувствовалось. Пора было решать вопросы... Перед тем как начать похождения, Она приготовила завтрак для Такео. Так как Она знала Его лучше всех и Его режим сна, то не переживала, что Он будет есть холодное. Микири поставила на поднос миску обжаренного риса с грибами и мясом, в чашечку налила зелёного чая. Взяла поднос и тихо дошла до спальни и оставила на столике рядом с кроватью еду. Её глаза перевелись на спящего Ватанабэ-младшего, взгляд задержался дольше, чем на мгновение, и Она улыбнулась.

Она вышла на улицу и огляделась. Старый добрый Эдо. Как бы Она ни смотрела, глаза радовались при виде Его могущества и грации. Здесь всё было особенным: массивные здания из камня и дерева возвышались над улицами, особенно впечатляли храмы и замки. В центре и вне центральных районов города располагалось множество домов самураев, их крыши выделялись среди прочих строений.

Дом Микири находился не так далеко от главного замка. Город был поделён на несколько уровней, каждый из которых ограждали высокие стены, покрытые белой известковой штукатуркой, и мощные ворота. В самом сердце Эдо возвышался замок, окружённый глубоким рвом и толстыми стенами. На каждом уровне находилась Своя небольшая крепость, охранявшая покой горожан.

Дальше от центра располагались храмы, шумные рынки, школы... А за пределами городских стен тянулись поля и деревни, соседствующие с поместьями даймё. Эти поместья включали в Себя фермы и плантации, служившие опорой для формирования будущих армий.

(Эдо — старое название Токио; Даймё — японский феодал)

Дева шла размеренно, каждый раз с изумлением смотря на одни и те же улицы. Любила этот город, стал Он куда роднее, чем Мацумото, однако Она скучала по виду на гору Татэ. Много воспоминаний из детства оттуда, Она давно не ездила туда после того, как экстренно покинула Его. От одного отрывка такого воспоминания Она грустно вздохнула, а в груди возникло слабое давление.

(Гора Татэ расположена на крупнейшем острове Японии — Хонсю, в Его центральной части на западе. Город Мацумото находится юго-восточнее горы)

Ноги Её привели к имению Китамуры. Во дворе убирался мальчишка. Одежда Его была далеко не новой, но и не грязной — видно, носил до дыр. Он не сразу заметил Её, увлечённый Своей работой. Подняв голову, крестьянин увидел Ватанабэ.

— Здравствуйте, — сказал Он, убрав метлу за спину и слегка поклонившись. — Вы к Господину Шуичи и Госпоже Акире? — Голос Его звучал шепеляво и наивно, почти по-детски.

— Верно, — кивнула Она, присаживаясь на корточки напротив. — А Ты здесь недавно? Никогда тебя раньше не видела.

Мальчик отложил метлу в сторону, около лестницы, ведущей к крыльцу главного дома. Прочистив горло, ответил:

— С марта месяца тут.

— Ах, вот как, — задумчиво протянула Она, проводя взглядом по ребёнку. Босоногий, худощавый, одетый в просторную одежду, Он выглядел младше Неё лет на двенадцать. Большие карие глаза и шрам, пересекающий губы, придавали лицу особое выражение.

— А хозяева дома? — спросила Она, выпрямляясь.

— Должны быть у Себя, — ответил парнишка, почесывая макушку. — В это время уже не спят... Ну, тогда Мне пора дальше убирать. — Осторожно поклонился Он, беря метлу и быстро направляясь к внутреннему саду.

Проводив Его взглядом, Она перевела глаза на дом. Он был аккуратным, с узорами на фусумах, украшающих Его стены. На Них изображались горы и сакура. Ватанабэ раздвинула двери по обе стороны и вошла внутрь. Сразу Её встретил холл, где перед Ней красовались семейные реликвии: самурайские доспехи с сочетанием чёрного и жёлтого цветов, шлем с крупным полумесяцем и мэмпо под стать Ему. Справа от брони висел хитатарэ того же жёлтого оттенка с узором красных цветов. Слева — жёлтая хата-дзируси, на которой белым были изображены старинные символы клана Китамура.

(Фусума — скользящая дверь, оклеенная с двух сторон непрозрачной бумагой на деревянную раму; Мэмпо — боевая маска, защищающая лицо от носа до подбородка; Хитатарэ — укороченная версия кимоно, верхняя одежда для самураев; Хата-дзируси — длинное и узкое знамя)

— Шуичи Китамура? — окликнула девушка, осторожно продвигаясь внутрь дома. Тишина стояла гробовая, будто дом замер после утраты Их сына. Спустя мгновение раздались мягкие шаги, словно дерево стучало о дерево. Затем послышался женский голос слева:

— Микири, это Ты? Золотце Моё. — Когда Микири обернулась, Она увидела пожилую женщину. Старушка, ростом примерно 171 сантиметр, была одета в белое кимоно, а на ногах — невысокие гэте. Она приблизилась к Ватанабэ и взяла Её руки в Свои. — Как Я рада Тебя видеть, — сказала Она, и Её голос дрожал от искренней радости. Лицо женщины озаряла мягкая улыбка, а глаза были чуть прищурены. Девушка ответила лёгкой улыбкой: — Здравствуйте, Юкико. Рада Вас видеть.

(Гэте — деревянные сандалии в форме скамеечки)

— Господин Шуичи с супругой в чайной комнате. Проводить тебя? — спросила старушка, отступая на шаг и освобождая руки гостьи.

— Пожалуйста. — Ответила Микири.

Юкико тотчас отправилась неспешным шагом в указанную комнату.

Там, в уютной обстановке, находились супруги Китамура, которым было около пятидесяти лет. Шуичи — крепкий мужчина ростом 182 сантиметра, с седыми волосами, собранными в небольшую гульку. Он был облачён в светлое алое хитатарэ. Его глаза, такие же яркие, как у покойного сына, горели слабым огнём, словно угасающим пламенем. Он сидел справа от входа, а напротив Него расположилась Акира.

Акира — хрупкая женщина с короткими соломенными волосами, собранными в низкий хвост. Рядом с мужем Она казалась совсем миниатюрной, ведь Её рост составлял всего 161 сантиметр. На Ней было тёмно-синее кимоно с изображением лотосов у пояса. На запястьях Акиры красовались чётки с бусинами морского оттенка, переливающимися белым.

Супруги сидели за чабудаем, погружённые в молчание. Перед Ними стоял чайник, а рядом — зажжённые благовонные палочки, установленные в небольшой вазочке.

(Гулька — волосы, собранные в пучок на макушке; Чабудай — японский столик с короткими ножками; Чётки — петля из шнура с нанизанными бусинами или завязанными узелками. Используется для подсчёта количества молитв и других религиозных практик)

Микири и Юкико молча наблюдали за хозяевами дома. Женщина жестом пригласила войти, затем поклонилась и удалилась. Ватанабэ вошла в чайную комнату, опустилась на колени и осталась неподвижной, давая возможность семье продолжить Свои молитвы.

Шуичи первым открыл глаза и сложил руки на коленях. За Ним последовала Акира.

— Ну здравствуй, Микири Ватанабэ. — Произнёс Господин Китамура глубоким голосом. Взгляды супругов обратились к девушке. — Что привело Тебя сюда?

Вопрос прозвучал резко, но после лёгкого кашля напряжение в воздухе немного ослабло.

— Я пришла выразить Свои соболезнования. — Тихо ответила Микири, переводя взгляд на благовония. В комнате витал сладковатый древесный аромат сандалового дерева с мускусными нотками. Глубоко вдохнув, Она продолжила: — Сэдзо был прекрасным человеком. Мне очень жаль, что Его жизнь оборвалась в расцвете сил. Я знала Его как доброго и волевого человека. — Последние слова сорвались с Её губ едва слышно, но никто не заметил слабой дрожи в Её голосе.

Шуичи потер подбородок и начал говорить с лёгкой грустью:

— Сын никогда не отличался терпением. С самого детства Он стремился ко всему и сразу, уверенный в Своих силах. И действительно, Он многое смог доказать. — Мужчина говорил спокойно, хотя Его глаза выдавали скрытое горе и разочарование. Но в Них также читалась и смирённость. — Трудно поверить, что Сэдзо проиграл Своему ученику... Это позор, но это никак не умалит Его заслуги.

Он едва заметно махнул рукой в сторону жены, кивнув головой в сторону Микири. Губы госпожи Китамуры дрожали, а глаза, наполненные слезами, казалось, отражали всю глубину её горя. Она ничего не сказала, лишь прикрыла лицо руками.

Микири с грустью посмотрела на скорбящую мать, затем вновь обратилась к отцу семьи:

— У вас остались наследники? Кто-то ещё?

— Есть у двоюродного брата. — Ответил Шуичи, взяв чашку и сделав глоток тёплого чая. — Недавно отправил Ему письмо, жду ответа. — Он тяжело вздохнул. — Дуэль эта... Слухи о Ней распространились мгновенно, как лесной пожар. Такое недопустимо, когда ученик восстаёт против Своего учителя. За подобное следует наказывать. — Его голос приобрёл резкость. — На Его месте Я бы вспорол Себе живот за такую дерзость.

Мысли девушки нарисовали неприятную для Неё картину: Такео, стоящий на коленях, надрезает Свой живот танто, а затем наносит туда же смертельный удар. От этого по коже пробежали мурашки, а внутри Её — дрожь, лицо исказилось в отвращении на миллисекунды.

Микири исчерпала темы для разговоров и не желала вставлять слова против. Она почтительно склонила голову и поднялась с места, чтобы покинуть имение.

— И кстати, — обратился напоследок мужчина к Микири, которая была в шаге от выхода из чайной. Она повернула голову в Его сторону. — Передай прошение Тамакацу. Хочу последние годы провести в мире и покое. Может, с Акирой... — Не стал более добавлять Шуичи и спустя секунды молчания махнул слабо рукой в знак «Не обращай внимания». Затем последовало: — Сделаешь милость? Свиток лежит на столике в гостиной. — Ватанабэ кивнула, задержала взгляд на двоих и пошла из поместья.

(Танто — короткий японский меч)

...

По важности Она определила прошение Шуичи. Торопиться было некуда, но иногда сердце требовало сделать всё как можно скорее. Улицы за этот промежуток времени значительно оживились: нередко наездник на лошади проносился мимо, торговцы и купцы суетились, а среди людей затесалось пару-тройку самураев.

— Ватанабэ-сама! — Громкий мужской возглас внезапно раздался позади, и через мгновение мужчина оказался сбоку от Неё. Верхом на коне был гокэнин Тамакацу, одетый в лёгкую броню поверх зелёного хитатарэ, без шлема. — Вот уж не думал Вас встретить. Куда направляетесь? — Бойко прозвучал Его голос. Несмотря на всю Свою воинственность, Он выглядел вполне дружелюбным и приветливым.

— Иду к господину Тамакацу. — Ответила Она, когда собеседник умолк. Мужчина задумчиво промычал, затем с какой-то предостерегающей ноткой начал говорить Ей: — Вам, Ватанабэ-сама, лучше не посещать Его в ближайшее время. Он не в духе. По какому делу Вы к Нему?

Микири уверенно ответила:

— Передать прошение. Дальнейшее уже не Моё дело. — Сбавив шаг, девушка посмотрела на наездника. Мужчина лет тридцати, с короткой бородой и причёской топ-кнот. — Может быть, есть ещё какие-то вопросы, Масато Мори? — Но Масато, не говоря ни слова, преградил Ей путь. — Позвольте Мне доставить Вас до замка, Ватанабэ-сама. Ведь не зря ребята сделали двойное седло.

— А хватит ли жеребцу сил? — Микири окинула взглядом лошадь. Довольно крепкая на вид. — Ну что Вы, Госпожа! — Масато рассмеялся, успокаивая Её сомнения. — Недооценивать Татсуо — дело весьма опрометчивое.

(Сноска: Гокэнин — личный самурай сёгуна; Топ-кнот — мужская причёска: укорочены или выбриты виски и затылок, а на макушке собран пучок; «-сама» — японский суффикс, означающий «Господин» или максимальное почтение и уважение)

Через пару минут Они добрались до ворот главного замка. Ворота распахнулись, и гокэнин остановил коня неподалёку. Повернув голову к Госпоже, которая уже спешилась, мужчина сказал:

— Всё для Вашего благополучия, Ватанабэ-сама.

— Спасибо. — Девушка коротко поблагодарила Его, а тот в ответ улыбнулся.

Она повернулась и направилась к замку. У входа стояли двое самураев, весело переговариваясь и сложив руки на груди. Когда брюнетка подошла ближе, Их разговор сразу стих. Самураи отошли в сторону и распахнули перед Ней двери. Девушка коротко кивнула и вошла внутрь.

Войдя в замок, Микири оказалась в просторном главном зале с высокими потолками, украшенными резными деревянными балками. В центре зала стоял массивный стол из тёмного дерева, окружённый красными шёлковыми подушками. Стены были увешаны картинами с изображениями знаменитых сражений и предков рода Ватанабэ. Одна из картин привлекла Её внимание: на ней была запечатлена кровавая схватка на льду, и при взгляде на Неё у девушки по спине пробежали мурашки. В углу стояла массивная бронзовая статуя самурая с мечом в руках. Пол устилали ковры с узорами, символизировавшими благополучие и власть.

Коридоры замка украшали свитки с каллиграфическими надписями и светильники в форме бумажных фонариков. Каменные стены отражали мягкий свет свечей, создавая уютную атмосферу. Вдоль коридоров стояли низкие столики с вазами, полными свежих цветов.

Поднимаясь по лестнице, Микири слышала, как Её шаги гулким эхом раздавались от каменных стен. Лестница становилась всё уже и круче, заставляя девушку сосредотачиваться на каждом шаге. Воздух наполнял тонкий аромат благовоний, смешанных с запахом старого дерева и воска. С каждым новым пролётом напряжение внутри Неё росло, ведь встреча с Тамакацу приближалась.

Остановившись перед тяжёлыми дверьми последнего этажа, искусно вырезанными и украшенными позолотой, Микири на миг замерла, собираясь с мыслями, а затем уверенно открыла дверь.

Комната, в которую Она вошла, была просторной и светлой. Высокие потолки украшали резные деревянные панели с выгравированными сценами из древних легенд. Большие окна пропускали солнечные лучи, а тяжёлые синие шёлковые шторы слегка колыхались от ветерка. Пол был покрыт аккуратными татами, а в центре комнаты находился низкий столик из чёрного дерева с перламутровой инкрустацией, а за Ним — подушка, обитая красной парчой. За столом лежали свитки и письменные принадлежности, рядом стоял изящный чайный сервиз из фарфора с изображением бамбука и хризантем, а также небольшой алтарь с фигуркой Будды. В углах комнаты стояли вазы с пионами и лотосами.

(Каллиграфия — вид изобразительного искусства, искусство красивого письма; Инкрустация — способ украшения различных поверхностей путём вставки в них кусочков других материалов, отличающихся цветом или фактурой (например, из стали, дерева); Татами — японские маты для покрытия пола, изготовленные из прессованной соломы и покрытые сверху тканью; Перламутр — красивый блестящий материал внутри раковин морских животных; Парча — полупрозрачная и лёгкая ткань с гладкой поверхностью из золотых или серебряных нитей с шёлком)

Тамакацу — мужчина около сорока пяти лет, высокий, два метра ростом, с тёмными волосами, собранными в гульку, с заметной проседью. Он был одет в белоснежное хитатарэ и юбку-брюки. Руки сложены за спиной. В помещении ощущалось напряжение, будто что-то таилось внутри Него.

— Доброго дня, Моя дочь. — Вышло из уст мужчины, Он повернулся в Её сторону. Голос передавал словно суровый характер и опыт, пережитый Им. Звучал глубоко, уверенно, с бархатом и низкими обертонами. — Рад Тебя видеть.

— Здравствуй, отец. — Микири поклонилась и зашла глубже в покои отца. — Меня попросил Шуичи Китамура передать, что Он хочет уйти в отставку.

Ватанабэ-старший нахмурился, хмыкнул.

— Справедливо. — Опустился за столик, дочь последовала Его примеру. Протянула через стол прошение Китамуры, и Тамакацу забрал бумагу. Он раскрыл свиток, бегло читал текст. — Ты ради одной записки пришла? — Убрал прошение с глаз долой, вскинул седую бровь и посмотрел проницательно на Неё.

Микири чуть поёрзала на месте, отведя взгляд в сторону.

— Отец... — Не сразу, но перевела на Него глаза. Ей не дали договорить, так и оставив лишь обращение к Нему.

— Ты опять про Такео? — Лицо Его выглядело угрюмым. — Даже не говори. Я слышал, что Он натворил. Позорник. — Последнее слово Он процедил сквозь зубы, делая на Нём особый акцент.

Ватанабэ-младшая замолкла и уставилась на отца. Её губы едва приоткрылись, но тут же сжались.

— Ты понимаешь, что это значит? Смерть, не иначе. — Мужчина резко поднялся с места. — И что теперь предлагаешь? Он — корень всех бед, как гниль!

Движения Его стали резкими, несмотря на видимую сдержанность. Редко удавалось размять суставы.

— Я не раз прощал Его выходки, а Он хоть бы хны. — Темноглазый умолк и задумчиво потер подбородок. Спустя мгновение добавил твёрже: — Я решил: даю Такео месяц, чтобы Он покинул Наши земли.

В сердце Микири что-то кольнуло, лицо Её выразило настоящий шок от услышанного. Она опустила голову, зажмурила глаза и быстро взглянула на Сёгуна.

— Такео ведь ребёнок! — Смогла возразить Она с неуверенностью в голосе. Отец даже бровью не повёл, лишь добавил твёрдости Своим словам после Её «против». — В Моё время Мы уже работали и воевали. Что, Такео Тебе неженка? Если Я сказал, то рублю с плеча.

— Но... — хотела возразить Ватанабэ-младшая. Тамакацу не дал Ей слова. — Никаких возражений.

Наступила тишина, воздух между Ними наэлектризовался, даже аромат благовоний исчез под напором внутренних бурь.

— Пусть узнает цену Своим поступкам. — Произнёс Тамакацу, садясь обратно за столик и беря чистую бумагу, кисть и чернила. Его рука плавно начала писать. — Есть ещё вопросы?

Дочь молчала, а Он только промычал: «Угу». Через несколько минут бумага превратилась в указ.

— Передашь лично Такео, поняла? — Спросил Он, не замечая никаких эмоций у дочери. Она взяла документ и аккуратно сложила Его в квадрат. — Поняла. Теперь иди.

— Ещё не всё. Я заберу Сору? — Резко поднялась из-за стола младшая Ватанабэ. Отец последовал за Ней. — Ты сама решила ухаживать за Ней?

— Она скучает по Мне. — Мягче произнесла Микири. Отец подошёл ближе и положил руки на Её плечи. — Я... Забочусь о Нашем благополучии, Микири. — Его голос тоже смягчился. — Я делаю так, как надо, иначе Он устроит разруху в клане.

— Я поняла. — Тихо сказала Она, убрав руки отца от Себя. Осторожно отошла назад и едва поклонилась. — Хорошего дня.

— И ещё, — слова Тамакацу остановили дочь, — скоро придёт Он, помнишь? Ты должна вмешаться, не допустить смертей. — Завидев во взгляде дочери недоверие, Он протёр пальцами глаза, вздыхая. — Я не доверяю такие серьёзные дела Твоему отпрыску.

— Почему? — Задала не свойственной резкостью девушка вопрос. Когда услышала саму Себя — будущий поток вопросов закрылся.

— «Такео ведь ребёнок». — Сёгун примерно повторил Её собственные слова, словно поддразнивая. — Из-за Его ребячества допустил столько ошибок, и сейчас должен жить с тем, что покинет дом. — В моменте лёгкого затишья Тамакацу чуть посмеялся. — Уже на опыте мальчишка.

Микири съёжилась, руками незаметно и невольно обхватила Себя от локально покалывающего холодка.

— И Ты ещё спрашиваешь: «Почему?» Не задавай глупых вопросов впредь, тошно с Них. — Мужчина смотрел косо на Её руки, затем поднял глаза на личико. — Скажи спасибо, что не отдал приказ убить, не будь Он Тебе так дорог. Любым способом может покинуть клан, на все четыре стороны.

— Я уже поняла. — Перебила Она отца, сказав на выдохе с безмолвным недовольством. Ватанабэ-старший притих, не стал более добавлять на данную тему.

— Тогда Нам не о чем говорить. Мне ещё после Тебя встречать вассалов, обсудить некоторые дела. — Кивнул головой в сторону выхода и сложил руки за спиной. — Свободна.

— Спасибо. — Слабо поклонилась девушка. После поклона, вполголоса, произнесла: — Хорошего дня, отец.

Микири покинула комнату Тамакацу. В помещении снова стал ощущаться запах благовоний. Он тяжело вздохнул с облегчением, отошёл в сторону окна и всматривался в пейзажи Эдо.

— Колебаться — значит проиграть. — Под нос сказал Себе Сёгун, прищурив глаза.

Гостиная особняка сменилась на спальню. Всё тот же оттенок преследовал имение Странника, который заставлял множество иных людских глаз утомляться и раздражаться.

Шум дождя за пределами дома отчётливо слышался, нередко гром прогремел, освещая комнату лучше, невзирая на приятный и тёплый желтоватый свет свечей в помещении.

Он, повернувшись спиной, спокойно при госте снимал плащ и рубашку рядом с приоткрытым окном. Объёмный поток кудрявых волос скрывал Его спину.

— Любишь подглядывать, не правда ли? — С насмешкой спросил Он, найдя поблизости стул с повешенной на спинку бордовой рубашкой и тёмной жилеткой на пуговицах, которую нерасторопно надевал. — Если не сказал «Не заходить», то значит, что можешь стоять здесь? Забавно. Некультурно, но Мне нравятся пристальные взгляды.

Одевшись, парень повернулся в сторону путника, заправляя рукава чуть выше локтей.

— Так разболтался, что не заметил, как пришли с Тобой в спальню. Устал от теневого цвета. — Садясь на край кровати, с тумбочки взял шампанское, которое было ещё в гостиной. Бутылка была наполнена наполовину. — Я не алкоголик, поверь. Мне трудно опьянеть, если вообще могу. — После усмешки сделал пару глотков с горла. — Привык, конечно, к монологам, но жажду обратной связи. Смекаешь? — Затем встал с постели и направился обратно в гостиную, а путник, как загипнотизированный, шёл за Ним. — Надеюсь, что так. На чём остановились? Ах, да...

...

— Молодая мать на перепутье: подчиниться воле отца? Или готова ослушаться Его? — С наигранной задумчивостью рассуждал Он, постукивая пальцем по подбородку и смотря на потолок. — Судьба сына в Его собственных руках, или Он не властен над Своей волей? — В актёрской озадаченности едва раскинул руки в стороны, по коридору раздался тихий шлепок ладоней о Его бёдра. — И кто этот «Он»? Люди настолько неугомонные, что хотят спустя пять лет хлипких и неоднозначных перемирий начать резню?

...

Солнце редко прорывалось сквозь тучи, и то лучи света оставались за тонкой пепельной вуалью. Ветер ослаб.

Такео проснулся чуть позже после ухода матери. Он провалялся всего немного в постели и позавтракал. Посуду оставил на кухне, а Сам после этого ушёл в спальню Микири.

Когда Такео вошёл в комнату Своей матери, первое, что бросилось Ему в глаза, — это спокойствие и порядок, царившие вокруг. Просторная комната была оформлена в мягких пастельных тонах. Светлые стены украшали традиционные гравюры с пейзажами природы.

Два высоких шкафа из тёмного дерева, расположенные в углу комнаты, хранили в Себе многочисленные книги и личные вещи Микири. Между Ними находился небольшой чабудай, на котором аккуратно разложены различные документы и бумаги. В центре стола стояла изящная ваза с клинописами.

Рядом с кроватью, застеленной светло-серым покрывалом, было токонома с какимоно, написанным золотыми чернилами. Текст на Нём гласил: «Спокойствие ума ведёт к ясности духа». Также на шёлковой бумаге были изображены японские аклисии. Вокруг кровати, на стенах, висели небольшие полки, заполненные различными предметами, включая старинные амулеты и сувениры из прошлого.

Рядом с окном, завешанным лёгкими кремовыми шторами, стоял маленький столик с чайником и чашками. На столе лежали травы и специи, используемые для приготовления целебных отваров. Запахи этих трав мягко заполняли комнату.

В Её спальне Такео ощущал то тепло и заботу, которую Она проявляла к Нему. Тот порядок и равновесие, которые...

(Гравюра — вид изобразительного искусства, заключающийся в нанесении рисунка на поверхность (металл, дерево) и последующей печати изображения на бумаге. Токонома — ниша в стене. Какимоно — вертикально висящий свиток, на который наносят рисунки, поэтические произведения или цитаты мудрецов)

Тихонько перебирая книги в шкафах, сын Микири нашёл несколько интересных книг. Одна такая была с обложкой из тёмной кожи, а вторая покрыта зелёным бархатом, однако Её Он не стал трогать. Взял неприметную внешне и небольшую по объёму книжечку, похожую на альбом, и ушёл с Ними в Свою комнату.

Почти никогда не брав в руки подобного, Такео внимательно читал и перечитывал строчки. Первое, что Он выбрал для чтения, — неприметную маленькую по страницам книжицу, обложка которой была из пергамента. Это оказалась книга с поэзией. Вникая в текст, хокку заставляли душу трепетать, а рисунки над каждой рукописью дополняли Их.

«Свет луны сквозь ветви,

Тень прошлого ложится на душу.

Сердце ищет покой.»

«Горный ветер шепчет,

Воспоминания о детстве.

Сквозь туман времён.»

«Утренняя роса,

Очищает следы прошедших дней.

Свежесть нового пути.»

Автор стихотворений был отмечен справа чуть ниже: «Камакири».

(Хокку — традиционная японская поэтическая форма, состоящая из трёх строк с количеством слогов 5-7-5)

Помимо стихотворений были рисунки, нарисованные в технике Суми-э, цепляющие сразу глаза Ватанабэ-младшего.

На одном из рисунков был запечатлён пейзаж горячих источников, утопающих в густом лесу. Над поверхностью воды поднимался лёгкий туман, нанесённый тонким слоем, придавал этому пару почти эфемерный вид, словно Он растворялся в воздухе.

По краям композиции возвышались могучие деревья, чьи кроны стремились коснуться небес. Их стволы, нарисованные уверенными мазками, выглядели массивными и устойчивыми, а листья, едва намеченные, казались полупрозрачными, позволяя свету проникать сквозь Них.

На заднем плане проступали очертания гор, выполненные лёгкими штрихами, терялись в дымке.

Несмотря на кажущуюся простоту, каждый элемент рисунка был проработан до мельчайших деталей. Художник использовал технику размытого контура, чтобы передать игру света и тени.

Рядом была красная печать с зашифрованным именем мастера.

(Суми-э — традиционная японская техника живописи тушью, характеризующаяся лаконичностью линий и использованием градаций чёрного цвета для передачи объёма и глубины)

Созерцая искусство, Такео диву давался, насколько красиво человек может передать кистью мир или силой языка. Он незаметно оказался в состоянии полутранса. Погружённость была столь глубокой, что зов снаружи пробивался лишь смутно, пока настойчивый крик не вырвал из раздумий: «Госпожа Ватанабэ!» Эти слова прозвучали чётко и резко, с тревожной энергией.

Юноша подорвался и быстрыми шагами дошёл до прихожей, раздвинул фусуму. На входе стоял асигару: мужчина зрелого возраста, ростом 179 сантиметров, в лёгком нагруднике и пластинчатой юбке, волосы были скрыты каской. Он был с виду на иголках, грудь быстро вздымалась.

— Где Госпожа Ватанабэ? — Резко схватил младшего за плечи, чуть сблизился с Ним. Лицо говорившего напряглось, дыхание участилось. Тряся молодого человека сильнее, воин добавил: — Где Она?! На окраине города, со стороны «Айдзури но Киба», Он придёт, конец грядёт! — С силой продолжал трясти.

Такео, вытаращив глаза от Его вида, голоса и тряски, впал в лёгкий ступор.

— Что? О чём Вы вообще? — Попытался возмутиться юнец, повысив голос, однако тут же осёкся, заметив, как напряжение незнакомца усилилось ещё больше.

— Ну как Ты не понимаешь?! Он, Он придёт! С северо-запада! — Воин пытался вразумить. — Со стороны чащи Они идут!

Юнец оттолкнул от Себя асигару, выпрямил руки перед Собой.

— Подождите! — Небольшая пауза, и Он продолжил: — Со стороны школы Такэши Судзуки? — Голос опустился, чуть успокоился.

— Именно! — Оживлённо подтвердил асигару, облегчённо улыбнувшись. Как будто даже такой капли понимания было предостаточно. — Так где Госпожа Ватанабэ?

— Я не знаю... — Растерянно ответил мужчине, взгляд перевёлся куда-то вправо. — У Неё... — Собеседник не стал ждать, пока Он что-то промямлит, и схватил за запястье, выводя Его на улицу. Он потащил парня в сторону выхода со двора. Единственное, что успел сделать Ватанабэ-младший, — закрыть дверь за Собой.

Из-за спешки мужчины пришлось ковылять позади, спотыкаясь.

— Забирайся на лошадь! — Приказал асигару, выведя обоих за ограду и остановившись возле крупной гнедой лошади.

— Я не... — Попытался высказаться Такео, осталось внутри, но Его прервали громким, командным голосом: — Шевелись, времени нет! — Асигару подтянул юношу за бёдра вверх, усаживая на спину животного, а сам мгновенно вскочил следом. Лошадь рванулась вперёд от удара ногами по бокам, и вскоре Они стремительно понеслись прочь, оставив дом далеко позади.

(Асигару — низшие пехотинцы в армии феодальной Японии, обычно набранные из крестьян)

Проезжая город галопом, молодой человек едва успевал рассмотреть окружающее: взгляд цеплялся за один объект и тут же перескакивал на другой. Несмотря на мягкую подстилку из оленьей шкуры, сидеть верхом без седла было непросто, приходилось хвататься за всё, что попадалось под руку.

За мгновение пролетев мимо школы, юноша задумался. Это учебное заведение выглядело необычно: Оно располагалось на территории старинной крепости с углами, увенчанными дозорными башнями, давно заброшенными в мирное время...

Тут же рядом с Ними стремительно промчалась всадница. Ватанабэ-младший успел лишь мельком увидеть облик: элегантная лошадь с блестящей шёрсткой тёмно-синего оттенка, гладкая и шелковистая, будто отражающая небо перед бурей. Грива и хвост животного казались серебристыми, словно подсвеченными мягким сиянием луны. Этот необычный образ больно резанул память, вызвав чувство дежавю: казалось, юноша уже встречал такую лошадь раньше...

Вскоре Они достигли назначенного места. Впереди показалась кромка густого леса, окружённого боевыми порядками армии. По обе стороны от протоптанной тропы встали солдаты. Неподалёку возвышался полководец в чёрных ламинарных доспехах — сотканных из тонких металлических полос, соединённых прочными кожаными ремнями. Каждый элемент брони — содэ, котэ, кусадзури и сунэатэ — надёжно прикрывал тело, оставив открытыми лишь лицо и шею. Эффект отполированной поверхности создавал зловещий блеск, подчёркивая строгий и внушающий уважение облик.

Обратившись к войскам, полководец произнёс:

— Воины! Сегодня Нам противостоит жестокий противник, лишённый жалости и сострадания. Но Мы не дрогнем перед Ним, ибо Наши сердца согревают пламя чести и чувства долга. Мы бьёмся за Нашу собственную жизнь, за судьбу Наших близких, за Родную землю и Наше достоинство. Вспомните, почему Вы взяли в руки оружие!

Его вдохновляющая речь мгновенно укрепила боевой порядок войска. Даже невооружённым глазом стало заметно, как возрос моральный дух бойцов, готовых отдать всё ради победы.

(Содэ — наплечники из металлических пластин; Котэ — бронированные рукава, чаще всего изготавливаемые из парчи. Котэ покрывали кольчугой или небольшими металлическими пластинами; Кусадзури — латная юбка; Сунэатэ — часть брони, защищающая голени и колени)

Асигару остановился рядом с Ними и спешился. Такео тоже слез, тяжело преодолевая боль. Командующий армией повернул лицо к крестьянину-воину:

— Где госпожа Ватанабэ?

Прижав ладонь к рукояти меча, командующий внимательно смотрел на асигару, игнорируя младшего Ватанабэ.

— Простите Меня великодушно! — Склонился в глубоком поклоне асигару, едва не сломав Себе спину. — Её нет ни в замке, ни дома. Её след простыл...

— Без прямого приказа ничего предпринимать нельзя. — Сказал полководец, переведя взгляд на стоящего позади Такео. — Мне поручено следовать Её указаниям... Но кто это? Почему Он сопровождает Вас?.. — Сделал небольшую паузу и приказал солдатам: — Оставьте нас!

Воины мгновенно разбежались, направившись каждый к своему подразделению. Командир быстрым шагом двинулся вперёд, а Такео поспешил вслед за ним, стараясь поспеть. Через мгновение мужчина обернулся и спросил строго:

— Кто Ты, самурай?

— Такео, сын Микири. — Спокойно ответил юноша, глядя прямо в суровые черты командира, которые вдруг словно застыли в недоумении перед сложной задачей.

— Такео Ватанабэ? Брось шутить. От Госпожи наследников нет и не было. — Добавил Дзюньити, пройдя немного дальше, потом резко замер и снова взглянул на парня. — Я Дзюньити Канэмару, хранитель границ северного Канто.

— Что тут вообще творится? — Осмелился спросить Такео, вклинив слова в речь Канэмару. За дерзость получил лёгкий шлепок по голове ребром ладони.

— Сначала слушай, а потом говори. — Пробормотал Дзюньити, скользнув взглядом вглубь леса. — Говорят, местные заметили Макуру-Коно...

— И кто это, Макуру-Коно? — Спросил молодой воин, уставившись туда же, куда смотрел полководец.

— Таинственная личность... Настоящий облик неизвестен никому, голоса сливаются в один общий гул. — Военачальник крепче ухватился за рукоять Своего меча. — Столько наших воинов погибло тогда, на ледяной равнине... Невозможно забыть эту бойню... Теперь предстоит встретиться с Ним снова ради защиты Нашей земли. — Затих и отпустил оружие.

Ветер усиливался, дул в спину Такео, гоня тёмные облака далеко на север. Лес снова привлёк внимание юноши.

Невольно вспомнилось недавнее унижение: поединок с наставником, страх окружающих зрителей... Позорное поведение, которое могло привести к...

И внезапно нахлынуло странное ощущение: внутренний огонь, начавший медленно разгораться внутри, заполняя тело энергией, сосредоточенной в груди. Голова тихо звякнула, отзываясь неясным зовущим эхом.

— Ваши волосы могут развязаться, господин. — Заметил оживлённо Такео, наблюдая за слабо завязанными волосами командира.

(Канто — регион, столица которого Токио)

...

Во дворе собственного дома медитативно сидел мужчина в белом кимоно и соломенной шляпе. Перед Ним были сложены ножны, а руки лежали на коленях. Его губы приоткрывались безмолвно, формируя будущие строки.

Никто и ничто не смело вмешиваться, чтобы остановить этот поток. Шум ветра и щебетание птиц стали расслабляющей мелодией на фоне.

С последними собранными мыслями Он бормочет Себе под нос:

«Мир коснулся кровавой земли.

Хмурые тучи развеялись.

Тишина на мгновения.»

Во тьме закрытых очей всплыло представление: последний воин в поле, оставшиеся в живых после кровопролитного боя, делает тибури и убирает клинок в ножны. Кровавая земля под ногами, и Он садится, чтобы взять в руку немного земли, впитавшей оттенок неба во время заката. Лицо едва сморщилось от воспоминания запаха крови.

(Тибури — ритуал очищения клинка встряхиванием)

Из лап фантазий Его вырывает ржание лошади, а затем звук приближающихся шагов.

— Наконец-то Я Вас нашла, Такэши Судзуки. — Микири плавно замедлилась и остановилась, села рядом, при этом держа дистанцию.

— Доброго дня, Госпожа Ватанабэ. — Поднял голову, не обращая взгляда на Неё. — Чем Я могу помочь?

— Такео может пересдать экзамен? — Спросила Микири. Спокойный голос отдалённо веял беспокойством.

— Ваш сын вёл Себя в бою скованно, Он сделал несколько ошибок, которые могли привести Его к смерти гораздо раньше. Невнимательность и ненависть Сэдзо помешали Ему быстро завершить бой. Поэтому Он проиграл Своему ученику. — Рассуждал сенсей, положив руку на подбородок.

— Давайте ближе к делу. — Прямо сказала старшая Ватанабэ, сдерживая напряжение рук, сжимавших штанину хакама.

Судзуки опустил голову и посмотрел на нежные руки Госпожи.

— Не нервничайте, у Нас ещё много времени. — Спокойно говорил Он, после чего взглянул Ей в глаза. — Как там Такео? Его рана зажила?

— Такео почти восстановился... Только Ему неймётся, рвётся покинуть дом. — Тяжко вздохнула Микири, напрягаясь в плечах. — У Меня нет времени на разговоры, каждая секунда дорога.

Оба просидели в короткой тишине, ветер стал усиливаться, а птицы вовсе замолкли и не появлялись в небе.

— Вот что, Госпожа Ватанабэ. Пересдачу назначу в конце недели, чтобы точно Он восстановился. Вам что-нибудь нужно для экзамена?

(Хакама — традиционные японские длинные широкие штаны в складку)

...

— Хм? — Промычал военачальник, рукой дотронулся до пучка. — Надо завязать туже. — Опустил немного голову и начал развязывать узелок, сконцентрировавшись на несложной задаче, прикрыв глаза.

Внимание Такео привлекли ножны, закреплённые в горизонтальном положении на поясе Дзюньити. Резкими и судорожными движениями пальцев Он лишил Его оружия и бросился прочь в чащу леса.

Канэмару только успел собрать волосы и открыть глаза, как молодой человек уже завладел саей. Поймать младшего Ватанабэ не получилось, лишь ухватил пустоту воздуха.

— А ну стоять! — Строго и громко сказал командир, сделав шаг вперёд, но следовать за Ним дальше не стал. — Вот гад. — Пробурчал Себе, смотря на удаляющуюся фигуру молодого человека.

...

Такео углубился в лес и замедлил шаги. Тяжело дыша через нос, глазами осматривался вокруг. Место было тихое, не слышалось ни одного звука, кроме неровного дыхания и шагов Самого парня.

— Ты пришёл на верную смерть! — Гневно воскликнул голос Сэдзо, заставляя Ватанабэ вздрогнуть и остановиться. — Ты уже очернил Себя! Никогда в жизни не исправишься. Жалкая попытка!

— Мой меч — инструмент чести и воскрешения имени! — Съязвил младший, оголив лезвие и направив Его в сторону.

— Чужим мечом кровь прольёшь? Убьёшь всех, не восстановив ни имени, ни чести!

Опустив руку, Он переводит взгляд на Них и ужасается: лезвие катаны багряное, с которого капает кровь, а руки испачканы Ею не меньше. Перед ногами лежит труп ребёнка, Его глаза выколоты, щёки продырявлены. Тело обезображено порезами, колотыми ранениями; всевозможные органы снаружи, а вокруг — куски рёбер.

Пришедшее осознание заставляет от испуга вскрикнуть и отшатнуться назад, Он спотыкается о корень и падает на землю, приземляясь пятой точкой.

— Твои руки, Твоё тело, Твой разум и не такое творят! Демон! — Параллельно доносится эхом голос учителя. Он звучал весело, будто бы раскрытие правды — не только для Такео, но и для всего мира и иных миров. — Оглянись лучше и посмотри, что Ты наделал!

Глаза, как заколдованные, переводятся на случайное дерево: к Нему деревянными кольями прибит старик. Из живота, рта и лба торчали острые концы палок.

Взгляд парня хочет увестись куда подальше от душераздирающих видов, но куда бы ни посмотрел — встречает падших асигару, самураев клана Ватанабэ и других воинов с неизвестными Ему обозначениями кланов. Одни сломлены пополам, другим кишками словно перематывали смертельные травмы. У других торчали наружу сломанные кости.

В уши отдаётся стук сердца, дыхание перехватывает от страха и паники, рука ложится на грудь и сжимает ткань тёмно-синего кимоно. До невозможности Он глотал жадно воздух, сжимая сильнее одежду.

...

В попытке успокоиться Такео заметил неподалёку идущего между деревьями фигуру в капюшоне. Незнакомец медленно двигался и скрывался среди растительности, не выше пояса водил рукой рядом с Собой и приближался к Ватанабэ. Чем ближе была фигура, тем больше Он стал слышать голоса. Они жалобно кричали, болезненно стонали, жутко завывали. Голоса принадлежали мужчинам и женщинам разных возрастов, Их хор сливался в симфонию, вызывающую отвращение.

— Что Ты здесь забыл, дитя? — Вопрос этот прозвучал отовсюду, и непонятно, кто конкретно задал. Каждое слово сопровождалось глухими отголосками, каждый раз звучало иначе: то нежно-ласково, словно мать, то агрессивный, первобытный мужской рык, а на фоне будто шептали другие.

Даже не заметил юнец, как на лес опустился неестественный, лёгкий туман. Воздух мгновенно похолодал.

Фигура подошла ещё ближе, и Ватанабэ наконец-таки смог разглядеть образ. Мужчина в алой мантии и тёмном хакама, на полголовы выше Такео. На шее висел кулон с изумрудом. Можно было разглядеть белые волосы, обрамлявшие лицо, которое скрывала маска, закрывавшая нижнюю половину лица — от подбородка до носа. Глаза слегка светились и имели цвет, схожий с изумрудом.

Хотя основное внимание Такео было направлено на чужака, боковым зрением Он замечал тени людей, прячущихся за деревьями или стоящих сбоку от мистической фигуры.

— Т... Ты... Кто? — Выдавил Такео, попятился назад и смог чудом подняться, опираясь на дерево за спиной.

— Мне не имеет смысла представляться. — Грубо и общим гулом звучал голос фигуры. — Уходи отсюда, пока можешь.

...

Нависающая паника и страх не давали сорваться с места, но где-то там, в грудной клетке... Огонёк. Он подпитывался ужасом, не давал окончательно сойти с того пути, который прокладывал сейчас.

— Ты... Не выйдешь из этого леса живым. — Испуганно сорвалось с губ, дрожащая рука взялась крепче за рукоять меча и нацелила оружие в сторону Макуру-Коно. — Я не дам Тебе поубивать больше народа. — Процедил парень, постепенно обретая уверенность в голосе.

Но Макуру-Коно оставался невозмутимым, внимательно изучая Такео Своим взглядом, что сверлил душу.

— Люди из Вашего клана считают Меня угрозой. Всякий считает, что может убить Меня. — Произнёс Он равнодушно, поднимая полуразложившийся труп из-под земли одним жестом руки. — Но никому это ещё не удалось. — Затем Его ладонь сжалась в кулак, и труп начал с треском и влажным звуком превращаться в комок плоти, кишащий червями и насекомыми. — Между глупостью и отвагой тонкая грань, малыш.

— Я восстановлю Свою честь, чего бы Мне это ни стоило. — Такео смог сдвинуться с места, чтобы принять боевую стойку: ноги расставил на ширине плеч, чуть согнул Их в коленях. Руки перед Собой на уровне груди.

— Твоя душа требует возвышения, но на деле Ты — Тень. — Вместе со словами поднял руку до уровня головы и плавным движением опустил, почти расслабив. Словно играл со спокойствием.

Ватанабэ закинул оружие за спину и сделал резкий выпад в сторону Макуру-Коно. Меч рассёк воздух, но враг увернулся быстрее, чем тот успел нанести удар.

— Недурно, но слабо. — Заметил заклинатель. Вокруг Него отчётливо замелькали души, горевшие белым пламенем и имевшие разные оттенки цветов. Особенно ярко выделялись зелёные и светло-фиолетовые.

Отступив немного назад, Он повелительным жестом отправил Своих приспешников в сторону противника.

Ватанабэ, не теряя ни мгновения, рывком разорвал дистанцию, уклоняясь от нападений бесплотных существ. Симфония голосов загудела вновь, приобретя зловещий, издевательски-протяжный тон.

Подбежав вплотную к Макуру-Коно, Он попытался атаковать снизу, целясь в голень врага. Тот легко уклонился, сделав прыжок в сторону. Следующим ударом сверху вниз Он нацелился поразить горло.

— Для блудной юной души Ты хорошо двигаешься. — Спокойным, низким тоном подметил один из голосов, избегая дальнейших серий выпадов, которые повторялись снова и снова, словно заело. — Ты предвестник хаоса воплоти.

Речь только подогревала пыл в сердце, но движения становились всё более скованными.

— Смирись с поражением. Покинь место, пока можешь. — Теперь уже послышался из неоткуда нежный, осторожный голос девушки. — Тебя здесь слава не ждёт.

Парень тяжело дышал, продолжая следить взглядом за владельцем душ, который не предпринимал попыток приблизиться.

Внезапно сердце Такео охватило леденящее чувство холода, Он схватился рукой за грудь и опустился на колено. По всему телу пробежали волны морозящего ужаса, в глазах начало темнеть. Через тело молодого воина стали проходить призрачные тени, чья незнакомая сила вынуждала Его принять позу покорности. Сопротивляясь чужой воле изо всех сил, ледяными пальцами Он судорожно ухватился за рукоять Своего клинка, намеренно поворачивая остриё против самого Себя.

— В чём дело? В глазах мрак? — Среди всех голосов послышался спокойный баритон Макуру-Коно. — Ты властен над Собой? Ты готов отдать судьбу мёртвым? — Он подходил теперь всё ближе и ближе, пока не взял юношу за волосы и не поднял Его глаза на Себя. — Я даю Тебе последний шанс уйти. Не Мне решать, сколько Твоё существование продлится.

Маг встретился лишь с холодным взглядом Такео. Затем отпустил Его голову и сделал шаг в сторону. Рука мгновенно сжалась в кулак, и, сопровождая этот жест, Он прижался ладонью к Своему сердцу.

Из тела Ватанабэ медленно вытягивались духи, постепенно скапливаясь внутри хозяина. Парень очнулся, словно просыпаясь от глубокого сна, глубоко вдохнул и тут же отбросил оружие прочь.

— Ты мог встретиться с более опасным анамантом. Тебе повезло, коль судьба улыбнулась. — Владелец душ сложил руки на груди и равнодушно наблюдал за тем, как молодой человек, шатаясь, чуть ли не падая обратно, поднялся на ноги.

— Зачем... Почему Ты... Не убил Меня? — Сипло спросил младший, чуть согнувшись и держась за колени. Перед этим опустился, чтобы поднять с земли катану.

— Не Моё дело решать судьбы людей за Них Самих. — Повторил иными словами анамант.

Со временем лес затих, и ужасающие видения, преследовавшие Такео, начали растворяться. Лишь тонкий туман повис вокруг.

Оставив юноше последнее холодное прощальное прикосновение взгляда, Макуру-Коно развернулся и двинулся в неопределённом направлении.

Но внезапно Такео совершил отчаянный бросок, вонзив меч прямо в спину неприятелю. Но фигура анаманта даже не дрогнула, хотя из глубокой раны сочилась густая тёмно-красная кровь.

— Никак не научишься, значит. — Таким же ровным голосом произнёс зеленоглазый, сжимая лезвие правой рукой, а левую поднимая перед лицом. Из-под ладони зазвучал мощный треск энергии, и световая энергия стала растекаться ярким зелёным свечением. Мгновение спустя яркая вспышка разорвала пространство мощным взрывом, распространяя энергию концентрическим кругом. Эта концентрическая волна состояла из впитанных душ падших врагов и стремительно разгоняла любую силу сопротивления.

Удар оказался настолько сильным, что буквально отбросил Такео далеко в сторону, заставив Его кувыркнуться несколько раз, пока Он не врезался спиной в ближайшее дерево. От удара практически лишившись сил, парню стоило огромных усилий сохранить сознание.

Он тщетно пытался подняться, испытывая страшную слабость и болезненные ощущения по всему телу. Боль становилась единственным признаком жизни, когда Сам мир казался потерянным.

— Ты остался в живых? Воистину предвестник хаоса. — Заговорщическим тоном проговорил...

Странник замолчал и, сидя вместе с Путником у камина, закинул ноги на столик, заложив руки за голову.

— И почему Они любят лезть к Смерти, даже когда Им дают шанс исправиться? Не знаешь? — Странник был расслаблен, при том, что в Его доме находился малознакомый человек. — Люди, в погоне за лучшим, плюют Ей в лицо, не думая ни о чём другом, кроме цели. — После усмехается, и улыбка вновь засияла. — Герой, возомнивший Себя пупом Земли, решил вновь показать характер. Обожаю такие выступления. — Встав с места, Он отходит в сторону, чтобы взять с полки книгу. Садится обратно. — И нет, не потому что история будет без подобного скучной или неинтересной... Я не собираюсь греметь ключами перед лицом, чтобы обратили внимание.

— Молодой воин проиграл сражение? Но Он ведь избавил клан от страха, избавил Их от существа, способного жестом руки уничтожать армии. Создал на ровной поверхности трещины и возвышенности, что заставят приспособиться или утонуть в пучине, или даже скоропостижно покончить с жизнями других. — Странник замолкает и начинает неистово смеяться. — Эгоистичный герой...

...

Солнечный день раскинулся на лесной возвышенности. Лесные массивы укрывали от посторонних глаз каждого, кто оказывался здесь. Старые деревья, словно стражи, прятали путников в Своих корнях, а крутые склоны вели в овраги или тёмные бездны. Прозрачная и чистая горная река с бурным течением билась о гладкие камни на поверхности.

Одна высокая точка вела к другой через не слишком широкий деревянный мост. Под Ним также текла вода, с высоты даже дна не было видно.

Вторая точка после этого места вела тропинкой с перепутьем, одна из которых уходила куда-то в неизвестность, скрываясь среди зелени. Там можно было услышать фырканье лисиц.

Эта неизвестная дорога приводила к небольшому, но просторному месту, где располагался каменный алтарь Будды. Позади алтаря находился деревянный буддийский храм, окружённый скалами, широкими лесами, а близлежащие территории поросли бамбуком. Здание выглядело старым, но не лишилось ухоженности.

Каменная лестничная площадка вела к зданию с верандой вокруг. Его стены были увешаны свитками с различными символами.

Мия — девушка примерно лет двадцати, с тёмными волосами до плеч, собранными в пучок с помощью шпильки. Её телосложение отличалось тем, что бёдра были шире груди. Рост Мии составлял 170 сантиметров. Она была одета в ярко-красное кимоно с узорами сакуры, на ногах у Неё белые таби, а обувь — дзори. Глаза у девушки словно омут. От солнца Её защищал хигаси.

(Таби — традиционные японские носки до лодыжек с отделённым большим пальцем; Дзори — традиционные японские плоские сандалии без каблука; Хигаси — традиционный японский винтажный зонт из рисовой бумаги)

Девушка по иной тропинке шла спокойным шагом, прогуливаясь по окрестностям. Она пришла к храму, поднялась по лестнице и прошла в Него.

Внутри сразу ощущался ненавязчивый, приятный запах благовоний от нескольких тихо дымящихся курильниц, расставленных вдоль стен. Сразу у входа, в углу, находилась небольшая статуя Будды с чашей для подношений, а перед Ней — небольшой молитвенный коврик.

Центральное помещение было не слишком большим и не имело высокого потолка. В конце помещения, по краям передней стены, располагались два проёма. Левый вёл к межстенной лестнице, а правый — в мастерскую, откуда можно было попасть на задний двор.

Мия сбавила шаг, закрыла зонтик и пошла на второй этаж.

...

Мутными красками виделся маленький сад с прудом и мостиком. Вокруг ни души. Лепестки сакуры плавно падали, а ветер тихонько насвистывал меланхоличную мелодию вечернего дня. Мир казался настолько огромным для маленького мальчика, что заставлял Его бояться умиротворённой атмосферы места. Однако теми же мутными цветами чувствовалось тонкое, заботливое прикосновение. Прикосновение матери, держащей чадо за руку и проводящей Его по окрестностям невидимых красот.

Взгляд сразу бросался на путницу с Ним: Она так же размыта, но Её лицо словно окунули в самую чёрную краску, чтобы и без всякой слепоты не видеть главного. Но под этой тьмой видел на правой щеке родинку и любящую улыбку. Лучезарные волосы контрастировали с этой чернотой.

Такео чувствовал Себя во мраке, лишь неясное тепло давало понять, что Он не в пустоте. Мягкое прикосновение к груди заставило закрытые глаза затрепетать и, наконец, Его солнечные глаза приоткрылись. Видеть свет оказалось практически непосильной задачей, отчего рука инстинктивно потянулась закрыть лучи солнца. Быстро привыкнув, Он раздвинул пальцы.

— Эй... — Мутно послышался громче шёпота женский оклик.

Сбоку сидела темноволосая девушка со спокойными чертами лица, взор устремился сразу на тёмно-зелёный омут.

— Ты наконец проснулся. — Добавила Она, убрав руку от Такео.

Юноша попытался приподняться, опираясь на локти. Боль уже не так сильно мучила Его, но бессилие всё ещё мешало сразу сесть на кровать. Протерев глаза рукой, Он внимательно осмотрел Своё окружение, насколько это было возможно.

Это была небольшая жилая комнатушка, рассчитанная на несколько человек. Мебель состояла из минимально необходимых предметов: низкие кровати, небольшие столы для занятий и письма, полки для книг и рукописей.

— Где Я? — Спросил Такео низким, хриплым голосом, схватившись за затылок от пронзительной боли.

— Вы в храме Бога изобилия. — Ответила девушка. — Редко кто оказывается в этом месте, пришлось срочно освободить место.

— Скорее, храм непомерных бед. — Сухо пробормотал юноша, отведя взгляд в сторону. Затем Он посмотрел на зеленоглазую девушку и повысил голос до обычного разговорного. — Как Я здесь оказался?

— Мастер Ёсиро принёс Вас на руках в храм и велел положить на Его кровать. Вы были в очень плохом состоянии. — Сложив руки на коленях, Она смягчилась, описывая Его тогдашнее состояние.

Слова ударили Такео под дых, и Он свёл брови к переносице. Сев в позу лотоса и положив руку на колено, парень слегка наклонился к ней.

— Я Сам прекрасно справлялся, почему Вы вмешались? — Выпалил Он, склонив голову набок. — Я, Я пошёл в бой и показал, что не нужно ждать! — В этот момент Он несколько раз похлопал Себя по груди другой рукой, словно подчёркивая Свою храбрость. — Воин встанет, как бы Ему ни было больно!

Хотел продолжить Свой пламенный монолог, но даже воздуха не хватало, мысли путались, и Он сделал паузу.

Темноволосая девушка спокойно продолжила:

— У Вас были многочисленные переломы рёбер, таза и позвоночника. Сломаны кости кистей и пальцев... — С терпеливым спокойствием начала Она. — Вывихи суставов, растяжение мышц и сухожилий. Повреждение внутренних органов и внутреннее кровотечение. Никто бы с такими травмами не смог выжить.

Парня поставили на место. Он прикрыл глаза и максимально нахмурил брови, хотя те едва заметно дёргались. Неосознанно Он сильно прикусил внутреннюю поверхность губы.

— Вы знаете, скольким Я жертвовал?! — Голос Такео поднялся и стал выше, взгляд снова устремился на Неё. — Из-за Вас Он ушёл с битвы живым!

Он резко поднялся с места, и Его настигла острая, пронизывающая боль, которая распространилась по всему телу. Рефлекторно Он начал сдержанно ойкать и опускаться обратно на кровать. Девушка подхватила Его и помогла сесть.

— Я не позволю Ему просто так уйти. — Продолжил Такео, кряхтя и стараясь сохранить самообладание. — Всё, что Я делал, было ради этого момента!

Его дыхание участилось, а боль становилась всё более ощутимой. Он схватился за грудь, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами и физическими ощущениями.

— Любой человек не может жить с такими травмами и кровопотерями. Я не знаю, как Мастер смог вылечить Тебя. — Рука Мии потянулась и легла на плечо парня. — Благодари Всевышних, что Тебя нашли. Благодари за то, что смогли помочь даже в таком тяжёлом состоянии. — Она убрала руку, будто погладила Его.

Этот жест сгладил напряжение кипящего юноши. Тот лишь воздержался от слов, и это отразилось болью и пустотой в голове и в груди.

Спустя затянувшуюся тишину послышался тяжёлый вздох от Такео.

— Сколько я уже в этом храме?

— Третья неделя пребывания идёт. — Она разгладила рукой складки на кимоно, временно переведя взгляд на Его одежду. — Поговорите с...

Договорить девушка не успела, как раздвинулась фусума, и в помещение вошёл Он:

— Ёсиро Ёсикава. И Вы узнаете всё, что душа пожелает.

Ёсиро — мужчина неопределённого возраста с подтянутым телосложением. Его образ словно переходил из крайности в крайность: то человек в самом расцвете сил, то зрелый мудрец. По Своей природе Он был альбиносом с тусклыми, салатовыми глазами. Рост составлял 182 сантиметра. Он был одет в белый дзюбан, тёмное хакама и таби.

(Дзюбан — японская нижняя рубаха под кимоно)

— Вы Нас подслушивали? — Такео осуждающе посмотрел на Ёсикаву. Сам Он прислушивался к почти беззвучным шёпотам вокруг.

— У стен есть уши. Невозможно было не услышать Ваши разговоры. — Мужчина подошёл к Такео и присел на корточки. Он внимательно осмотрел Его с головы до ног. — Лечение идёт на пользу, не переборщил... Кхм. Мия-сан, Вы давали Ему что-нибудь, пока Он был без сознания? — Спросил Он, повернувшись к Ней.

— Я только успела провести осмотр, как Он проснулся. — Ответила Мия, встретившись взглядом с Ёсиро. — Вы не видели Ясуо? Мне нужно проверить, как Он Себя чувствует.

Ёсикава низко и протяжно промычал, отводя взгляд в сторону случайного столика, а затем снова посмотрел на девушку:

— Ясуо-сан должен быть на горячих источниках. Там, где Мы обычно бываем.

— Поняла. Тогда Я Вас оставляю. Молодой человек хотел поговорить с глазу на глаз.

(«-сан» — вежливый и нейтральный суффикс)

Оба проводили Её взглядом, а затем Их глаза встретились.

— Зачем Вы забрали Меня? Могли бы просто оставить там, Я бы справился. — Юноша был озадачен, сколько бы ни думал.

— Как? Как Вы оказались на том месте? — Последние слова прозвучали обличительно, с обвинительным тоном, навевая шёпот гнева.

С каждым вопросом, звучащим то из уст Такео, то в Его голове, Он всё отчётливее слышал голоса. Атмосфера в комнате становилась всё более гнетущей. Комната приобрела оттенки дискомфорта, стены словно стали капканом, медленно захватывающим добычу.

— Я вовремя оказался рядом, когда Ты был на грани смерти. — Ёсиро оставался невозмутимым перед всеми эмоциями юноши. — Тебя отбросило с такой силой, что любого другого ждала бы скорая кончина.

Ватанабэ свёл густые брови к переносице. Для Него это был лишь отдалённый ответ или даже пустой звук.

— Да что Вы знаете об этом бое? — Спросил Он с наездом.

Ничего не говоря, Ёсиро встал с корточек и подошёл к ближайшему предмету, откуда взял катану. Парню было трудно определить Её принадлежность. Когда Мастер вновь оказался перед Такео, Он показал меч вблизи.

Цука-ито из красного хлопка с золотистым мэнуки и круглой цубой, на которой изображены драконы. Ближе к основанию лезвия, с обеих сторон, была надпись, которая стёрлась. Металл меча имел желтоватый оттенок.

(Цука-ито — шнур для оплётки рукояти (цука); Мэнуки — декоративный элемент под оплёткой рукояти японского меча; Цуба — круглая или овальная металлическая пластина на рукояти, защищающая кисть руки от удара)

Оружие заставило Такео впасть в ступор. Взгляд Его не слушался, словно находился под чарами. На затылок давило неясное чувство, а в животе всё сжалось, скрутилось, от боли Он едва мог двигаться.

— Откуда... — Не получилось договорить у Него из-за каши, творящейся в голове. Меч мог улететь дальше самого юнца, сломаться или что-то ещё хуже... А тут, в руках загадочного человека, Он был как новенький, только что из кузницы.

— Чужое, если берёшь, нужно беречь как Своё. — Спокойно проговорил Ёсиро со странной для Такео манерой мудрецов.

Нечто большее знал этот мужчина... «Откуда Ему знать о мече командира? Что Он скрывает от Меня?» С различными теориями мозг уже кипел, ответов минимум, а разъедающих чувств внутри хоть отбавляй.

С глубоким вздохом, что пытался избавить от сильной муки в сердце, Такео взял у Ёсикавы меч и крепко сжал рукоять. Поверить Себе не мог, что это реальность, а потому едва ущипнул за Своё плечо. Причинение подобным образом вреда отдавалось крайне слабо, притом ненарочная боль была всепоглощающей, и тела даже не почувствовал. После рядом с Собой положил оружие.

— Твоя душа неукротима, мечется. — Слабо ткнул альбинос пальцем в грудь юноши. — Глубоко внутри — тьма, которая была размером с рисовое зерно до Твоей дуэли с анамантом.

— Кто такой анамант? — Тихо спросил Такео из любопытства. Другие сказанные слова не так сильно задели, обида затмилась пока поверхностным интересом.

— Анамант — посредник между Мирами, между Жизнью и Смертью. Немногие из Их являются таковыми, а многие — рабовладельцы тех, кто пытался избежать Смерти и Кары Поднебесной. — Ёсиро говорил чуть ниже разговорного тона, акцентируя внимание на «Жизни», «Смерти», «Каре» и «Поднебесной». Его Аура — тихое течение реки с драгоценными минералами глубоко на дне.

Принимая поток неизведанной, сырой информации для Такео, Он задал сразу вопрос, не перебив:

— Что делает анамант на Земле?

— Собирает души, которые не ушли на покой. — Немного погодя, Ёсикава чуть повышает голос и спрашивает: — Не откажешься от чашки чая?

— Я бы ещё не отказался от водных процедур. — Юноша осторожно потянулся и, кряхтя, протяжно зевнул.

Мужчина понимающе кивнул, глядя прямо в душу Такео. После протягивает Ему руку.

— Иногда даже в собственном доме не найдёшь уединения и покоя.

Но брюнет, собрав все силы, поднялся с кровати и только сейчас взглянул на Себя. Из одежды на Нём была лишь тёмная хакама. Его торс и локти были змеевидно забинтованы, и даже внизу Он ощущал бинты в паховой области. Голеностопные суставы были перевязаны восьмёркой, а кисти рук — крестообразно.

— Что?.. — Повис вопрос у Ватанабэ.

— Вижу, лечение и Твоя регенерация быстро подняли на ноги... Хаос невозможно укротить. — Неизвестно к Кому обратился Ёсикава, вновь внимательно осмотрев Его со стороны. — В мастерской Я дам Тебе чистую одежду и полотенце. — Альбинос, не спеша, пошёл до рабочей комнаты.

Слова о Хаосе отразились в душе парня эффектом мозаики, словно Он слышал от одной личности подобные мысли. Но вместо вопросов Он решил пока молча пойти за Ним.

Главное помещение храма было просторным, но из-за отсутствия интерьера ощущались пустота и тоска. Было видно, что реставрация Священного Места не проводилась давно.

Войдя в Мастерскую, Ёсиро отошёл в подсобное помещение справа у входа. Пока тот искал вещи, Такео оглядел комнату.

Мастерская в храме представляла Собой скромное помещение, расположенное в задней части храма. Оно было отделено от основного зала раздвижной дверью, украшенной тонкой росписью.

Слева, в дальнем конце помещения, стоял рабочий стол из тёмного дерева, покрытый тонкой тканью, а вокруг — невысокие полки с инструментами: резцами, кистями, молоточками и полировальными камнями.

Через открытые сёдзи проникал мягкий свет, создавая уютную атмосферу. Пол был покрыт тщательно отполированными досками, которые отражали свет и придавали помещению дополнительное сияние.

Воздух наполнял аромат благовоний, смешивающихся с запахом свежей древесины и красок.

(Сёдзи — полупрозрачные перегородки на каркасе из специальной бумаги. В отличие от Фусумы, Сёдзи могут быть как раздвижными, так и стационарными)

— Вот Твоё полотенце и кимоно. — Ёсиро вышел из комнатушки, держа в руках полотенце сапфирового цвета с узором морских волн и кимоно Такео.

Младший вслепую взял у старшего вещи и закинул Их на плечо. Мужчина жестом указал на улицу:

— Я провожу Тебя до горячих вод. — Он вместе с Ним вышел на задний двор. С этой стороны на веранде стоял небольшой столик с чайным подносом, а по обе стороны — потёртые серые подушки.

Задний двор ничем особенным не примечателен и занимал небольшую площадь. Земля ровная, покрыта низкой травой, а дальше начиналась дорога из деревянных платформ, ведущая в бамбуковый лес, куда Они и направились.

Идя через лес, вдали слышалась мелодия флейты. Она звучала спокойно, при этом со сдержанной трагичностью. Некоторые ноты растягивались или резко переходили из одной в другую.

Прошли считанные минуты, и Такео вместе с проводником вошли на территорию ротэнбуро. Посреди бамбуковой рощи и цветущих кустарников раскинулся просторный участок с естественным углублением в земле, высеченным в скале и наполненным горячей минеральной водой.

Поверхность была укрыта мягким паром, который поднимался ввысь, смешиваясь с ароматом целебных трав, растущих вдоль берегов этого природного бассейна. Вразноброс у берега были сделаны бамбуковые поддоны, покрытые тканью.

(Ротэнбуро — открытые на свежем воздухе горячие источники с видом на различные пейзажи)

На одной из таких платформ сидела сутулая, сгорбившаяся фигура, которая тонкими, как веточки, пальцами перебирала ноты на флейте. Рядом с Ней стояла Мия.

Ясуо — 74-летний босоногий мужчина худощавого телосложения с бледной кожей, немного ниже Такео. Его волосы тёмно-серые и растрёпанные, словно птицы наспех свили гнездо в Его шевелюре. Глаза Его были мутными, а внешний вид говорил о постепенном угасании. Он был одет в грязно-оранжевое кимоно.

— Ваша мелодия звучит фальшивее обычного. Вы до сих пор не можете отпустить? — Спокойно и мягко спросила девушка, сложив руки перед Собой.

— Это место... Помогает освежиться. Но Я каждый раз вижу Её рядом с Собой, перед Собой. — Хрипло и сдавленно проговорил Ясуо, делая паузы в словах, когда пытался подобрать очередные звуки инструмента.

Его пальцы продолжали медленно перебирать отверстия флейты, словно пытаясь выразить всю глубину Его чувств и воспоминаний.

Ватанабэ и Ёсикава подошли к Ним, и первый разговор начал альбинос:

— Доброе утро, Ясуо-сан. Сегодня Вашу мглу развеять куда сложнее.

Дудец перестал играть мелодию и отложил в сторону флейту. Он как смог выпрямился и осторожно повернулся боком к Ёсиро.

— Да... Да. — Понимающе сказал старик громче шёпота, утвердительно кивая головой. Глаза сначала перевелись на мужчину, а затем на юношу. — Это тот самый мальчик, которого Вы подобрали, Ёсикава-сама? — Костлявым пальцем указал на мгновение на Такео.

— Он самый. — Ответил Мастер, а после добавил: — Юноша желает расслабиться здесь, успокоить Свою душу и собрать Себя воедино. Наедине.

— Я Такео! — Недовольно гаркнул младший.

— Спокойно. — Голос мужчины звучал равносильно сказанному. — Мия-сан, приготовьте гостю чай.

— Тогда... Мне лучше пойти. Чтобы не отвлекать. — Добавил Ясуо в Их разговор. С помощью Мии Он вытащил ноги из воды и поднялся с места.

— У Вас ноги больные, не напрягайтесь. — Осторожно сказала Мия, немного наклонившись, чтобы увидеть Его лицо.

— А-а-ах, — вздохнул спокойно и рассеянно старик, улыбнувшись и едва заметно махнув рукой, словно подчёркивая незначительность проблем, — пустяки. Мне-то что?

— Я принесу чай Такео, когда будет готов, Ёсикава-сама. — Произнесла темноволосая и, развернувшись, пошла вместе с Ясуо до храма, поддерживая Его под руку.

— Вы можете Меня оставить одного? — Спросил парень вполголоса, когда Они скрылись в бамбуковой роще.

— Моё присутствие будет лишним, Оно и сейчас напрягает Тебя. — Ёсиро так же понизил голос. — И пусть ум и сердце найдут путь во тьме к свету.

Его слова эхом отозвались в ушах и голове Такео, отдаваясь звенящим отзвуком.

Несколько секунд Он переваривал услышанное и оглянулся... Никого.

Шёпот незнакомых голосов исчез так же внезапно, как и таинственный мужчина. Глаза юноши невольно расширились, а тело напряглось, как пружина, готовая вот-вот распрямиться.

Но постепенно напряжение спадало. Ватанабэ только сейчас начал замечать тихий оазис, благоговейные ароматы этого места и открывающиеся виды.

Осмотрев Своё тело, Он сложил чистые вещи на платформу, а затем принялся развязывать бинты на запястьях и локтях.

— До сих пор не чувствую Себя... — пробормотал юноша, разминая руки. Затем Он снял бинты с торса, спустил штаны и вскоре освободился от всех повязок.

Тяжёлыми шагами брюнет подошёл ближе к берегу и плавно опустился на платформу, пока не погрузился в воду по плечи, после чего сел на дно.

Тело окутало теплом, и температура почти перестала ощущаться. Он словно растворялся в моменте покоя. Глаза закрылись.

«Мама... Она будет гордиться мной. Даже дедушка.» — Сладкая мысль пронеслась в голове, и на лице появилась улыбка. — «Все поймут, что я наследник клана.»

Фантазия разыграла сцену, как Он становится сёгуном, настоящей Легендой и Вождём Своего клана, который ведёт государство к процветанию, защищая Его интересы и устанавливая справедливость. Эти видения, хоть и были туманными, наполняли Его уверенностью и силой.

Ещё не успел погрузиться глубже в Себя, как внезапно почувствовал боль в грудной клетке, которая быстро переросла в царапанье в горле. Затем начался резкий приступ кашля. Ватанабэ прикрыл рот рукой, пытаясь выкашлять то, что застряло внутри.

Приступ сопровождался сильной головной болью и мучительной попыткой вдохнуть хоть немного воздуха. Казалось, что Его внутренние органы вот-вот разорвутся... Наконец, приступ начал отпускать.

Инстинктивно Он посмотрел на Свою ладонь. Среди слюны и слизи виднелись чёрные точки, похожие на хлопья, размером с рисовое зёрнышко. Ватанабэ с удивлением рассматривал эту странную субстанцию...

— Почему могущественные существа спасают предвестника Хаоса? — Риторический вопрос прозвучал из уст Странника. — Такие, как Они, тоже боятся непостоянства. Все хотят, чтобы всё шло по плану, как написано в легендах и сказаниях. — Продолжая речь, молодой человек размахивал кистью руки, в которой была зажата книга. — Зачем новый, никому неведомый Хаос, когда есть тот, Кто написан на бумаге? Тот, чьё имя знают все барды и чью форму предсказали звёзды? Предсказуемый, управляемый... Удобный. И ведь это Божеств и прочих Тварей не касается, пока не придёт Их убийца. А кто будет молиться Им, кто будет бояться, если старый Хаос будет повержен новым, диким, о Котором нет пророчеств? Или когда Хаос явится Им в воплоти.

(Барды — сказители, поэты-певцы)

— Время для героев летит быстро. Несмотря на скуку, стресс, гнев, удовольствие и счастье — оно скоротечно. И вспоминают лишь мгновения из прошлого, если Они зацепили, либо исчезнут так же, как пепел на ветру. — Странник умолк, открыл книгу и начал бегло перебирать страницы. — И как воспользуется верхушка клана исчезновением того, Кто рушил собственной гнилой душой механизмы? — Он нашёл нужную страницу, но тут же закрыл книгу, зажав указательный палец между листами, и посмотрел на Путника. — Их приключения только набирают обороты. Постепенно или резко.

...

Вечерний июль ничем не радовал: с неба лило как из ведра, напряжение во внутренних кругах и в префектурах нарастало, и вот-вот должно было начаться очередное собрание. Назревали вопросы, отложенные ещё со времён последних войн на этой земле.

— Сколько времени прошло — Я не считаю. Столько было вещей, которые теперь стали обыденностью, а немногое забыть не могу. Бессонные дни и ночи, уже больно от Неё, от Бессонницы. Травы не лечат, настойки не помогают, а душу что-то давит, скребёт изнутри. Иногда Мне кажется, будто Я чувствую ту же боль, что и Он. Где бы Он ни был. Фантомная тяжесть в боку, где была Его рана. Словно пуповина, что так и не была обрезана, тянется из Моего чрева в чёрную неизвестность, дёргаясь в такт Его страданиям. — Женская рука выводила строки на бумаге, движения были напряжёнными до боли. С последней написанной строчкой Микири убрала в сторону чернила и, прижав к себе зелёную книжицу, плавно поднялась из-за столика и направилась к выходу. В полумраке коридора разносился тихий шорох Её шагов... Из гостиной доносился голос Тамакацу, который время от времени затихал, уступая место другим голосам.

— Микири! — окликнул Её отец, и дочь остановилась перед входом в гостиную. — Далеко собралась?

— Хочу прогуляться, — ровным голосом ответила Она, хотя Её поза и вид говорили об обратном: ноги уже вместе, руки плавно скрещены, а взгляд выжидающе устремлён на отца.

В помещении находились Тамакацу и люди с Императорского Двора. Посреди тёмного чабудая стояла чабань с большим чайником и керамическими чашками, напоминающими маленькие миски. Рядом с отцом, в сторонке, стоял Масато Мори, наблюдавший за деловой чайной церемонией, но тут же переведший взгляд на Госпожу.

(Чабань — специальная подставка для заваривания чая для традиционных чайных церемоний)

Сёгун оглянулся в сторону окна. Он выглядел расслабленно, несмотря на очередное собрание даймё. Отец поднялся из-за стола и подошёл ближе к дочери, встав в проёме.

— Хорошо, — кивнул мужчина, — только не задерживайся, Ты позже будешь нужна. — Голос Его стал тише, а Сам Он немного наклонился к Ней.

— Я поняла, — сухо отчеканила Микири. Мельком окинув взглядом Ватанабэ-старшего, Она вышла на улицу. У выхода Она взяла чей-то монотонный бангаса и на веранде раскрыла Его.

(Бангаса — тип традиционного японского зонта от дождя, широкий и тяжёлый)

Неспешно спускаясь по ступенькам, девушка отпустила все мысли под напором окружающей среды. Неотложные вопросы не смели возникать в момент наслаждения ливнем.

Позади послышались влажные шлепки, смешавшиеся с шумом дождя. Шаги были быстрые, твёрдые, а потом поутихли. Брюнетка повернула голову вправо и увидела гокэнина. Она остановилась.

— Я могу сопроводить Вас, Ватанабэ-сама? — спросил Мори, сделав лёгкий поклон.

Дочь Сёгуна внутренне замешкалась: в грудной клетке запутывались узелки дискомфорта и усталости от самого присутствия кого-либо. Затем, с почти беззвучным вздохом, девушка едва улыбнулась.

— Пожалуйста, Масато-сан.

Масато, с Её позволения, оказался теперь под зонтом. Их безмолвный путь продолжился.

— Зачем Вы взяли Мой зонт, Ватанабэ-сама? — начал непринуждённый диалог мужчина, хотя голос Его звучал без обычной энергии и приветливости. На Его лице застыли чуждые спокойствие и вдумчивость.

— Было невмоготу идти обратно, — негромко и плавно ответила Ватанабэ-младшая, стараясь уловить ту волну безмятежной беседы, хотя сам диалог казался «немоготой».

— Ах, понимаю, — сквозь зубы усмехнулся Он, — но со Мной такого с детства не бывало.

Оба не спеша вышагивали в ногу, прогуливаясь по Императорскому Саду. Дождь едва ли утихал, изредка принося с собой слабые порывы ветра.

— Почему Вы пошли за Мной? — скромно спросила Она и наконец чуть повернула голову к Нему. В сердце странный нерв затрепетал, а на губы прокралась едва заметная, многозначительная улыбка.

— Тамакацу-сама велел Мне пойти за Вами, Госпожа, — откровенно выразился самурай. В момент краткой паузы Он хотел что-то добавить, однако замолк, словно посчитал это ненужным.

Улыбка Микири исчезла, оставив на лице лишь холод, презрение и нарушенные ожидания.

— Понятно, — ёмко ответила Она на Его слова и повернулась к собеседнику профилем.

Масато, видя перемену в Её настроении, оставил попытки заговорить. Они молча продолжили путь, пока не остановились на мостике через пруд...

— Я могу задать личный вопрос? — Голос Мори звучал мягко, невинно и как-то отстранённо от Его обычной формальности и бойкости. Ватанабэ не двинулась и не подала вида, лишь крепче сжала ручку зонта. — Вы сами не Своя, Госпожа, и... — начал мужчина подводку к сути, выискивая малейший признак перемен в Ней. — Хочу узнать о наболевшем. Вы выглядите растерянной и встревоженной вне церемоний.

— Мне нужно передохнуть, — едва слышно произнесла брюнетка, опустив голову. Затем брови Её сдвинулись, и Она безнадёжно вздохнула. — Что бы Ты делал, когда весь мир сплотился против Твоего ближнего? Когда Ты бессилен перед силой... — Продолжать монолог Она не стала.

Воин Сёгуна слегка наклонился и взялся руками за перила. Ни разу не отвёл от Неё взгляда.

— Если ничего не предпринимать, то будет так, как Тебе неудобно. И... Кто этот «ближний»? Микири?

С ответом Госпожа замешкалась:

— Такео. Мой сын.

— У Тебя есть сын? — с неподдельным удивлением спросил мужчина, повернувшись к Ней. На Его лице читалось полное недоумение. — Ты никогда не рассказывала о Нём. Откуда Он?

Микири промолчала, ещё больше нахмурившись.

— Прости, не хотел огорчать, — сразу извинился Мори, положив руку на грудь. Выдержав паузу, гокэнин продолжил: — Что сделал такого Такео, чтобы люди ополчились против Него?

— Такео — «корень всех бед», — ответила дочь Сёгуна, почти неосознанно передразнивая диагноз отца. — Он... Нарушал кодекс.

— Как Он мог? — Масато всё больше впадал в непонимание, так как картина не складывалась. — Где сейчас Твой сын?

— Если бы Я знала... — сказала Ватанабэ на выдохе. — Дзюньити Канэмару с отрядом ничего не нашёл в лесу. Его никто не видел после того, как Он убежал туда. — Сердце Её тихонько ныло, собирая комок в горле. — Тот взрыв, который упоминали Они... Был мощный, даже Я слышала Его вдали оттуда. — Микири замолчала, чтобы чуть позже добавить: — Но... Я чувствую, что Такео жив. Тут толкает. — Свободной рукой Она пару раз постучала по Своей груди.

— Когда Я бывал на войне, мама и бабушка часто говорили примерно о том же, — поделился молодой человек в попытке обнадёжить. — Возможно, это правда.

Дождь стал слабее, ветер усилился, а Их встреча подходила к концу, когда Они оказались у Замка. Компания Масато слегка сгладила углы тех терзаний, пускай и ненадолго.

— Спасибо, что составили компанию, — Микири сделала лёгкий поклон и вернула Ему бангаса.

Масато же, улыбнувшись, ответил:

— Всё для Вашего благополучия, Микири-сама. — Перед тем как уйти, самурай сделал шаг к Микири и тише обычного сказал: — По правде говоря, было приятно с Вами провести вечер.

И гокэнин ушёл к Господину. С тяжёлым вздохом Госпожа зашла в Замок и направилась в гостиную, где вовсю шли беседы приближённых и членов Императорского двора. Изредка раздавался сдержанный смех.

— А, Микири, — сразу обратил внимание Тамакацу на дочь. Он был настроен благодушно, даже, казалось, весьма любезен. — Проходи-проходи, Ты как раз вовремя. Садись. — И Он сдвинулся, чтобы Она села рядом.

Теперь почти вся семья была в сборе. Ватанабэ-младшая не вникала в ход собрания, уставившись то в одну точку, то в другую, изредка кивая головой в знак согласия отцу, когда Он спрашивал.

Как-то незаметно чай плавно сменился кувшином с нефильтрованным сакэ. Инициатором выступил Сёгун.

(Сакэ — традиционный японский слабоалкогольный напиток, получаемый путём брожения риса)

— Вот знаете, Тамакацу-сама, — начал один из феодалов, будучи не совсем трезвым, но и не пьяным. Это был мужчина лет сорока в тёмно-болотном кимоно с короткими тёмными волосами, собранными в низкий пучок. — Микири-сама — прекрасная женщина, но почему до сих пор не замужем? — С откровением сказал Он и положил руку на грудь в знак восхищения и почтения.

— Доверие нужно заслужить, Ямамото-сан, — ответил Ему Тамакацу. Глава клана не притронулся к алкоголю. — Вы ведь с порога не стали у Меня при Дворе. Мой дед говорил: «На сладкое потянуло? Сладкое заработать надо». — Мужчина примерно повторил голос Своего родственника, понизив тон и добавив свойственную старости хрипотцу и размеренность. Держа в руке чашечку, Он указательным пальцем жестом указал на Него. После тактичной паузы Он продолжил, прищурив глаза: — И Вы не умеете держать язык за зубами, а достоинство — за фундоси.

(Фундоси — традиционные японские набедренные повязки, нижнее бельё)

Некоторые присутствующие посмеялись от проницательного замечания, Госпожа ограничилась мимолётной улыбкой. Иные перешёптывались между Собой.

— Много говорите об услужении, Ватанабэ-сама, — в разговор вступил некто, сидевший напротив Господина. Это был молодой парень лет двадцати в кимоно бурого цвета с белыми узорами лепестков. Больше всего выделялись Его чуть смуглая кожа, волосы, скрывавшие уши, и тонкие губы. — Но чего Вы добились? — Сам Он был более невменяем, чем Ямамото, а потому голос звучал дерзко, и, вдобавок, Он резко дёрнул рукой в сторону, чтобы раскинуть Её, никого не задев. — Только и делаете, что пустословите и не берёте всё в Свои руки!

Неожиданно после комментариев парня гостиная погрузилась в холодную тишину, даже самые весёлые застыли.

Сёгун, в Свою очередь, даже не дрогнул. Усмехнувшись, в глазах Его будто ударился кремень о кресало, а рука лениво крутила чашечку. Низко и кратко прочистив горло, Тамакацу сказал:

— Вот что Я скажу, Мацуда-сан, — взгляд мужчины упёрся в переносицу оппонента. Отец звучал удивительно медитативно. — Для свежего и неопытного землевладельца Вы обладаете слишком острым языком. Вместо того чтобы указывать на конкретные ошибки, Вы предпочитаете делать бессмысленные выпады. Я наслышан, что после смерти Вашего дяди Вам достались земли Мацумото. Он был куда умнее любого из рода Харуто. Говорят, Вы не смогли удержать эти земли в порядке.

— ...Между прочим, Я!.. — Монолог Мацуды прервал Ватанабэ, вновь перехватив инициативу. Он слегка повысил голос, даже не напрягаясь: — Тихо. — Затем, вновь опуская голос, продолжил: — К тому же, Я не могу следить за каждым клочком земли и за каждой душой. Поэтому Вы, и не только Вы, следите за порядком на местах.

Ватанабэ-младшая, несмотря на все Свои последние размолвки с отцом, испытала уважение, ибо давно не была на Его собраниях.

— Подумайте дважды, прежде чем делать заявления, — возможно, Микири добавила самое очевидное, что могло быть. Её тон был низким, бархатным, в отцовской манере, и таким же расслабленным. — Мне неприятно сидеть с невежами, которые так отзываются обо Мне и о Моём отце.

Постепенно сложилось ощущение, что съезд подошёл к завершению. Никто более не смел открывать рот в присутствии Господина и Госпожи.

— Завтра Мы обсудим вопросы, касающиеся Мацумото, — разрезал наконец тишину Сёгун. — На сегодня Вы свободны. — Он встал из-за чабудая, подошёл к гокэнину и вежливо приказал: — Масато-сан, разместите гостей в комнатах и следите за порядком в Моё отсутствие.

Масато выпрямился, чтобы сделать покорный поклон.

— Как прикажете, Тамакацу-сама. — Мужчина сразу же стал направляющим для феодалов, и те покинули помещение.

Убедившись, что Они окончательно ушли, отец встал рядом с дочерью, которая до сих пор сидела на месте.

— Что Ты планируешь делать? — с несвойственной мягкостью спросил Он, наклонив голову, чтобы увидеть Её лицо.

— Я пойду домой, — девушка осторожно поднялась с места и поправила зелёное кимоно. — Постараюсь найти силы продолжить поиски.

Ватанабэ-старший с тяжестью в груди вздохнул.

— Это не имеет никакого смысла, Микири. — Сложил руки за спиной. — Никто после взрыва не выживает. Никто.

Мать Такео, едва нахмурив брови, с небольшой горечью и прямотой ответила:

— Но Ты же выжил на льду после этого.

Родитель словно не сразу воспринял Её слова, и в воздухе повисла тишина. Его взгляд ушёл куда-то вправо, бровь изогнулась, а глаза поднялись выше. В Них можно было заметить странный проблеск.

— Госпожа Судьба и Удача ни на чьей стороне, — покачал Он головой и, выдержав паузу, перевёл тему: — Мне нужно забрать Свои и Твои бумаги, поэтому пойду с Тобой. — Вопрос в лице дочери заметил сразу, потому тут же добавил: — Мори-сан присмотрит за Замком, как и другие.

Господин, перед началом пути, вышел на веранду. Снаружи дождь значительно ослаб, ветер же, наоборот, крепчал и холодел.

— Холодный ветер приносит дожди, — проговорил задумчиво Сёгун, глядя на небо. — Прогуляемся или предпочтёшь вскачь? — Мирно спросил Он у дочери.

— Думаешь, дождь не усилится, пока мы будем идти? — ответила Она вопросом, чуть волнуясь.

— К тому моменту мы уже придём. Моя чуйка ни разу не подвела, — хмыкнул брюнет, и в голову Ему пришла правдивая шутка: — Мы с Тобой закалённые воины, не растаем.

Микири осторожно подошла к Тамакацу и нежно взяла Его под руку.

— Пошли...

Первое время, в пределах Замка, темы для разговора не поднимались, пока младшая не спросила из интереса:

— Почему Ты не казнил Их? Они покушались на нашу семью, чуть ли не скаля зубы. Ямамото Меня пугал. — Лёгкие мурашки пробежали от мимолётного воспоминания о взглядах даймё, которые то и дело сверлили Её тело. Даже будучи незаинтересованной в тот момент, Она ощущала это прекрасно.

— Мой дедушка и отец говорили Мне, — мужчина свободной рукой поднял указательный палец вверх, — что если тявкают шугливые дворняги, то не нужно дракону тявкать в ответ, ведь Им отроду это неведомо и не нужно. — Он обратил взгляд на Неё. — И какой смысл разбираться в Их ребячестве? Они должны знать, что делают, но Я преподаю уроки, как ни крути.

Девушка какое-то время колебалась, прежде чем заговорить вновь.

— Но, тогда... Почему Ты Такео не даёшь шанс? — Голос Её мгновенно стал осторожным и неуверенным.

Старший, поняв с полуслова, справедливо и прямо задал Ей вопрос:

— Ты взяла ответственность за Него? Я повторяю ещё раз: Такео изначально отбился от рук. Он не понимает правил, не знает и не принимает порядков и авторитетов.

Микири осеклась, а в груди давление словно распространялось волнами и отбивалось от внутренних стенок тела. Тамакацу же вёл монолог чётким голосом:

— Ты за те годы и в тех рамках не смогла исправить и направить отпрыска. Ему после никогда не приходилось нести ответственность и наказывать Себя.

Маленькая перемена настигла беседу. Она стала напряжённой, но не презрительной и не столь ранимой. Отец, чувствуя, что тема улеглась, выдал импровизированный, окончательный вердикт:

— Самурай не будет держаться за лезвие, чтобы сражаться рукоятью с врагом.

— Такео — ещё несозданный меч, который нужно плавить и ковать, — вполголоса и вдумчиво ответила девушка на Его выражение. — Все обжигаются об печь и не сразу получают идеальный меч. — Микири посмотрела в глаза Тамакацу, взгляды сошлись. — И работа кузнеца ещё не закончена.

Ватанабэ-старшего словно ничто не задело, и Он только ждал, чтобы выдать контраргумент:

— Кузнец — обнищавший человек, что делает мечи из различных металлов и шлаков, а температуры печи не хватает даже вскипятить воду.

Дочь Сёгуна уловила волну. Их разговор напомнил Ей соревнование, и отчасти это чувство резонировало в душе.

— Но кузнец должен получать заказы от государства, чтобы делать больше, чем мечи.

— Коваль начинает с малого и постепенно получает признание. Даже металлические пластинки будут иметь больше смысла, чем шлаковое орудие, — в голосе мужчины прослеживалось увлечение, слабая рьяность.

(Коваль — синоним к слову «кузнец»)

Сопернический дух рос в геометрической прогрессии, чуть ли не рвался на свободу, вот только оба крепко держались. Они замолчали и резко остановились, ожидая некую добавку для ясного спора. И энергия борьбы перетекла...

Тамакацу в неожиданный момент выдавил искреннюю улыбку, которая через миг заставила Его прищуриться и показать ровные, почти белые зубы. На таком пике отец сдержанно засмеялся, однако скупость ушла прочь и засияла сердечность.

Микири, в ответ на это, сначала потупилась, но заразительность отца перенялась Ею: сначала тихонько хихикала, а уже после смеялась вместе с Ним.

— Ай да Микири, ай да дочь Моя! — Весело сказал Он, приобнял Её и поцеловал в макушку. — Вся в Меня, вся в отца!

Времяпровождение казалось куда приятнее, нежели игры в серьёзных дядь и тёть. Путь до дома проходил в приятном шелесте ветра и ласковом покалывании мороси, однако ветер с каждой минутой слабел, а небо темнело и темнело от туч, изредка раскатывался гром.

Наконец, спустя столько времени, Тамакацу ступил на территорию Микири. Сам двор был чистым, необширным и крохотным. Отец первым зашёл на задний двор, где располагалось крытое стойло с Сорой.

— Снова здравствуй, Сора, — на полутонах и с теплом сказал мужчина, подойдя ближе к лошади. Он стал гладить рукой Её по голове и серебристой гриве, а животное чуть склонило голову. — Вижу, Тебя в обиду не даёт и не обделяет.

Хозяйка стояла рядом, сложив руки перед Собой, и с мягкой улыбкой наблюдала за картиной.

— Ещё не растеряла навыки езды? — спросил Ватанабэ-старший у младшей, встав в полуоборот.

— С Тобой ничего не потеряешь, — с таким же теплом ответила Она, с ноткой шутливого тона.

Темноглазый от иронии хмыкнул.

— Вот именно. — Ещё немного погладив Сору, Он подошёл к Микири. — Пойдём в дом, нам нужно ещё обговорить кое-что.

— Обговорить что? — задала Она вопрос, но Тамакацу уже направился к дому, а дочь пошла следом.

...

Ночь осторожно и протяжно проходила, многих людей клонило в сон, другие не спали ради спящих. И в спальной комнате сидели двое: отец и дочь. За чабудаем один разбирал скромную стопку бумаг, а вторая разливала чай по чашкам, параллельно делая записи в Свою книжечку.

— Теперь смысла не имеют, — пробормотал себе под нос Сёгун, глядя на безликие бумаги Такео. — Разве что в топку, не более. — Он сложил их пополам и убрал в сторонку, взгляд ненароком ушёл в окно.

На улице царил мрак, снаружи дождь вновь бушевал, да гром гремел сквозь шум воды.

— Микири, — обратился Он к Родной, — всё стихи пишешь?

Она оторвалась от дела и подняла на Него взгляд.

— И не только стихи, но и дневник, и альбом.

— Я давно от Тебя творчества и искусства не видел, — Он убрал ненужные по работе бумаги на другой край столика. — Покажешь?

Девушка задумалась, смотря сквозь преграды. Затем проморгалась и передала Ему в руки раскрытую книжицу.

— Держи.

Мужчина бегло просматривал страницы, пропуская личные записи и перелистывая на предыдущие. За считанные секунды нашёл пару стихов:

«Обжигает холодная воля.

Не пройти незамеченным чувствам.

Железный ударит кулак...»

«Поражения калечат дух.

Покой желанный не дадут.

Продолжаю бороться.»

Он, задумчиво покивав головой, вернул Ей драгоценность обратно.

— Умеешь писать, молодец. — Он, пораскинув, перешёл к сути разговора. — Я думаю, что Твоё время скоро настанет. Настанет время передачи знаний наших предков Тебе.

На лице девушки отразилось любопытство.

— Ты говоришь о техниках Нашего рода? Ты уверен?

— Именно, что «скоро». Раньше Я сомневался, а теперь... — Брюнет положил руку на подбородок и почесал, еле касаясь. — Ты даёшь надежды. Но будь в нашей семье сын, передал бы Ему.

Микири понимающе качнула головой и закрыла записную книгу. Она взяла чашку, вслед за Ней — Тамакацу. Тихонько попивая уже остывший напиток, брюнетка подняла наболевший вопрос:

— Что насчёт указа?

Отец устало потёр глаза пальцами.

— Перо сильнее меча, Микири... Считаешь изгнание казнью? Ты ведь понимаешь, что это меньшее зло из всех других вариантов?

— Изгнание горю не поможет, — почти шёпотом сказала младшая. Его слова будто глубже врезались в сердце, искали что-то в теле. Это вызывало некую боль, как проникновение крупных заноз.

— Оно и не должно помогать горю. Оно должно убить в Нём слабость, заставить взять Себя в руки, — чуть твёрже стал голос Ватанабэ-старшего. — И пусть хотя бы попытается смыть с Себя всё на новой земле, где всего Он добьётся Сам. — Тамакацу налил Себе ещё чая и принялся за осторожное распитие. — Но Ему стоит дать наставления перед дорогой. У вас ещё времени много перед...

В перерыве Сёгун потянулся и размял мышцы, иногда кости приглушённо хрустели.

— Я не запрещаю вам видеться, но имей в виду: так или иначе власть имеет шаткое положение, особенно когда появляется такой, как Такео.

Преемница не стала оправдываться перед Ним, и в это мгновение проскользнуло странное понимание, даже чуждое тогдашней «Я». В сердце стало нечто тяжёлым грузом, непонятно что начало вновь слабо толкать, постепенно усиливая ощущение.

Как только закончился говор, раздался резкий и громкий звук падения предмета на деревянный пол. Оба сразу перевели взгляд в сторону источника шума.

Мужчина бесшумно встал с места и взялся за ножны, которые всегда были привязаны к Его поясу. Тот прислушивался к каждому шелесту в доме, словно готов был услышать мышей или муравьёв извне.

Послышались тихие, босые и мокрые шаги в сторону спальни Микири. С каждой тяжёлой секундой нечто приближалось к комнате, и старший был готов ко всему.

Из тьмы коридора показалась влажная, немного бледная рука, что с силой схватилась за деревянную раму фусумы. Затем, с ещё большими усилиями, из темноты вытянулось тело.

В проёме, чуть сгибаясь пополам, стоял по торс голый, промокший насквозь человек. Он держал голову опущенной, с Его тёмных волос по чуть-чуть капала вода. Если бы Он мог впитать всю влагу, то тогда бы непременно взорвался. Тело Его жутко тряслось, на тусклой коже виднелись следы почти заживших царапин и укусов на руках.

Еле-еле, но наконец Он поднял голову к Ним. Жёлтые очи смотрели устало и расфокусированно в неизвестность.

Они поначалу не признали того, Кто оказался в доме, однако Микири сию же минуту подскочила и взяла Такео за талию. Толчки в сердце теперь перешли в тревогу, разлившуюся по организму. Усталость как рукой сняло при виде сына.

Тамакацу мигом убрал руку от оружия и помог дочери: Он подхватил юнца, осторожно завёл Его глубже в помещение и усадил на матрас, пока Она уходила за полотенцем и одеждой для блудного сына. В тот момент, когда Его рука коснулась мокрой, ледяной кожи внука, по телу Сёгуна пробежала судорога. Это был не холод дождя. Это было ощущение пустоты, бездны, вывернутой наизнанку плоти. Не тело, а оболочка, налитая тяжёлой, не принадлежащей этому миру водой.

Микири вытерла Его от влаги, переодела Такео в Его невзрачное, мрачное кимоно и укрыла одеялом, а потом, после всего, принялась вытирать нервно, но при этом ласково, голову. Ей говорить сейчас было трудно: ком в горле не давал не то что говорить, но и нормально дышать.

Слышался почти беззвучный, неразборчивый шёпот от девушки. Распознать слова было невозможно, хотя тон говорил Сам за Себя: обеспокоенность и материнское недовольство.

Отец сидел напротив Них, сложив руки на колени.

— Корни проросли, — пробурчал под нос Сёгун, — а ростки потянулись к лучам. — Он искоса смотрел на Такео, выискивая нечто большее, новую грань понимания.

...

Безмятежная ночь была на горе, в тех лесах и глубинках ущелий. Небо тёмное, ясное, с горящими вдали точками, собирающими любопытные узоры. Луна, казалось, могла осветить всё так же, как солнце.

Храм Изобилия вновь оказался тихим, многим ненужный, забытый, сокрытый. Ёсиро и Мия стояли на залитой ночью веранде, смотря на Луну.

— Зачем Вы отпустили Такео, Мастер? — негромко спросила целительница, скрестив руки на груди. — Отпускать больных не моё право, но... Ценой чего?

— Любые законы не писаны тем, кто получил перо, лист бумаги и чернила, — ответил альбинос, переведя взгляд на Неё. — Очень скоро придёт мир, но должны прийти большие беды.

…

— Насколько Они далеки от того, что может оказаться за гранью? Прошлые поколения видели это — и последствия были для Них более губительными, чем для будущих. Первопроходцам часто не везёт, но при этом люди из будущего готовы проклясть за то, что «очевидно» уже в Их времени. — Вполголоса рассуждал Странник, не убирая улыбки с лица, Его взгляд опущен в пучину огня камина. — Какое любопытство, страх и ужас испытывали Они… Прелесть! — На придыхании сказал Он с удовольствием. — Люди Сами по Себе не готовы идти против Системы. Как там говорится? — Призадумался молодой человек, перевёл взгляд на путника, и тут же Его осенило: — Ах, да: «Если Ты плюнешь на коллектив, коллектив утрётся, а если Он плюнет на Тебя — Ты утонешь»…

…

— Бомба заложена, а сапёров — нигде не найти. Провод любой перережешь — и взрыв произойдет. Только чего Ты захочешь: мгновенной или отложенной беды? — Заулыбался Странник от какого-то предвкушения и потаённого знания. — Люди ограничены в собственном познании, Путник. Изменить что-то — значит потратить много усилий, а потому решают видеть Свой мир так счастно-фальшиво. — Он открыл книжку и вёл пальцем по тексту, беззвучно читая. — История не ограниченна, Она вечно хранит в тёмных углах все события, но люди только посмотрят на известные случаи. И эта история не ограничена одним кланом и одним сорванцом.

…

Прохладная погода плавно сменялась тёплой, а тучи незаметно пролетали над городом.

Микири той ночью не спалось, всё на сына смотрела с неоднозначными чувствами. В темноте Он казался совсем иным, и Она не посмела прикоснуться к Нему, ощущая в местах предыдущих контактов воздушные, больные иголки.

…

На утро Госпожа провожала Господина до выхода. Остатки или подобие туч затмевали ясное небо и тёплое Солнце, а ветер кое-как заставлял покачиваться волосы.

— Я зайду к Вам с заходом Солнца, — сказал Тамакацу, по традиции держа руки за спиной. — Ты без Меня не скажешь это Такео в лицо.

— Я справлюсь, пап, — Микири держала руки перед Собой, сплетя из Них замок. — Он должен прийти в Себя после всего, что пережил.

— Твой сын не может признать ничью власть, кроме Твоей, — отец медленно развернулся к выходу, но перед тем, как уйти, Сёгун встал в проёме и положил руку на косяк. — И ещё, — добавил тише мужчина и посмотрел на Неё через плечо, — не держи в Себе чувства. Расскажи Ему о Них. Может, в Нём совесть проснётся.

После ухода Тамакацу неожиданно воцарилась тихая атмосфера тяжести, холода и неосязаемой влаги.

…

Время близилось к обеду.

Ватанабэ сидел на заднем дворе, читая книгу. Ветер был несильным, затяжным в моментах, что не мешало ему.

Его внешний вид не удручал: кожа была почти бледно-серой, под кимоно скрывались едва зажившие, не кровоточащие ранки, царапины… Тело заметно схуднуло, а под глазами — очевидные мешки. Глаза еле переключались с одного объекта на другой, словно на Них оковы или, банально, нежелание менять фокус.

Он не интересовался литературой, ведь большую часть сил направлял на оттачивание навыков владения мечом, нежели чем на общее познание мира. В библиотеке Микири нашёл одну любопытную книгу…

— Как Ты Себя чувствуешь? — Спросила мягко Микири, приближаясь к сыну и садясь осторожно рядом. Сначала Она посмотрела в книгу, а уже потом сыну в глаза.

После Её прихода Он закрыл книгу и вздохнул. — Всё хорошо, мам, — негромко ответил Такео, уклоняясь, ведь Сам не понимал Своего состояния. Внутри всё казалось пустырём, мокрым и давящим. Он сразу перевёл тему: — У Японии так много таинств. Столько заговоров, столько междоусобиц… — Парень показал Ей книгу, на чёрной кожаной обложке которой большими буквами высечено: «Тени на горизонте». — От таких мыслей тяжело, невозможно уйти…

— Иногда этот мир Сам приоткрывает завесу Своих тайн, Такео. Человеку трудно постичь… — Вздохнула Она на последних словах. Девушка осторожно взяла у сына книгу и рассматривает обложку. Запах такой привычный, запах старых книг, аж руки еле сжали от воспоминаний. — Странник приложил огромные усилия, чтобы собрать записи со всей Японии. Он не спрашивал только один класс, сословие, и это Мне нравится в книге, — улыбнулась Микири.

«Тени на горизонте» — сборник различных записок и историй от лиц различных людей: от самураев, ронинов, мещан, монахов… Нередко встречались иные написания, такие как: шифры, ломаные предложения и небольшие иллюстрации после оглавлений. Автора не узнать, ведь Его имя было зачёркнуто несколько раз и капли чернил затмили пару букв.

— Нашла после войны у отца в библиотеке, — продолжила Она монолог. — Он рассказывал Мне, что купил у одного молодого торговца, который был посредником Самого автора.

Такео, с любопытством в глазах, слегка наклонился к матери. — Я только начал, предисловие не успел даже дочитать, — наклонил голову вбок, чтобы видеть лучше Её личико.

— Книга пронизана темой предательства, измен и недовольством после реформ бывшего Сёгуна Японии. Даймё и другие ниже по иерархии не могли договориться между собой, что по итогу вылилось в крупную раздробленность между префектурами, округами, городами, поместьями… — Отдалённым и негромким голосом говорила Ватанабэ, с головой окунувшись в период Своей жизни, когда была война. — Тогдашнее формирование стали называть «Акебоно-тё». Не знаю, почему и откуда такое обращение, но Оно ушло в народ, — брови Её еле заметно приподнимались и опускались от пережитого, и в моменте сжала книгу в руках, прижала к груди.

— Чем Я полюбила книгу, так это за иллюстрации и за тайны, которые в Ней есть, — девушка открывает наугад страницу. На странице была изображена иллюстрация между абзацами: кроваво-красные пятна на белом льду, сверкающие клинки катан, искаженные болью лица, битва между Акебоно-тё и кланом Ватанабэ. Само изображение заставило губы Микири сжаться, глаза малость прищуриться от знакомого покалывания.

— Художник был искусным человеком, наверное, — решила разбавить затянувшуюся, некомфортную тишину, а после снова наугад открыла страницу. Вторая иллюстрация оказалась в конце одной из глав книги: там представилась картина того, как бандиты грабили продовольствие и поджигали деревню. Жители рыдали, другие на коленях стояли, а разорители выглядели агрессивными, угрожали расправой. От этого глаза прищурились сильнее, губы поджались, и брови перевелись к переносице, а большие пальцы надавили на страницы.

Парень видел перемены в матери, однако не посмел слово проронить, лишь с насильным сочувствием взглянул, изогнув в том же сочувствии брови. Пару минут затишья со стороны Микири, чтобы прогнать быстро эти мысли. Вздохнув, Она переводит глаза на сына.

- В общем, книга очень интересная. Я пробовала различные шифры разгадать и надписи, но у Меня ничего не получилось. Может, у Тебя получится, — улыбнулась Микири. — У Меня в библиотеке где-то валялись мои попытки перевода, ориентировалась по словарям, — Микири закрыла книгу и посмотрела на сына. — Сегодня Твой день, Такео. Ты готов?

Такео на мгновение задумался. — В смысле?

Микири улыбнулась. — Пойдёшь со Мной? Прогуляешься со Мной вечером на природе,Я давно хотела показать Тебе кое-что, — Микири ушла в дом. Такео же повернулся в сторону выхода со двора и поднял голову на небо. Ветер стал тише, а тучи, на удивление, быстро летели, но никак не давали открыться синеве и Солнцу.

Непонятное, нарастающее гудение в груди появилось у Такео, что впоследствии также давило и на голову. Словно предчувствие, говорящее быть осторожным, предвещая неизвестно-грядущее.

Он встал с места и пошёл до матери. Не зная, куда идти, на автоматизме направился к Её спальне. Девушка вышла на него, и Они столкнулись. Оба удержались на ногах, но руки Микири сразу обхватили Его, чтобы тот не упал.

— Всё такой же неугомонный, — тёплым голосом сказала брюнетка, пока юнец осторожно отстранялся. — Я отошла всего на мгновение, а Ты уже Меня ищешь.

Парень ничего не мог сказать, только потупился и отвернул голову, уперев взгляд в пол.

— Я не стыжу Тебя, Такео, — стала мягче говорить мама, наклонившись к Нему. - Я рада, что Ты дома, живой. И… — Микири поджала губы и посмотрела в сторону, будто сказанное могло быть понято неправильно. Вместо этого добавила: — Я очень дорожу Тобой, правда.

Такео насупил брови, Они задёргались. Внутри было ощущение, что любые эмоции и чувства вытягивали, как длинного паразита из-под кожи, медленно наматывающегося на железный прутик.

— Я… — тише шёпота сорвалось с Его губ. Дыхание перехватило, воздух в горле застрял. — Я тоже… — только эти слова получилось сказать. Из-за давления в затылок и междуглазье ничего другого не вышло. Он перманентно вжался в Неё, в подобие объятия.

— Мой мальчик, — прошептала ласково Микири, погладив юношу по волосам. - У Нас не так много времени… — притихла Она, чтобы не торопить сына.

Сын держал крепко, как окаменевшая статуя. Горячее и сбитое дыхание нагревало Её грудь, а руки всё никак не могли ослабить хват. Мама продолжила гладить Его по голове, и для Него это сглаживало углы неосознанных чувств.

…

Замок Ватанабэ выглядел мирно: никого во дворе не было, никто и нигде не суетился. Сёгун, поднимаясь по лестнице, натыкается на Масато, который стоял у входа.

— Тамакацу-сама, Вы нужны прямо сейчас, - произнёс Мори сдержанно, хотя выдавалось некоторое беспокойство по глазам. Он почтительно поклонился. — Послушайте.

Старший остановился перед гокэнином и вытащил руки из-за спины. Его лицо приняло серьёзную маску, глаза едва сузились. — Я тебя слушаю, Масато-сан.

— Некоторые дворяне ночью были весьма озабочены собранием, и Я, боюсь, Ваш авторитет хотят снова поставить под сомнения, — говорил Масато спокойно, без претензий, даже наоборот, очень осторожно. — Они говорили об обещаниях, Господин, но Я не слушал Их. Мне неведомо, что творится у Вас, но попрошу обратить внимание на это.

Господин свёл брови к переносице и промычал низко, почти бесшумно. — Спасибо, Масато-сан, — тот сложил сразу несколько кусочков пазла воедино и выдал чётким, приказным, но не жёстким тоном: — Приготовь гонцов, чтобы отправить. Они должны выйти к другим феодалам и военачальникам. Дзюнъитиро Канэмару нужно перенаправить в Мацумото. — Мужчина сделал полуоборот в сторону конюшни, а после повернулся полностью к Мори: — И попроси конюха подготовить Чио.

— Есть, — самурай ответил бойко и кратко, а затем удалился вглубь замка.

Тамакацу, проводив Его взглядом, на выдохе говорит под нос: — Колебаться — значит проиграть.

…

Такео и Микири сидели в гостиной. Первый завтракал так, словно готов был съесть посуду или даже мебель, а вторая с тихим благоговением смотрела на Него. Параллельно Она вела записи в дневнике.

— Не торопись, подавишься, — тихонько произнесла Микири, при этом умиляясь неопрятности сына. И Её слова в действительности заставили Его сбавить темп и есть осторожнее.

— Мам, Я спросить хотел, — начал говорить Такео, пережёвывая еду, — а зачем Тебе та тоненькая книжка? — Юнец проглотил еду и запил Её чаем, сëрпая. — И куда столько Их?

Ватанабэ-старшая легонько улыбнулась. — Они помогают увидеть мир шире и глубже, Такео. Без Них Мы не узнаем ничего. — Девушка с тихим хлопком закрыла дневник и положила Его на столик. — А та книжица помогает узнать глубину человека. То, что Он чувствует, о чём Он думает и чем Он движим. Когда человек не может выразить речью то, что внутри, и начинает творить, изливая душу в текстах, в мелодии, на бумаге.

Младший, съев рис и мясо, со стуком ставит миску посередине чабудая и садится обратно, вытирая краем рукава губы.

— А что непонятного? — спросил Он с некой дерзостью, так как не понимал, к чему все сентиментальности. С Его уст сорвалось резкое: — Мне лично всё понятно и без этого. — Однако, сказав эти слова, в груди стал наматываться колющий, горьковатый узелок.

Матерь же осторожно хихикнула, улыбка стала чуть шире. — Ты часто не находишь слов, когда Тебя накрывают чувства, — Она встала с места и взяла грязную посуду. — Ты ни разу не пробовал творить, Такео. Давай попробуем? У Тебя всё получится, — искренне и нежно улыбнулась сыну, прикрыв глаза. — Возьми из Моего шкафчика книжку на нижней полке, Она должна быть пустой, — и брюнетка ушла на кухню.

Младший, залпом выпив остатки чая, встал и быстро пошёл в Её спальню. Вещицу Он нашёл сразу же, глаза чудом зацепились за Неё. Когда подходил к шкафу, посреди книг обнаружил бумажку, которая была сложена в квадратик. Сын наклонил голову вбок от любопытства, ведь в последний раз Он не видел этого… Трогать не стал, кончиками пальцев ощущая невидимое пламя вокруг квадратика. Желание отбилось.

— Уже нашёл? — спросила Микири, зайдя в комнату. Её взгляд изредка и быстро переводился то на бумажку, то на Такео.

— А?.. — растерянно оглянулся на Неё сын, тогда ослеплённый любопытством. Рука Сама нашла книжку и взяла Её, чтобы затем подняться и показать матери. — Д-да-да, Я нашёл, — стеснительная улыбка натянулась на Его лице.

— Тогда начнём, — с тихой радостью усмехнулась Она, пройдя вглубь помещения и садясь за чабудай. Девушка похлопала по полу рядом с собой. — Садись, чего боишься?

Подумав, Он, отрывая ноги от пола, подошёл к Ней и устроился рядом, не слишком близко.

- А если… — вдруг начал Ватанабэ-младший. — А если не знаю, о чём писать? — Его взгляд аккуратно встретился с Её. — Что тогда?

— Можешь попробовать вспомнить о том, что пережил или что гложет, — полузадумчиво отвечала Микири. — Мы можем посидеть с Тобой в тишине. В такие моменты приходит всё Само. Иногда не нужно искать что-то, когда Оно Тебя найдёт.

Такео увёл глаза в сторону вазы с клинопсисами. Они не завяли за Его отсутствие, даже наоборот, благоухали и выглядели куда прекраснее. Он заострил внимание на нежно-лиловых лепестках. Затем глазами пробежался по комнате — глаза зацепились за какэмоно, а после свитка взглянул на Микири.

Она смотрела на цветы. Глаза Её, казалось, стали живее от слоя тонкой влаги, от приопущенной линии губ и нечитаемого выражения лица.

Её вид вызвал у Такео давление в голове и завязывание колющих, горьких и пустотных узлов. Он пытался что-то выжать из Себя, только это вышло резкой болью в голове и в глазах. И в этом пришло странное осознание.

Вспоминая стихи, прочитанные давно, сын берётся за перо и начинает писать. Матерь сразу переключилась на Него, как услышала знакомый скрежет по бумаге.

«Пустой шум поля гудит.

Дом бесшумно кричит.

Чувствую тяжесть пустоты»

Брюнет плавно протянул ей работу, Она Её приняла. У Ватанабэ появилась лёгкая улыбка. — Молодец, Такео. Красиво пишешь.

Сын на мгновение улыбнулся, однако мышцы будто коротнуло или защемило, потому мигом перестал.

— Придумай название для книги, Такео, — девушка вернула теперь личную вещь Такео. — Ты можешь писать обо всём, неважно о чём. Главное — не оставлять чувства необработанными.

…

Лесная дорога вела через густые деревья и хвою, куда подальше от цивилизации и тех, Кто хочет найти семейные тайны, реликвии…

Двое всадников на лошадях шли в ногу, направляясь за тем, что скрыто. За тем, что недолго таилось в земле.

— Могу задать личный вопрос, Тамакацу-сама? — решился в пути задать вопрос Мори. Голос звучал естественнее, любопытнее и искренне, но с той же осторожностью.

— Я Тебя слушаю, — сразу сказал сосредоточенно Господин.

— Почему Вы взяли Меня с Собой, а не Микири? Я думаю, что более разумным было Меня оставить в замке, а взяли бы Её, — устно выразил рассуждения гокэнин, смотря на профиль лица мужчины.

Растянутое, тихое урчание создало буфер между словами, а после Него Ватанабэ ответил на серьёзных тонах: — Потому что, Масато, Мне нужны глаза и уши здесь. В замке и в Её округе ещё осталась охрана, — Их глаза встретились, закрепились. — У Микири Свои дела. Тут нужна бдительность, Масато. И, в конце концов, Я перед Тобой тоже в долгу.

Масато понимающе кивал головой на слова Сёгуна, а упоминание долга заставило глаза мельком блеснуть. — Но Вы единственный, Кто знает каждую травинку в «Айдзури но Киба». Думаете, Они что-то знают, найдут раньше Нас?

— После взрыва анаманта — неизвестно. Самураи под предводительством Канэмару могли найти это, даже было в планах найти преступника. Иметь такое у Себя в руках — значит иметь силу над большинством, — Сёгун с каждым словом мрачнел, представляя Себе картину: некто мог воспользоваться властью, о которой и не снилось бы никому… Но… Он тут же выровнялся. — Они не могут знать, как этим пользоваться. Самое худшее, что могут сделать — это сжечь или выкинуть в другом месте находку.

…

Тамакацу, как только узнал местность, останавливает Чио и слезает с Него. Он погладил Его по белой, блестящей шерсти, а потом взял малую штыковую лопату от бокового крепежа в седле.

— Не волнуйся, Чио, Я буду рядом, — сказал тихо Ватанабэ коню и отклонился от дороги. Масато же так же спешился и последовал за Ним, расслабленно держась за ножны.

Они шли через кустарники ягод, через тонкие деревья, мимо нор и убежищ животных. Сёгун поглядывал на кору деревьев, редко замечая на Них следы когтей.

Оба, в скором времени, вышли на маленькую поляну в лесу, где посреди Неё стоял тернистый камень, который был почти до колена, а рядом с Ним примерно такой же по размерам муравейник.

Оказавшись ближе, Сёгун оглянулся через плечо и поднёс указательные пальцы к глазам, а затем указал на глаза гокэнина. Он после бесшумно подошёл, присел, сразу огляделся. У подножия камня стал понемногу копать яму. Пришлось также сдвинуть камень в сторону, чтобы раскопки велись лучше.

Прокопав достаточно неглубокую яму, штык упёрся во что-то твёрдое, послышался глухой стук о дерево. Тамакацу немного воодушевился и стал раскапывать быстрее, чтобы найти очертания закопанного. Провозившись, Он наконец-таки достаёт из ямы сундучок.

— Всё-таки Ты здесь, — с облегчением прожурчал Ватанабэ, отряхивая находку от прилипших кусков земли и пыли.

…

Послеобеденное время. Поздний день проходил скоротечно. Лучи солнца порой прорывались сквозь облака, пелену и тучи, оставляя на земле длинные, искажённые тени, похожие на растянутые призраки. Ветер стал сильнее и частым явлением, снося с крыш последнюю пыль прошедших дней, но не в силах сдуть тишину, что висела между Ними.

Мать и сын двигались через малолюдные улицы, от чужих взглядов подальше. Она вела Его, выходя немного вперёд. Её спина перед Ним была прямая, почти негнущаяся, но в складках зелёного хаори у плеч угадывалась чуть заметная дрожь — не от холода, а от сжатой в кулак воли и чего-то уязвимого, тайного, что могло заставить остановиться в моменте и сорваться.

Они вскоре вышли на набережную.

Широкая, свинцово-серая лента Сумиды тянулась из прошлого в будущее, не оглядываясь. Вода текла не спеша, но неумолимо, унося с собой осколки неба, обрывки облаков и тонкую золотую нить солнца, что постепенно, едва заметно тонуло на западе. На том берегу курились вечерними огнями бани и постоялые дворы, жизнь шла Своим чередом. На этом — Они стояли вдвоём, как потерянная деталь картины, как разлученные, уже несколько лет не видевшиеся на этом месте.

Ветер здесь был полновластным хозяином. Он гулял по воде, вздымая мелкую рябь, сшивая в единое полотно запахи — сырости, водорослей, далёкого дыма и горьковатой пыли с высохших плотов. Он трепал прядь волос, выбившуюся у Микири из пучка, и это было единственное живое, непослушное движение во всей её застывшей фигуре.

Такео, никогда не видевший рек, с изумленным видом смотрел на воду. Она не отражала Его ясно — только смазанное пятно цвета грязного жемчуга, без черт, без лица.

Микири обернулась. Солнце, пробиваясь сквозь облака, ударило Ей прямо в лицо, и на мгновение Она вся будто вспыхнула изнутри — золотым контуром по краю силуэта, влажным блеском в глазах. А потом тень накрыла снова.

— Видишь? — Её голос был тише шороха камыша у Её ног, но отчётливый. — Она всё заберёт. Всё унесёт. И сгладит. Камни, палки, слова, кровь… Даже память.

Она сделала паузу, дав ветру донести до него шелест Её слов.

— Но берег останется. — Она повернулась к нему, и теперь её лицо было в тени, читалось только напряжение линии губ. — Берег всегда остаётся. Даже если вода поднимется, подточит его или унесёт кусок, он просто станет другим. Но Он будет.

На реке безмолвно проплывала лодка. Человек в ней грёб, не глядя по сторонам, устремлённый куда-то туда, по течению. Он будто единственный, Кто знал, куда плывёт. Были пару лодок, которые оставались на месте, но так или иначе плыли по ходу воды.

Микири почувствовала странный укол от внезапного вопроса. Он был с Самой первой секунды, с последнего взмаха меча на экзамене. Её голос приобрёл некую глубину, но глубину чего?..

— Почему ты убил Сэдзо? — Спросила свойственно Себе прямо, но будто не так, как делают это многие. Брюнетка посмотрела на Такео, до сих пор впечатлённого открывающимся видом.

Глаза парня прикованы к воде. Прочистив горло, он поднял голову на мать. — Я не мог иначе… — Руки слабо сжали штанину, голова на несколько мгновений опустилась вниз, затем снова поднялась на Неё. Внутри стало скрести и так наболевшее, но пустое. — Он… Лгал, очень больно и очень грязно.

— Что Сэдзо говорил? — Девушка терпеливо ждала ответов от сына. В душе заныло, тянуло куда-то вниз, к животу.

С ответом Он повременил, но было неприятно даже косвенно говорить о таком. — Китамура называл Тебя… Падшей женщиной. — Едва ли громко выдавил из Себя. Посреди пустоты появилась искра, словно Он снова переживал тот день: унижения Сэдзо, дуэль, давящее общество… Она тихонько подожгла сушёную траву. Голос стал резче. — Я не мог вот так оставить… Это была последняя капля терпения. Он последние пару лет то и делал, чтобы сделать Мне хуже, унизить… — Взгляд перевёлся на лодочника, уходящего уже за пределы видимости.

Микири изменилась в лице, надела маску расстройства после лёгкого удивления. Чувство, ушедшее к животу, неожиданно поднялось к горлу — острый и горячий воздух задержался, собравшись в комок. Она сдержала громкий голос внутри, что вышел всхлипом и лёгким кашлем.

— Я думала, Мы всё уладили… — Себе пробормотала девушка. Её укололи в Самое сердце. Облегчения Она не ждала, но внутри всё разгуделось. Она нежно погладила Такео по плечу и оставила там же руку. Вновь прокашлявшись, та заговорила не громче полуголоса: — Мне часто снится, что Мы с Тобой неразлучны, Такео. Вижу, как Ты ладишь… — Её губы сомкнулись на секунду, но после продолжила: — …Мы ладим… Эти сны так душу греют, но каждый раз просыпаюсь в постели с осознанием, что теперь… Это невозможно. Нельзя вернуть то, что ценила, даже когда мир ощущался жаровней, когда находилась между наковальней и молотом. — Микири старалась говорить громче, но каждое мгновение повышения голоса сопровождалось кочками, резким съеданием букв. — И… Я так болела за то, что смогу всё исправить… — Голос к концу задрожал.

Пустырь Такео наполнился холодной водой по края. Её представления вызвали нечто тяжёлое в сердце, напоминая также о Его мечтаниях. Тело стало сдавливать от боли и страданий матери.

— Мам… — Тихонько обратился сын, наконец переведя взгляд на Неё. — Ты… — Найти слова для сокровенного или утешительного Он не мог. Паразиты всё сидели там, даже глубже, отчего парень дрогнул и неровно вздохнул, простонал. Руки дрожали, тело словно окунули под замёрзшую реку… Но, сжав последние силы перед слабостью боли, Такео охватывает Её талию руками и быстро, громко проговаривает: — Ты будешь для Меня самой лучшей! Никогда, никогда Я Тебя не брошу! — И руки заключили Её куда крепче, безболезненно.

Ватанабэ-старшая замерла, дёрнувшись от объятий Такео. Его слова вызвали тёплое гудение в сердце и слабо ощутимое давление на глаза. Она еле заметно и искренне улыбнулась, положив руку на затылок брюнета.

…

Солнце горело оранжевым, свет Его с каждым уходом становился всё более жёлтым. Облака на протяжении всего того времени не мешали видеть красоту звезды.

В Замке Тамакацу, в гостиной, собрались даймё. Все Они сидели намного тише, были более покладистыми и только шептались между собой.

Сёгун зашёл к Ним, следом — гокэнин.

— Добрый вечер, господа. — Со спокойной вежливостью начал Ватанабэ, а Ему в ответ хор: «Здравствуйте, Тамакацу-сама!» — и уважительный поклон Ему в меру возможностей. — Сегодня Мы поговорим о беспорядках в Мацумото. — Господин сел за Своё место и сложил руки на коленях. Масато встал в стороне, но рядом с Ним. — В последнее время участились случаи нападения лиц в фиолетовых одеяниях по причине нестабильности в регионе.

— Тамакацу-сама, — влез Мацуда в короткую паузу Сёгуна, — Их нападения были и до войны, и начались после всеобщих междоусобиц. — Его голос звучал аккуратно, почтительно.

— Они действуют везде и бегают как крысы в лабиринте, — продолжил речь Тамакацу, — поэтому Я отправил отряды Канэмару и Его Самого в Ваши владения. Ему был отдан приказ атаковать на поражение, если встретят Их.

— Благодарю Вас за помощь, Господин. — Харуто немного поклонился.

Кайоши, даймё средних лет с лысиной на голове, поднял Свой ровный, но уловимо обеспокоенный голос: — Тамакацу-сама, что Вы решили насчёт малолетнего преступника в Эдо? О Нëм ни слова, а люди боятся, особенно после того взрыва.

Все сразу обратили на Тамакацу зоркие взгляды и уставились.

— Преступник пытался скрыться среди отрядов Канэмару и позже сбежал в лес, украв Его оружие. Мне удалось найти Его с Масато на опушке рядом с оврагом. — Серьёзно констатировал Сёгун. — Сейчас Он под арестом. И хочу сейчас заявить тем, Кто боится. Негодяй отправится по реке в другой клан, чтобы сеять у Них беды. Нам повезло Его укротить сейчас. — Он сделал паузу, а после добавил: — Сегодня ночью будет публичное изгнание.

Даймё, словно дети, получившие желаемую сладость, начали как можно сдержаннее аплодировать. Ватанабэ-старший только кивнул, и с затишьем хлопков ответил им: — Благодарю Вас, господа. А теперь начнём с другого вопроса. — Перевёл тему резко, но плавным тоном. — Я давно знал о военных заслугах Семьи Кийоши и других семей. Войны уничтожили любое понятие принадлежности других регионов, поэтому Мы займёмся перекраской внутренних границ. Многочисленные мелкие образования интегрируем к крупным, а также рассмотрим спорные территории.

…

Перекраивание карты — это всегда кровь, золото и новые долги. Глаза Харуто Мацуда, только что такие почтительные, сузились на долю секунды, когда Он ловил взгляд человека напротив — того Самого, в буром кимоно с лепестками. Между Ними пробежала молния понимания, быстрая, как удар языка змеи.

— Это мудрое решение, Тамакацу-сама, — подал голос даймё постарше, с лицом, изрезанным шрамами не столько от мечей, сколько от лет. — Но интеграция — это вопрос не только земли, но и людей. Их лояльности.

— Лояльность, — произнёс Сёгун, делая паузу и обводя взглядом всех присутствующих, — как река. Её можно направить, либо осушить, если течение стало отравленным. Крестьян не касаются Наши дела, но должны перераспределить души между собой. Мы обсудим детали с каждым из Вас отдельно. Послезавтра. Свободны. Жду Вас на церемонии.

Даймё стали подниматься, кланяясь. Тамакацу оставался сидеть, Его лицо было каменным. Только пальцы, лежащие на коленях, слегка постукивали по белой ткани хакама — медленный, ровный ритм, словно отсчитывающий последние секунды перед боем.

Когда зал опустел, и лишь запах дорогих благовоний да пылинки, танцующие в последних лучах солнца, напоминали о недавнем скоплении власти, вышла фигура Масато Мори в Его поле зрения.

— Вы выглядите задумчивее обычного, Тамакацу-сама. — Сказал Он тихо.

Тамакацу медленно поднялся. Суставы слегка хрустнули — не от старости, а от долгого сидения в неподвижности.

— Крысы чуют ужин. — пробормотал Он Себе под нос, а затем, уже громче, обратился к гокэнину: — Пойдём. Наверху чище воздух. И прикажи принести чаю. Не для гостей. Для Нас.

…

Тамакацу стоял у перил смотровой площадки Замка, взирая на погружающийся в сумерки Эдо, практически тёмное небо опустилось на город. За Его спиной, посреди площадки, в почтительной, но не рабской позе застыл Масато. На столике дымились две пиалы простого, крепкого зелёного чая.

— Ты предупредил Их, чтобы были готовы, Масато? — Спросил сухим и уставшим голосом Сёгун, не оборачиваясь.

— Всё к предстоящему мероприятию готово, Господин. - С тем же оттенком усталости ответил Масато. — Прошу Вас присесть со Мной.

Мужчина медленно обернулся и отошёл к чабудаю. Они оба поклонились, сели. Гокэнин, после, перешёл на более неформальный тон: — Вы с каждым днём берёте на Себя больше, чем нужно. Возьмите хотя бы на пару дней отдых.

Ватанабэ взял пиалу, за Ним — Мори. — Если Я отойду на перерыв, без Меня успеют наделать делов, как с этим сорванцом. — Голос был опущенным, почти расслабленным.

Самурай глубоко вздохнул. — Знаете, Тамакацу, на Наших землях некоторые бандиты и мародеры покушались на святые места, многие из которых были разрушены, словно Их не было. — Едва почесал Он бороду, а затем отпил немного чая. Крепкий, горько-сладкий вкус ощутился на языке. — Природные места также остались без внимания. Я думаю, что стоит обратить взгляд на эту проблему. Клану не нужны курильщики и пьяницы.

Брюнет с проседью приложил руку к подборотку и опустил глаза на тёмно-синий чайник с узором дракона. — Пока не станут довольными, Они не возьмутся крепко за такие дела. - Их взгляды вновь встретились. — После перемирия вообще не думают о благополучии окружающего мира и о том, что создали Наши предки.

— В чертах Эдо хотя бы стоит начать, и другие подловят Вашу идею. — Прикинул вдумчиво-непринуждённо Масато. — Как бы о Вас ни думал, Тамакацу, Вы — авторитет, Наш отец. — На Его лице от последних слов вышла искренняя улыбка.

Старший от приятности хмыкнул, на секунду слегка поднял края губ. — Сыновья распоясались, приходится порой учить Их жизни.

Тишина опустилась на Них Сама. Атмосфера была не той, что заставляла держать ухо востро и готовить слова наперёд, а растворялась в предчувствии тишины и покоя перед Кем-то почти близким. Тамакацу и Масато не вставляли слова, лишь время от времени переглядывались, пили чай и наливали Его в пиалы друг другу.

…

Не слишком долго продолжалось немое чаепитие, и Ватанабэ-старший негромко произнёс: — Пора закругляться. Нас ждут, пойдём.

Они спустились в кабинет. Там, на низком столике, уже лежало парадное хаори с гербом клана — тёмное, как ночь перед грозой. На спине был изображен символ: круглый мон. В центре — водоворот. Вокруг Него обвивается дракон Риндзю, стремящийся вверх. Надевая хаори, Тамакацу почувствовал не вес шёлка, а тяжесть предстоящего действа. Он поймал взгляд Масато в полированной поверхности цубы Своей катаны. — Они — на Тебе, а Я поеду за Микири.

— Да, Тамакацу-сама, — поклонился гокэнин и в умеренном темпе направился за даймё.

…

Такео сидел у окна спиной к комнате. Он не смотрел на приготовления. Он смотрел на первую робкую звезду, проступившую в тёмно-синей проруби между тучами. Странная звенящая пустота находилась рядом. Казалось, все чувства — стыд, ярость, даже боль от ран — утекли вместе с водой Сумиды, оставив после Себя лишь холодную гладкую раковину, в которой эхом отдавалось только одно: «Никогда не брошу…» Но гудение в груди ни на секунду не затихало, но Оно ощущалось куда тише.

Дома пахло травами и воском. Микири, перебирая в Своей комнате книги, наткнулась на плоский бумажный квадратик. При Его виде в груди сразу нечто жгучее на мгновение парализовало сердце, в голову остро ударило чем-то, и Она резко повернула голову в сторону окна.

— Нет… — сорвалось Само Собой с Её губ отрицание от резко переполняющего чувства. Девушка оглянулась снова на бумажку и с резкой тяжестью вздохнула. Та сосредоточилась на Себе и на последнем глубоком выдохе сфокусировалась.

Ватанабэ-младший услышал поспешные глухие шаги в сторону Его комнаты, которые стихли перед раздвижной дверью. Она осторожно приоткрылась, оттуда показалась мама.

— Такео, — осторожным мягким голосом начала старшая, — помню, Ты очень давно интересовался, что носили с Собой самураи в поход, — брюнетка плавно проскользнула в комнату и стала медленно приближаться к Нему, а Такео повернулся к Ней. Выражение лица выдавало скромный, тугой интерес, — и хотела бы показать Тебе. Хочешь? — Её вопрос прозвучал более тревожно, нервно, хотя матерь выглядела безмятежно.

— Конечно, хочу, — чуть повеселел младший. Его ответ вызвал чарующую улыбку у Микири.

— Тогда давай достанем вещи из Твоего сундука.

Микири вместе с Такео разложили на татами несколько необходимых вещей: прочное дорожное кимоно, новый пояс, тот самый кошель с монетами и Его книжечкой с первым стихом. Движения Её были точными, быстрыми, как у целителя перед операцией. Только безымянный палец левой руки мелко и беспрестанно дёргался.

— И как же самураю без Него? — тихо сказала Она, словно повторяя голос ночного ветра. — Подожди здесь, Я сейчас, — маменька осторожно поднялась с колен и перед уходом погладила сына по голове, а от ласки Он прильнул к прикосновению. Она вернулась к Нему через несколько секунд, спрятав руки и вещь за спиной, а потом, сев обратно перед Ним, представила…

Чёрная матовая поверхность ножен сразу зацепила взгляд юноши. На цубе красным контуром были изображены пятилепестковые цветы сакуры, оплёт рукояти была того же цвета, как и темляк с бусиной глубокого мятного цвета в месте узла на навершии.

(Сноска: Темляк — крепление к навершию рукояти)

— Да это же… — Такео засиял и потерял дар речи. Он неосознанно приоткрыл рот, рука потянулась к сая и на полпути застыла. — Это же… Твой меч.

— И Я передаю этот меч Тебе, мальчик Мой, — ласково и бархатно сказала Микири, протягивая теперь Ему оружие.

— Мам… — брюнет по привычке стал возразить, приуменьшить, но замолчал, поджав губы на миллисекунду. — Я ведь… Не достоин… — пролепетал мальчишка.

— Ты достоин Самого лучшего, Такео. Ты достоин великой чести, — таким же бальзамовым голосом ответила ему, нанося мазь на тени сомнения.

Внутри Такео, посреди той пустоты, что-то йокнуло. В груди йокнуло резко, с таким приятным ощущением пролития питьевой воды из дырявого ведра.

— Ну, мама… — голос Сам по Себе задрожал от подступившего кома, глаза закололо от облегчения. Он начал быстро моргать, жмурить глаза. Тонкие солёные воды потихоньку выступали из глаз.

— Ты Мой хороший, — вновь улыбнулась Она и положила оружие рядом с деревянным рюкзаком. Девушка села ближе к юноше, со стороны нежно обняла. Тот же положил голову на плечо матери, и Его тело чуть дёргало от былой сдержанности. Тишину нарушали тихие, рваные вздохи и всхлипы. Она аккуратно, с той же нежностью сказала Ему: — Я принесу Нам чай и ужин, а то весь день ходишь голодным, — ещё немного посидев с Ним, мама поднимается на ноги и плавно вышла в коридор.

Микири обожгло холодом после взгляда на парадную дверь, но Она подошла и открыла…

Перед входом стояла высокая фигура в тёмном одеянии, занимающая почти всё свободное пространство, свет фонаря осветил только слабо хаори. У Ватанабэ младшей при Его виде возникли в сердце и в мозгу холодные, многочисленные и маленькие лезвия, что заставили покрыться мурашками. Послышался сразу низкий, холодный бархатный голос: — Время вышло, Микири, — от Его слов девушка инстинктивно отпрянула назад, фигура же прошла внутрь. Это оказался Тамакацу. — Где Он?

— В комнате… — смиренно и неохотно ответила вполголоса дочь. Сёгун сразу двинулся в сторону Её спальни, гэты стучали чётко и громко. Она пошла следом.

Ватанабэ-старший, уже в спальне, спокойно в личной библиотеке искал предмет, который Он быстро нашёл и протянул Ей, когда Она подошла к Нему сбоку.

…

Такео собрал рюкзак так, что Его готовность показала странное лёгкое эстетическое наслаждение. Лишь после этого услышал окончательно стук дерева о дерево, воинские шаги приближались в комнате. В комнату без промедления зашёл мужчина вместе с мамой.

От внешности и Самого Его появления появилось чувство примороженности тела к ледяному металлу. Дыру в сердце заткнули пробкой.

— Здравствуй, Такео, — сухо сказал старший и обратил внимание на собранный рюкзак. Он повернул голову к матери. — Уже собрала Его? Умница, дочка.

Юношу накрыло тупым глухим непониманием, вместе с тем вновь наполняемым чем-то неопределённым. Но тот с беспокойством и надеждой спросил, с тем же содержанием в глазах: — Мам?..

Маменька медленно, с едва уловимым колебанием, сделала несколько шагов в Его сторону. — Такео… — втихомолку обратилась Она к сыну, голос звучал с оттенком вины и стыда. — Я должна Тебе признаться…

Взгляд мальчика переводился то на лицо Микири, то на стойкого серьёзного Тамакацу, то куда-то вниз, на её убранные руки за спину. Он ощущал за Ней знакомое пламя, отчего внутри субстанция наподобие воды стала нагреваться не лёгким теплом.

Девушка показала Ему сложенную в квадрат бумажку, кисть руки почти незаметно дрожала. Младший без задержек взял, теперь обжигая пальцы в невидимом огне, но терпел.

Осторожно раскрывая находку, Он встречает аккуратно написанный красивый текст:

УКАЗ ОБ ИЗГНАНИИ

(Печать камон клана Ватанабэ)

Всем самураям, вассалам, чиновникам и свободным жителям провинций, подчинённых дому Ватанабэ, — знать да будет.

От лица Сёгуна Тамакацу Ватанабэ, верховного военачальника и главы клана, объявляется:

Некто по имени Такео, прежде находившийся под покровительством сего дома, совершил деяния, порочащие дух бусидо и поправшие устои, на коих зиждется мир в Наших землях.

Обвиняется в следующем:

• Убийстве наставника. В день экзамена в додзё Судзуки, презрев священный обет ученика, в слепом гневе лишил жизни Своего учителя, Сэдзо Китамуру, почтенного воина и наставника.

• Бегстве и сокрытии. Не явившись с повинной и не исполнив сэппуку, что предписано обычаем, бежал, усугубив проступок бесчестьем.

Посему верховный суд клана, выслушав свидетелей и взвесив обстоятельства, постановляет:

▸ Такео отныне и навеки изгоняется из всех земель, находящихся под властью и защитой клана Ватанабэ.

▸ Он лишается покровительства клана и всех прав, с ним связанных. Имя Его более не упоминается под кровом сего дома.

▸ Ему предписывается покинуть провинцию до восхода солнца последнего дня сего месяца. Отсчёт ведётся с момента оглашения сего указа.

▸ Всем и каждому запрещается под страхом суровой кары давать Ему кров, пищу, помощь или служение. Ослушавшийся будет признан соучастником.

▸ Если его ступня вновь ступит на нашу землю — любой, Кто узрит Его, имеет право и долг предать Его немедленной смерти без суда и следствия, как врага клана и нарушителя мира.

Дано в главной цитадели Эдо, в год Огненного Змея, в шестой месяц.

(Личная подпись Сёгуна)

Тамакацу Ватанабэ

Сёгун Канто, глава клана

(Оттиск большой печати клана)

…

С каждым прочитанным словом глаза Такео расширялись, руки в дуэте с ногами тряслись. Эта бумажка вызвала не то что разогрев, а ощущение броска раскалённого шара в уже горячую воду, заставляя мгновенно вскипеть. Чайник постепенно начинал свистеть, кожа стала живее, естественнее.

Его тело Само отступило резко от Них, ближе к окну.

— Мам… Это не Мне, это ошибка, — голос колебался от перемешанных чувств, заметно вклинилась горькая ярость отрицания. Смотря на матерь, у Такео возникла тошнота, лёгкое головокружение. Он ничего не получил в ответ, только тот взгляд, пропитанный виной и стыдом.

Внутри стало всё перехватывать давно знакомым ярким и мощным импульсом, который так и бил в голову от лишней сдержанности. Юноша какое-то время только трясся, зажмурив с силой глаза и напрягшись всем телом. Распространялся повсеместно жар.

— Ты знала… — сказал Такео, имитируя голос тяжёлого воздуха, стараясь держать спокойный тон, что прозвучал лишь тихой угрозой. — Ты знала! — процедил Он, разорвав тишину в клочья. Чайник громко и оглушительно засвистел. — Ты всё время знала, но молчала! Почему?! Я думал, что Ты на Моей стороне! — Его рука небрежно и резко отбросила указ, который спокойно и плавно полетел на пол.

Микири дрогнула от сыновьего говора, но сделала незаметный шаг в Его сторону. — Такео, послушай… — заверила Она юношу. — Я хотела сказать об этом раньше, но Ты сбежал…

Такео не дал Ей договорить и перебил: — Я не хочу Тебя слушать! Я поклялся Тебе всем, а Ты плюнула в Меня ещё давно! — Ярость смешалась с краткими воспоминаниями за весь этот день, вновь придавая речи неровность. От такого огня паразиты словно исчезли и даже позволили сорваться. — Я люблю Тебя! Я!.. Ненавижу Тебя! Ты всё время лгала Мне!

Слова повисли в воздухе, острые и окровавленные, как осколки разбитого сосуда. В комнате стало тихо, лишь тяжёлое, сдавленное дыхание Такео разрывало тишину. В Нём горели огни, что пытались сожрать друг друга Своим напором, сливаясь в непонятный фронт, позади которого была боль в сердце, пронзённого насквозь мечом.

Микири стояла, будто Её ударили катаной в грудь. Лицо побелело, губы беззвучно шевелились. В глазах — бесконечная, леденящая пустота, словно в Неё вылили всю ту холодную воду, о которой Она говорила на набережной.

И тогда раздался голос Тамакацу. Негромкий, ровный, без единой ноты эмоции. — Довольно, — сказал Он. Он не повысил голос, даже не сделал шаг вперёд. Просто констатировал как факт. — Твоя истерика ничего не изменит, — продолжил Он, медленно переводя взгляд с Микири на отпрыска. — Ты можешь визжать, как щенок, можешь ломать мебель. От этого Твоя судьба не станет иной.

— Такео… прости… — прошептала не громче шелеста листьев брюнетка, взгляд вновь остановился на сыне. — Я хотела спасти Тебя от… — Её голос не послушался, и Она затихла. Взгляд уже говорил за Неё.

Слова мужчины подействовали на Такео, как удар плетью. Юноша резко обернулся к старику, глаза полые, горящие диким, животным огнём.

— Ты… Ты всё подстроил! — выдохнул Он, уже не крича, а почти шипя. — Ты хотел этого с Самого начала! Чтобы избавиться от Меня! — Юноша сделал несколько громких и твёрдых шагов в сторону Сёгуна, успел слепо схватиться за ножны и встал близко к Нему.

В Микири что-то съёжилось от нагнетания, и Она обернулась на Них. — Такео! — воскликнула Она с хрипотцой от кома в горле.

Тамакацу сразу оголил лезвие меча и подставил клинок к руке юноши, что уже готовился сделать превентивный удар. От этого Такео застыл.

— Ты не признаешь ни чью власть, но Ты — слабее Её. Позор на Мою и голову Микири. — Грозно прожурчал Сёгун, почти не двигая губами. — Либо Ты идёшь добровольно-принудительно, либо Я пущу Твою кровь здесь и сейчас.

— Ты Мне не указ, старик, — повторил интонацию наглец, огрызаясь, а хватка на ножнах окрепла.

— А Ты Мне не помеха, — не замедлил мужчина с ответом.

Оба стояли твёрдо, но тело юнца теперь от напряжения тряслось. Он был готов сорваться. — Попробуй убей Меня, псарь. — И после этих слов Такео отступил на шаг и смог выпустить катану из ножен. Тамакацу, в Свою очередь, быстро убрал Свой клинок и с той же скоростью сблизился с Ним, чтобы затем резким и сильным ударом ребром ладони попасть в сонную артерию. Микири ахнула, рука Сама потянулась к сыну, но застыла в воздухе — обученное тело отца сработало быстрее Её чувств.

Юноша почувствовал сильную боль и головокружение и сразу же упал без сознания.

— Я обещал не убивать, Микири. Я это помню. — Тамакацу наклонился и взял оружие Микири, убрал меч в ножны. Затем, спустя паузу, Он проговорил мягче: — Возможно, Ты успеешь с Ним проститься. Либо же сочтёт Тебя вечным предателем. С другой стороны, мальчишка причинил Тебе больше вреда.

…

Время очень медленно подходило к ночи.

Микири и Тамакацу были верхом на лошадях, а Такео закинули на Сору. Он до сих пор был в отключке, но сёгун связал Ему запястья верёвкой. У Ватанабэ-старшего был рюкзак и клинок дочери.

— Мам?.. — послышался хриплый, дезориентированный голос юноши. Последовала бесшумная суета с верёвками и напряжённые вздохи. Затем снова подал голос, более твёрдо, но с нарастающим беспокойством: — Мам… Мама! — Он практически ничего не видел, лишь опирался на звук перебирания копыт. Потом снова послышалось обращение, уже громче и с большим отчаянием. — Мама!

Госпожа только сейчас обратила внимание и на мгновение посмотрела на Него через плечо. — Я здесь, — сказала Она спокойно. — Всё хорошо. Я рядом с Тобой до последнего.

Господин посмотрел на дочь. В Его взгляде читалось не столько осуждение, сколько уважение и понимание. Он не стал что-либо говорить и лишь с безнадëгой вздохнул.

…

За стенами замка, у причала на Сумиде, уже собралась толпа. Факелы бросали прыгающие тени на лица горожан — любопытные, испуганные, злорадные. Даймё были первыми в этой массе и ждали Сëгуна, а Масато стоял в стороне от Них, у дороги, которая ведёт сюда.

Гокэнин встретил прибывших господ и изгнанника. Он взял на Себя вещи Такео, а Тамакацу передал готовый свиток.

Люди расступились, когда Мори вёл за Собой юношу, что спотыкался, стараясь держать тот же темп. Они встали посреди помоста, у Самой воды.

Ветер с реки трепал чёрные волосы Такео, но Он не двигался, будто пустил корни в дерево настила. Юноша не горел тем, чтобы смотреть на людей позади. Взгляд неожиданно зацепился за торговое судно, запах морской соли и рыбы ударил в нос, но Он даже не скривился, не на этом сейчас был фокус…

А из темноты, освещённая факелами свиты, к помосту уже приближались прямые, негнущиеся фигуры. Одна в мятном хаори, а вторая — в тёмном. Микири и Тамакацу. Тишина, наступившая при Их появлении, была громче любого крика.

Девушка встала ближе к сыну. Сёгун же развернулся и встал шире к народу. Затем, раскрыв свиток, Он начал провозглашать: — С вчерашнего по сегодняшний день был пойман преступник, глумящийся над традициями и кодексом чести. Такео не обладает ни смирением ученика, ни дисциплиной воина, ни преданностью вассала. Его дух необуздан, Его действия сеют Хаос, Его присутствие стало «корнем всех бед», разъедающим устои изнутри. Пусть Его уход очистит землю, как буря очищает небо перед затишьем. Пусть Его судьба станет уроком для всех, Кто усомнится в силе закона и цене чести.

Последние слова Сёгуна утонули в рокоте прибоя. Он кивнул Масато. Тот развязал верёвку на запястьях и, не глядя в глаза, толкнул Его в спину — несильно, но достаточно, чтобы тот сделал шаг к краю сходней, ведущих к утлому, тёмному силуэту рыбацкой лодки. Такео обернулся. Его взгляд скользнул по каменному лицу Ватанабэ-старшего, по толпе, жадно ловящей зрелище, и на мгновение задержался на Микири. В Её глазах не было ни слёз, ни просьбы о прощении. Только та же леденящая пустота, что и в воде Сумиды. Он развернулся и Сам шагнул в темноту, Ему в спину подкинули рюкзак и оружие. Лодка качнулась, приняв груз.

Он сел на скамью, и судно оттолкнули от причала. С последним толчком что-то упало к Его ногам. Маленький свёрток. Развернув дрожащими пальцами, Он увидел сушёную сливу умэбоси и горсть риса, туго завёрнутые в лист бамбука. Последняя пища из дома.

…

Лодка растворилась в ночи. Толпа, получив Своё зрелище, начала расходиться. Микири стояла неподвижно, пока последний огонёк факела не скрылся за поворотом. Только тогда Её колени подкосились, и Она опустилась на мокрые доски причала. Тамакацу подошёл и положил руку на Её голову.

— Экипаж должен знать Своё дело, Он не пропадёт, — пробормотал отец расслабленным голосом, и к словам добавил нежную, шероховато-грубую поглажку по голове. — С Ним всё будет хорошо. Пойдём. Нам нужно поговорить. Не на улице.

Он ещё раз взглянул на пустующую реку и медленно направился к замку, Его тёмный силуэт сливался с тенью крепостных стен.

…

Странник раскрыл книгу и положил Её на стол, затем потянулся к бокалу и выпил шампанского. Его голос в негромком, музыкальном тембре запел:

— И плыл всё мальчишка к новой земле, на тёмном Своём корабле. Не пугали Его ни волны, ни ветер — и плыл Он на своём корабле. Но не плыть же Ему к единственной маме на свете, ведь Он — от Неё Самой и плывёт. А что же страшнее ветра и волн? Черти морские? Девы чарующие? Или духи-божества Порядка? А страшнее в людиной поре те, Кто носят Их лица, под маской которых — зверьё. Но а звери ль Они? Как в эту эпоху-то жить? Верят в бесчинства, верят в добрейших и злейших.

Он замолчал, взялся снова за книгу и без размышлений открыл другую случайную страницу. Лицо Его красила улыбка с зубами.

— Хаос идёт по кровавой земле, идёт чрез людские мирки, чрез миры, что выше Иных. История разделяет опоры, даёт дыханье новым эпохам: людским и иным. И все участники битвы и драмы готовы к новым событиям, к новым развилкам историй, чтобы понять весь сок персонажей, послужить Им для вскрытия сих миров.

…

— Пора завернуть историю ближе к тому, с чего всё начиналось и откуда все корни растут. — Альбинос щелчком пальцев материализовал вторую книгу, идентичную первой. Она парила перед Странником в воздухе, и одним движением Его пальцы раскрыли архив. Страницы быстро перелистывались, пока Он не остановил где-то между началом и половиной. — Кому-то нужны деньги, чтобы получить всё, что хотят. Кому-то не нужно даже имя или репутация. А Кому-то… - С нотами хитрости приостановил речь разноглазый. — А Кому-то нужно погнаться за Богами, чтобы вершить Судьбы тех, кем Он был раньше. Чтобы отказаться от той Самости, в которой живут.

…

Поздняя ночь остановилась над Эдо, внемля последствиям суда. Небо очистилось от туч, от перьев и размытых облаков, и на Нём словно стало отчётливее видно все звёзды. Ветер стал реже шептать колыбельные материнским голоском, убаюкивая последние тревоги живых душ.

После отплытия торгового кораблика с преступником из столицы Клана здешняя атмосфера изменилась: воздух стал вольной птицей, неизвестное давление камнем упало, отступил неестественный холод, далёкий звон стих.

В Замке Ватанабэ была тишина. После церемонии Сёгун отказался от инициативы ночных посиделок с Двором. По коридорам ходил неспешно караул, тихо, с воинской грацией осматривая периметр. В покоях сидели Тамакацу и Микири. Пока первый снимал с себя хаори, вторая смотрела на случайную звезду в небе, сложив руки на коленях. Комната гудела нарочитой тишиной вместо разговоров и криков…

Тамакацу после взял из-под чабудая сундучок и поставил его ближе к Микири. Он был почищен практически до блеска, но от него так же веяло чем-то сырым, чем-то древним и давно забытым. От этого еле уловимого запаха у девушки слегка сморщился нос, её взгляд упал на находку.

— Микири, — едва повышенным тоном обратился Он к дочери, — после Его ухода Я могу с уверенностью передать то, чему учили меня предки. В нашем роде зачастую преобладали мальчики, сколько бы ни рождалось в поколении. И Ты — особый случай. — Отец сделал паузу, медленно и тяжело вздохнул полной грудью. Протерев пальцами глаза от давно забытой лёгкой боли, Он продолжил: — Моё время далеко от ухода, но Ты можешь изменить порядок. Я уже стар и закалён тем, что было тогда… В этот период затишья я слежу только за стабильностью, за устоями…

Микири переводила взгляд то на сундучок, который Она взяла в руки и по чуть-чуть крутила, изучая, то на отца. Её пальцы тихонько гладили деревянную поверхность, покрытую лаком.

— … Микири… — Тамакацу протянул руки через столик и взял Её руки в Свои. От этого жеста Их взгляды синхронно посмотрели сначала на руки, а затем друг другу в глаза. — Я понимаю, что Тебе сейчас трудно. Ты не хочешь ничего чувствовать и не можешь… Но знай, что это было ради Тебя. — Мужчина снова затих, его губы поджались на миг. — Я сожалею, что причинил невыносимую для Тебя боль. Мои бы родители этого не смогли признать, и Они бы наказали за то, что посмею поднять тему неправильных методов. — Усмехнулся Он тихо с нотой горчинки, с нотой прошлой, дождливой погоды и словно с чем-то юношеским от той поры.

Помещение было заряжено плотной, непроницаемой энергией, что душила тех, Кто не готов к Ней, не готов к Её мощи, к тому, что зачастую держали в себе. Но с каждой секундой затишья Она постепенно рассеивалась, давая возможность свободнее дышать. И в глазах Микири, в Её ледяных пустотах, что-то блеснуло.

Отец плавно отпустил холодные руки дочери и сел обратно.

— Мной было обещано передать семейную реликвию, знания наших поколений. — Мужчина ладонью указал на сундучок. Затем взял со стола ключ, слившийся с текстурой дерева, и протянул Микири зубчиками в Её сторону. Она осторожно взяла Его пальцами.

— Открывай, — с почти неуловимым теплом в голосе сказал Тамакацу, и в этот миг края Его губ незаметно приподнялись.

Младшая подвинула артефакт ближе к себе и вставила ключ в замок, провернула пару раз против часовой стрелки. Прозвучал тихий щелчок. Сняв с проушин последнюю преграду, Она открыла сундучок. Большую часть пространства в нём занимали бумаги с простыми зарисовками человека и текстами. Также были осторожно сложены в правом краю свитки, а в левом — книжка в толстом переплёте.

— Что это? — спросила немного сипло Микири и посмотрела на отца.

— Это техники искусства Ватанабэ. — Сказал Тамакацу с лёгкой гордостью, воодушевлённостью. Его слова хоть и немного, но заставили резонировать внутри дочери.

…

Оттенки неба и моря слились воедино, но свет огней на корабле — единственный признак жизни на водной глади, а на небе — Луна и звёзды. Время на судне сгорело, как хлопок от мелкой искры.

Тогда день за днём менялся шаблонно: отплытие, прибытие на стоянку, поставка продовольствия туда — и товара отсюда — туда, ночные перерывы, чтобы избежать вако, что как стая волков искала невинных животных в лесной мгле. А уже спозаранку — дальнейший маршрут.

(Сноска: Вако (вокоу) — японские пираты, ронины и контрабандисты; Ронин — самурай без Господина.)

Такео в трюме и нашёл Своё пристанище — нишу за бочкой с уксусом, отгороженную мешком с медными болванками. Его за всё время поездки успело навестить несколько морских болезней, смертная скука за наблюдением однообразных картин: работы экипажа, отдалённой для Него жизни крестьян в деревнях или поодаль мысов. Мысли не складывались — никуда не уходили, лишь бились бестолково об стенки черепа, об внутреннюю поверхность кожи, кишащей спящими паразитами.

Еда закончилась за пару дней после отплытия, включая день церемонии. Ему приходилось по ночам рыться в мешках, в бочках, чтобы достать лишний кусочек с каждого места, не из конкретного «хранилища». Ему не нужны были неприятности. «Не лучше палубных крыс» — каждый раз слышался голос Сёгуна при этом деянии. Этот холодный, пренебрежительный тон подкидывал в печь дров, добавлял масла не меньше…

…

На высоком холме, в холодную пору и метель, оказались две фигуры. Они были далеко от людей, от природы всей. Они стояли в нескольких шагах друг от друга, держась за Свои ножны.

Сильный ветер и метель били по телу, по лицу, заставляя напрячься каждую мышцу. Холод не пугал, Он словно не чувствовался, только — неясное тепло в теле и давление на глаза от пристальных гляделок.

Слева стоял Такео в Своём дорожном невзрачном кимоно. На Его лице была тёмная мэмпо с выделяющимися белыми, как снег, клыками. Справа же — воин неизвестного клана с оттенками небесной синевы. Тот был в броне, подобной простому пехотинцу, с белой повязкой на лбу.

Луна словно освещала грядущую схватку. И оппонент сорвался, ринувшись в сторону Такео, вынимая из ножен клинок и оголяя для ночного света. Юноша в ответ показал леденящую сталь и в идеальный момент парировал удар, который заставил отшатнуться, как ужаленного. Глаза соперника наполнились животным ужасом перед… тело едва затрясло не столько от холода, сколько от присутствия предвестника… Бывший Ватанабэ на это встал в полуоборот и поднял за спиной клинок выше уровня головы, словно угрожая срубить так нахально голову.

Глаза Такео горели пламенем, чувство освобождения и чего-то согревающего раскатывались с ног до головы, непроизвольно окрасилось лицо в кривой, оскалистой улыбке, а из груди само выходило нечто похожее на рокот, рычание. Внутри всё с каждой секундой сжималось, в конечностях давило и кололо от гнетущей тишины, нарушающейся зверем.

Последняя секунда прошла от невыносимого давления пламени и колкости тела, и брюнет сделал взмах в сторону воина. У самой шеи остановилось лезвие от резкого хлопка в небе, похожего на взрыв…

…

Такео подорвался с пола и начал вертеть головой из стороны в сторону, выпучив глаза. Он искал источник шума, а потом прислушался: услышал приглушённые голоса на верхней палубе. Они были грубыми, дикими, а в ответ Им — громкие, бойкие голоса.

Трюм — Царство вещей и мрака — и никаких перегородок. Только громоздящиеся груды товаров, подпёртые деревянными распорками и перехваченные верёвками. Вдоль бортов тянулся узкий проход-щель, где вполоборота мог пройти человек. Пол был усыпан опилками, впитывавшими вездесущую сырость.

Юнец переварил окружение, схватился за лежащие рядом ножны и по памяти тело поволокло сквозь частокол бочек и болванок, отпуская одну шершавую поверхность, чтобы нащупать другую. Ноги тяжёлые, жидко-глиняные, клонили уже согнуться в узком пространстве. Живот тянуло туда же, а в голове как трещёткой шумели. Ему удалось пролезть и выйти к лестнице, ведущей к квадратному люку, из-под которого теперь сочился отсвет факелов.

Дрожащую, онемевшую руку приложил к люку, с многочисленными мелкими уколами в Ней давил на дерево, поднимаясь по последним ступенькам…

Верхняя палуба — Царство людей, ветра и воли. В центре зиял квадратный люк — единственный путь вниз, в брюхо корабля. Мачта, словно позвоночник гиганта, уходила в небо, опутанная верёвками, которые брякали о дерево мерным, тоскливым перезвоном.

Такео обратил внимание на команду судна: двое метнулись куда-то по разные стороны с вёдрами воды, другие стояли у бортов спиной к Такео, а капитан, чьё лицо было похоже на морскую карту с шрамами-фарватерами, стоял у массивного рулевоговесла, меняя наперёд направление. Юноша краем глаза увидел, как волокли тело мужчины с пробитым лбом. Увиденное заставило уколоть глаза не влагой… Оно ударило по нервам, как сухая игла, — резко, стерильно и без облегчения.

Подросток рванул в тёмный трюм.

Три небольших корабля оцепили Их. Они сближались с добычей, и через несколько мгновений в небе появились маленькие огни, резко вонзившиеся в палубу и в борт. Пламенные стрелы принялись тушить.

Капитан подошёл к матросам и надрывно отдал приказ, указывая резко и чётко рукой на бреши:

— Вы — готовьтесь к абордажу! Расцепитесь по периметру, живо! Не позвольте Им забраться! — Тот развернулся, в сторону мачты и поднял голову на смотрящих. — А Вы чего не проследили, дураки безмозглые?

…

«Зайцы» метались с одного края на другой под шквалом стрел, уже на ходу туша огни. Корабль сбавил ход из-за повреждённого паруса, и потому Они опустились.

Неожиданно слегка качнуло судно в бок и послышался скрежет дерева о дерево. Из темноты показались абордажные крючья, зацепившиеся за борт. Сначала с одного бока, а затем позади. Команда по мере возможности избавлялась от прицепов, однако пару оглушительных, точных выстрелов в людей заставили некоторых мигом отступить. Со второго бока послышался знакомый скрежет и стуки о борт.

Из темноты заднего судна вылезло три фигуры в лёгкой броне и с дзюмондзи-яри за спиной. Волки взялись за оружие и пошли на «зайчат» твёрдым, слегка звенящим шагом.

(Сноска: Яри — японское копьё; Дзюмондзи-яри — копьё с двумя дополнительными лезвиями, чуть изогнутыми вперёд.)

— На колени! — Одна из фигур произнесла низким, вспыльчивым тоном.

Один из матросов, сорвавшись с места, пошёл на пирата с криком, держа в руках весло. Его голос оборвался тут же после выпада вако, пронзившего лезвием в живот. Тело полуживого с зверской силой было отброшено в море.

— Кто здесь капитан? — Послышался тот же голос пирата. — Иначе те, Кто остались здесь в живых, будут завидовать мёртвым!

Тем временем с других сторон повылезали пираты, а вслед за копьями вышли стая с катанами. Они постепенно сжимали котёл из матросов, торговцев… Часть расхитителей держали под контролем группы людей.

Такео вжался глубже во мрак, сливаясь. К телу приливал кипяток, всё жгло изнутри, обжигало. Парень терпел, сидя на уровне крыс, а паразиты извивались, грызя за окаменелость… Он ощущал Себя муреной в тёмных глубинах.

— Покажись, трус! — Разрезал тишину один из разбойников с катаной.

Капитан сразу пошёл навстречу. Он держался ровно, умеренно.

— Чего Вы хотите? — Пробурчал с презрением мужчина.

— Ваши люди пойдут с Нами, содержимое трюма — тоже Нам. — Понизился тон того разбойника, и тот приблизился к капитану на шаг.

Паразиты задели зубчиками само нутро, и Такео внезапно открыл люк и вышел из трюма. Люк с громким хлопком ударился о дерево. Всевозможные взгляды присосались к брюнету.

— Это что за фокус? — Процедил один из ближайших вако, к Нему Он подошёл не сразу. — Ты потерялся, мальчик? — Его взгляд прошёлся по кимоно, по оружию и по лицу.

Юноша впился ногами в палубу. Взгляд встретился со взглядом мужчины, не похожего на японца. Он выглядел желтоватым на фоне других лиц.

Ещё двое вояк подошли на пару шагов где-то позади.

Глаза Такео пробежались по желтороту. В экипировке мужчины нашёл голые от металла ступни и бока торса. Пытливый взгляд юнца опускался и поднимался к Его глазам.

— Эй, урод! — Гаркнул инородец, подойдя немного ближе и открыв корпус. — Я с Тобой разговариваю!

Узел внутри Такео наматывался вокруг сердца, сжимая между нитками плоть. Как у ночного хищника, поймавшего движение, Его зрачки расплылись, превратив глаза в бездонные чёрные озёра с тонким ободком грязного золота. Изгнанник невольно оскалился от подступившей боли, и нити перманентно сгорели — рука реактивно потянулась за рукоять, нога сделала шаг — и вышел синхронный рывок катаны и тела. Кончик лезвия меча задел артерию горла.

Кончик катаны дрогнул. На сталь, тёплую и липкую, упала первая тяжёлая капля чужой крови. Звук Её падения на дерево был громче, чем предсмертный хрип.

Тело желторотого упало с глухим стуком на палубу, послышался приглушённый хрип. Ближайшие двое пиратов, стоявших позади, на долю секунды оцепенели от неверия. Один из Них рефлекторно, ещё не осознав, сделал шаг назад, хватаясь за Свой меч. Второй, с копьём, завопил животным рёвом ярости и тревоги.

Вся стая пиратов на палубе синхронно взорвалась движением. Те, Кто держал матросов в «котле», теперь разворачивались к Такео.

Юноша успел развернуться, как копейщик с твёрдого шага пошёл на Него. В молодое тело вцепились паразиты, мышцы ответили раньше мысли — Оно повело на удар и в моменте ушло в сторону, успев задеть ступню. Разбойник затормозил не столько от жгучей боли, сколько от потери врага в поле зрения.

Не успел тот оглянуться, как ощутил рассечение… Мурена потянула за локоны, ударом ноги в спину поставила тело на колени, со звоном копьё выпало из рук.

Такео сжал крепко волосы и показал каждому лицо нападавшего, уже закатывающего глаза и с отвисшей челюстью, а водопад из Его горла продолжал литься. Руку с клинком Он поднял над Своей головой, и капли багрянца падали на макушку, согревающие кожу.

Хищник, погодя, плавно перевёл меч на уровень груди в горизонтальное положение и со взмахом стал рубить Им по шее, заставляя с мелким всплеском выйти остаткам крови.

Не стерпев, Он с неожиданной силой потянул голову в сторону — захрустела плоть, кости, и с последним напряжённым движением и более звонким хрустом тело мертвеца потеряло связь между головой и плечами.

Взгляд Такео лишился всего человеческого — лишь два огромных, дрожащих чёрных отверстия в бледном лице.

Неестественный холод теперь опустился на корабль. Ближайший мечник издал несдержанный, заикающийся звук, похожий на вскрик. Он попятился и вовсе скрылся с глаз Такео.

Леденящий ужас плавно осел внутри пиратов, но одна из групп направилась неспешным, сосредоточенным шагом.

Капитан торгового судна, поняв, что мирной капитуляции больше не будет, орёт Своим:

— В бой!

Матросы, используя фактор внезапности, атаковали пиратов со спины. Капитан, действуя с присущей Ему грацией и мастерством, выхватил катану и обезвредил одного из противников, нанеся точный удар в более открытый бок.

Такео, в помощь капитану, ринулся на другого рядом стоящего, швырнув в Него голову, а после сближения вскрыл клинком артерии таза.

Завязались групповые стычки между командой корабля и пиратами. Торговцы как можно дальше отошли от сражений, и страх же заставлял действовать. Один из купцов взял под рукой стрелу и запрыгнул на спину одному из вояк, вонзая в горло наконечник. Одиночные вако были окружены разношёрстной группой судна.

Моряки брались за яри и катаны падших и закрывали остатки «котельников».

Отряд копейщиков разделился надвое: одни пошли на капитана, а вторые — на Такео.

Мурена встала в полуоборот, занеся клинок за голову, не скрывая металлический блеск, и стала короткими, выжидающими шагами идти на матёрых бойцов. Кровь внутри текла бурной рекой, глаза застыли, смотря на пробелы в защите.

Когда дистанция сократилась для удара копьём, пират вдруг резко дёрнулся вперёд — обманный манёвр с криком — и мгновенно отпрыгнул назад. Но укус последовал именно в момент Его отступления: клинок Мурены со свистом и резким выдохом метнулся в череп. Металл глухо стукнулся о древко, парирующее удар.

Такео не стал ломать силой. Он ослабил напор и стремительно провёл лезвием вниз по древку, скользнув по пальцам, державшим Его. Одновременно с этим Он шагнул вбок, уходя от выпада второго копейщика.

Первый пират, порезав ладонь, выронил оружие. Второй же, видя открытость, сделал резкий выпад, целясь лезвием в живот подростка. Такео встал в устойчивую стойку, поймал ритм — и в момент, когда пират наступал, Его отступающая нога пришлась сверху на древко, пригвоздив остриё к палубе. Даже не меняя положения, Мурена тут же рассекла позвоночную артерию, даже не удосужившись после встряхнуть клинок.

Предыдущий пират целой рукой схватил жёстко за запястье с катаной, под давлением заставляя пасть на колени. Другая же взяла за горло.

Боль у Такео вызвала онемение, потерю того потока в ладонь и горло, внутри Него загрызлись черви. Юноша, стиснув зубы, простонал, не прогибаясь под силой. Глаза закололо, веки становились тяжелее, и в этом полумраке видел волчий оскал и то же пламя в глазах. Ноги отказались служить опорой, и мальчика стали прогибать, постепенно валя на деревянную поверхность.

Захлёбываясь собственной слюной и хрипя гортанно-глухо, организм уколол чем-то тёплым, резким прямо в мозг. Тепло передалось от головы к ноге, и Она, уже почти обмякшая, судорожно дёрнулась и ударила куда-то в лицо.

Боль исчезла мгновенно. К Нему хлынула кровь с необратимой силой, будто прорвало плотину.

Сознание пронзила вспышка. Мурена, рывком выгнув спину, поднялась с полупозиции «мостика». Взгляд тут же нашёл врага: вако, отшатнувшийся от пинка, уже заносил кулак. Удар пришёлся в скулу. Голова дёрнулась в сторону, и Такео отшатнулся на пару шагов.

Пират оперативно схватился с близлежащую катану и рванул в Его сторону, держа меч перед Собой над головой.

Руки Такео сжались на рукояти, ноги потяжелели, а взгляд сфокусировался уже с момента наступления. И внезапный укол ярости в самое сердце повёл Его руки, заставляя перехватить клинок для удара снизу вверх.

Стали звенят на уровне головы. Мурена, не теряя темпа, закрутила Своё лезвие вокруг меча противника, пытаясь выбить оружие. Пират, поддавшись на провокацию, ослабил хват, чтобы сделать тонкий выпад в кисть — но тут же нарвался на ответ. Мечи снова впились друг в друга: катана вако — вертикально, клинок Такео — горизонтально, создавая напряжённый упор.

Мурена отшатнулась, разорвав клинки. Следующий выпад пирата был направлен под ребро, но Она уже выскользнула в узкую щель у борта, оказавшись у него за спиной.

Оппонент, промахнувшись, рванул вперёд, развернулся и молниеносно ринулся обратно, занося клинок для мощного удара сверху. Его лицо покоробил звериный оскал.

Такео в ответ просто присел в коленях и сделал резкий, короткий выпад вперёд-вверх, вонзив клинок глубоко под диафрагму.

Вако взмогся, пытаясь втянуть воздух, но дыханье лишь судорожно перехватило, а пальцы разжались, будто обожжённые, и меч с глухим стуком ударился о палубу.

…

Из двадцати, ступивших на палубу, к борту отползло меньше половины, а то и четверти. Капитан пиратов, окинув взглядом палубу, усыпанную телами в Своих синих повязках, понял, что добыча обошлась слишком дорого. Резким свистом приказал отступать — и первым же прыжком вернулся на свой корабль.

В чёрной воде на миг показались отступающие корабли, сверкая во тьме призрачными факелами. Даже при свете факела Его зрачки не сужались, оставаясь тёмными безднами — будто свет больше не имел над Ним власти.

…

Матросы сбрасывали тела падших врагов, на ходу отбирая у Них последние драгоценные вещи; другие, стиснув зубы, старались оттереть следы крови.

Такео наблюдал за отступлением мелких рыбешек, облокотившись на борт и скрестив ноги. К Нему осторожно, словно к спящему хищнику, подошёл капитан.

— Благодарю Тебя за проявленную храбрость, сынок. — Его командный голос прозвучал неожиданно мягко, почти отечески. Он положил руку на плечо юноши. — Ты спас людей и груз на корабле. Как Мне Тебя называть?

У подростка слово «сынок» вызвало отдёргивание. Парень повернулся в Его сторону и встал в полный рост, взгляд прошёлся по Нему…

Капитан был не стар, но изношен, как парусина после шторма. На Его лишённом бороды лице выделялся глубокий шрам от левого глаза до самого угла рта, придававший лицу выражение вечной усмешки. Одежда — простая, поношенное блёкло-небесное хаори поверх кимоно, на поясе — катана в простых деревянных ножнах. Его короткие, посоленные сединой волосы были собраны в хвост. Ростом с Такео, но крепко сбитый, с широкими плечами и сильными, жилистыми руками.

— Я Такео. — Голос Такео звучал негромко. Гортанный, уставший хрип словно перебивал любую Его речь.

— Как Мне Тебя отблагодарить за Твой подвиг, мальчик?

— Дайте еды… Воды… — Юноша ответил тише, в Его груди что-то скопилось, отчего Он взял Себя за сердце, Его схватил приступ кашля.

Капитан мгновенно среагировал и приказал:

— Подготовьте Ему место, трапезу! Живо!

Кашель с каждой секундой становился сильнее, горло разрывало от невыносимой боли, не в силах выкашлять даже органы, зрачки непроизвольно расширялись до предела и сужались до крохотной точки. Такео услышал слова мутно, но Они показались другими…

— Такео! Погоди, сынок!

…и тот за несколько секунд отключился.

…

Тёплое помещение, приятный запах риса и рыбы ударил в ноздри. Мягкая поверхность под телом ощущалась как облако, уносящее в дальний небосвод.

Такео, трепеща глазами, старался Их открыть. Он инстинктивно стал плавно подниматься на дрожащих руках, мир вокруг ещё казался слишком тёмным.

— Он проснулся! — послышался сдавленный голос где-то сбоку, и тут же к койке заспешили шаги.

Юнец сел на фтон. Нутром почувствовал чьё-то присутствие, уловил тихое дыхание рядом и медленно повернул голову.

(Сноска: Фтон — толстый, мягкий стёганый мат, набитый хлопковой ватой, шерстью, шёлковыми очесами или соломой.)

— Живой? — тем же, чуть хриплым голосом спросил капитан. В его тоне была только оценка.

Сознание цеплялось за реальность. Запахи стали чётче, очертания — твёрже. И вместе с Ними вернулась знакомая, ноющая пустота во всём теле.

— Живой… — прохрипел Такео, Его взгляд наконец зацепился за силуэт мужчины. — Сколько Я…

— Пару минут от силы, — перебил капитан, осматривая его с ног до головы в тусклом свете единственной лампы, раскачивающейся под потолком. — А вот худой Ты до крайности. Давай, Тебе надо поесть.

Тот со сдержанной силой похлопал изгоя по плечу и поднялся с сундука, служившего и столом, и табуретом. Воздух в крохотной каюте был густым, пропитанным запахом смолы, старой кожи и чего-то кислого — то ли квашеной редьки, то ли морской сырости.

— Дайте Ему еды, — бросил Он через плечо нескольким матросам, толпившимся в низком дверном проёме, и покинул каюту, сгибаясь, чтобы не удариться головой о притолоку.

Помещение было крохотным, капитанской каютой лишь по названию. По сути — это углубление в корме, отгороженное от трюма простой деревянной переборкой. Всё убранство составляли прибитый к полу сундук, свёрнутый парус в углу и небольшой походный алтарь с потускневшей фигуркой Эбису — бога удачи рыбаков и торговцев. С потолка, подрагивая от качки, свисала единственная масляная лампа, чьё пламя отбрасывало пляшущие тени на стены, испещрённые царапинами и счётами углём.

…

В руках Такео оказалась тонкая жестяная миска с рисом и рыбой. Он ни разу не притронулся к палочкам, набирая без разбору в ладонь еду, которую не пробовал, не разжёвывал, а глотал. Безвкусный рис хотелось выплюнуть в случайное лицо матроса или местного кока, но тот просто ел и ел…

Любопытные взгляды двух людей из экипажа ощущались как укусы комаров, до которых дотянуться невозможно, не прибить.

Юноша ненароком посмотрел в сторону, когда на Его колени пал совсем другой источник света. Через люк Он увидел на горизонте город. В порту стояло несколько кораблей разной породы: от береговой охраны и мелких рыбацких до одного крупного торгового.

Назойливые насекомые исчезли, сбоку послышались приближающиеся шаги, парень перевёл взгляд на проём.

— Значит так, Такео, — ворвался в каюту капитан и грузно устроился на сундуке. — Одинокому волку нужно найти путь к стае. И поэтому вот что.

Мужчина придвинулся ближе и уставился в сторону города. Губы поджались, кулак подпирал подбородок, локоть врезался в колено.

— Смотри: Тебе нужно тихо выбраться с корабля, а то здесь крутится одна особа… — последние слова капитан проговорил сквозь зубы. — Лучше Тебе с Ней не встречаться. И идёшь от порта на северо-запад. — Он кистью, словно клинком, ткнул в сторону города. — Пройдёшь весь порт, минуешь последние заборы — будет развилка. Ты бредёшь прямо, а при первом повороте сворачиваешь на тропинку. Её не спутаешь — узкая, как щель.

Почесав подбородок, тот усмехнулся с собственных слов, а после посмотрел на мальчишку.

— И главное — ни не связывайся по пути, понял? — Он наклонился так близко, что пахнуло потом, и прошипел: — Разная нечисть за городом шастает… — Выпрямился, крякнул. — По тропинке недолго, выйдешь к монастырю. У нас тут Они всякий сброд принимают: кривых, косых, беглых, падших.

Такео сузил глаза, исподлобья взглянул на мужчину. В груди криво кольнуло.

— С Тебя ни монеты не спросят. Просто заляжешь на дно, пока не оклемаешься. Или пока не наскучат.

— Почему Вы Мне помогаете? — Серьёзным тоном спросил подросток, с тем же настроем поставив с гулким шумом миску.

— Баш на баш, мальчик Мой. Ты спас жизни на корабле, а Я спасу Твою. Всё просто.

— А как же «сынок», «мальчик Мой»? — Такео приподнял брови, в Его потухшем взгляде мелькнул осколок старой колкости.

Капитан фыркнул, а затем разразился коротким, хриплым хохотом, от которого задрожала лампочка.

— Ты можешь остаться таким, Такео. — Протёр Он глаза. — Не ведись на ласку. Не надо быть наивным, а иначе сожрут, не поперхнувшись.

— Я прогрызу в них дыру, чтобы выбраться. — Проскрежетал юноша, стиснув челюсти.

— Да-а, Ты можешь задать здешним обитателям жару. — Притих капитан, с уст сорвался короткий вздох. — Ладно, сынок, собирай вещи. Мы скоро будем на месте.

Мужчина встал с места, похлопал Его по плечу и покинул комнату.

…

Якорь сбросили по прибытии в порт, с корабля перекинули мостик. Матросы засуетились с товарами, слаженно вспарывая брюхо судна на содержимое: кто-то таскал мешки, кто-то катил бочки, а капитан всеми командовал.

Часть торговцев покидала корабль, часть купцов с тихой и важной походкой шли следом, просунув руки в рукава. Такео поджимался к торговцам, стараясь скрыться за Их спинами, за Их высоко набитыми рюкзаками. Капитан же спустился последним, где уже Его ждали.

Рядом с мостиком стояла фигура, что выделялась в массе людей даже ночью.

Это была девушка с короткими волосами светло-коричневого оттенка с серым отливом, собранными в небрежный пучок. Она была по росту с мужчиной на равных.

— Вижу, ночная вылазка не была спокойной. — Она сложила руки на груди, Её мышцы напряглись. — И зачем?

— Да Мне плечами пожимали те Господа и приказали отплыть в течение дня. Пришлось покинуть город, даже товар Свой не забрали. — Проскрежетал через зубы капитан, скрестив ответно руки на груди.

Её края губ слегка растянулись в загадочной улыбке.

— Тогда что-нибудь придумаем. Добро это не пропадёт.

— Думаешь, прокатит? Лишние проблемы с другими кланами Вам ведь не нужны.

— Распределим продовольствие среди людей, а то нашему барину нет дела до таких деликатностей. — Девушка чуть наклонила голову вбок и на мгновение отвела подняла взгляд в правую сторону.

Такео же, отойдя немного дальше судна, встал в тёмном месте порта за ящиками, наблюдая за Ними. Взгляд не отрывался от девушки, и одно лишь отведение Его в сторону заставляло колоть глаза и оставляло давление в сердце.

— Мне только интересно, Кенши, — остановила Она тишину, — а как Вы справились с нападением? — Затем Она безрадостно усмехнулась. — Не вёслами же?

— Волки позорные, не более. — Пожал капитан Кенши плечами, отведя взгляд куда-то влево. — Пришлось потерять несколько человек, но Они напоролись на кол.

— По Твоим бегающим глазам так не скажешь. — Опустила слегка девушка голос. — Так взяли и убились при абордаже? Не надо молоть здесь Мне. Вы как будто не доходяг встретили.

Юноша вскоре решил оторваться от разговора и осторожно пошёл вдоль порта позади случайного работника. Последнее, что услышал, — упоминание города: Эдо.

Тихий шум прибоя скрашивал тишину, давящую на череп, на грудь, в которой сидел сердечный узник, и на ноги, что отказывались идти при каждой паузе звуков. Глаза подростка гуляли по хорошо освещённым местам порта, по людям, переносящим товары с корабля на склад, или одиноким мечтателям, смотрящим на небо, на Луну.

Живой щит при первом повороте повернул. Тело изгоя закололо, но Он заметил полусонного торговца, облокотившегося спиной на сундук, а рядом с Ним — не слишком забитый рюкзак.

Мальчишка аккуратно подошёл к плешивому мужичонку с опущенной головой. К горлу подкатил ком, отчего тот и застыл, уставившись немигающим взглядом на Него.

— Малой, чё уставился? — Развязно спросил торговец, подняв глаза на мальчишку после болезненной пристальности.

— У Вас нет чернил и пера? — спросил тихо и чётко Такео.

— Я Те чё, похож на летописца? — Слегка поднял тот голос, тело засуетилось для удобной позы. — Катись отсюда, не до Тебя сейчас. — И тот после отвернул голову.

Резкий и неприятный запах перегара дошёл до юноши.

— Вы знаете, где монастырь? — Брюнет перебил плешивого. — У Вас можно купить воды?

— Ты чё ко Мне прицепился? — Мужчина снова поднял голос, как и взгляд на Него. — Отвали, ясно? Уйди. — Несчастный добавил к последнему слову взмах руки в неопределённую сторону.

— Так, слышь, — голос Такео стал острее, рука инстинктивно потянулась и схватилась за кимоно приглушённо-синего тона. — Ты уже достал борзеть. Говори лучше по-хорошему.

Рука Его дрожала. Она была не ледяной, а Самим эпицентром огня.

Мужчина всем телом дрогнул, лицо исказилось: бровь изогнулись к переносице, глаза расширились, а края губ насильно опустились до отказа, скривившись в непонятную гримасу. Его рука подлетела к Его запястью и крепко схватилась.

— Не надо, мальчик, — мужчина начал заикаться, хватка стала жёстче, и тот ненарокно подтянул юношу к Себе. — Я очень сожалею, не надо, прошу.

Такео насупился, свободная рука поднялась и ладонь превратилась в кулак.

— Тогда лучше подавись деньгами и продай то, что Мне нужно, тварь. — Низко пророкотал Изгой.

Глаза мужчины бегали, Он заикался, шмыгал носом. При одном виде кулака завизжал:

— Не бей Меня!

Но торговец тут же схватился мёртво за Него и что есть мочи отбросил от Себя угрозу.

Юноша споткнулся, чуть не запутался в рядом лежащем и упал. Громкий стук ножен и дерева разошлись по просторам порта. Пока Он пытался подняться на шатких ногах, мужчина стал уползать от Него.

Посреди ночи послышался свист, бьющий по ушам, и Такео рефлекторно закрыл Их, зажмурив глаза. За свистом послушался ритмичный стук по дереву, перебивающий чьи-то умеренные шаги.

— Что Вы тут устроили? — Разрезал тишину знакомый женский голос. Она оглядела разыгранную сцену и подошла к Такео, поровнявшись, а тот взглянул на Неё, стоя на полусогнутых ногах.

Позади послышался тяжёлый вздох и бормотание капитана:

— Ой, дурак…

— Он… Он убить Меня хотел! — Сильно заикался пьяница, указывая на Изгоя дрожащим пальцем.

Девушка ненадолго перевела взгляд на торговца. Её проницательный взор не менялся, как и бесстрастие на лице. Затем та сверила взглядом юношу, зацепившись сразу за ножны.

— Значит, грабежом занимаемся? — Задала Себе тихий риторический вопрос. — Ты откуда? Впервые вижу.

Такео не двигался, Его глаза замерли, но Он смотрел то на лицо, то на кулон с гладким зелёным камнем. Ненароком обращал внимание на то, как Её грудь ровно поднималась и опускалась.

— Такой молодой, а уже лезешь в чужие карманы? И куда это Тебя приведёт? — Голос «особы» поднялся до разговорного, который звучал с лёгким укором и иронией.

— Он с корабля вышел! С корабля! — Подал вновь голос мужчинка. — С т-т-торгового!

— Ты Кого на берег спустил? — Она взглянула через плечо на Кенши, голос девушки стал чуть жёстче. — Ты знал о Нём?

— А Мне почём знать? Приказали остановиться временно в Эдо, чтобы подобрать мальчугана. Я и забыл о Нём. — Беззаботно отмахнулся моряк, скрестив руки на груди и расставив ноги по ширине плеч.

Такео чуть вздрогнул от голоса капитана, Его слова укололи на поражение, словно чья-то пасть с зубами держала крепко ещё живое сердце.

— Я Вам шкуры спас! — Гаркнул юноша.

В глазах девушки на мгновение показался проблеск. Она сделала шаг в сторону воришки.

— Ты убил тех людей на корабле, не так ли? — спросила безымянного тайком, сверля голубыми глазами с серым оттенком. В ночи, казалось, что Они тускло горели.

Мальчишка мигом замолк, уставившись на Неё. Её пронизывающий голос покрыл Его тело, пульс отдавался с силой в грудь и виски.

От чувства накала плешивый понемногу стал уходить с места, смотря в сторону конфликта.

— Хонетто Кобояси, послушайте… — Кенши сделал немного приблизился к Ним. Его не послушали…

— Чего воды в рот набрал? — Хонетто прозвучала неожиданно ласково и мягко, как шёлк. — За такой подвиг можно и подмять побои и грабёж. Если расскажешь… Я сделаю для Тебя подарок. — Её края приподнялись, и Она наклонила лицо к Нему. — Не бойся, Я Тебя не укушу.

— Я Вам не мальчик. — Пробормотал ветрено юноша.

— А кто сказал об этом? — Улыбка Хонетто стала немного шире. — Выглядишь и так потрёпано, ещё и держишься долго на ногах. Уважаемо.

Такео снова замер, глаза чуть расширились. Он сдвинуться с места не получалось — ноги срослись с деревом причала, а дыхание перехватывало.

— С Твоей силой и с Моими полномочиями мы сможем очистить моря и города от тех, Кто пожинается плодами слабых. — Кобояси плавно, осторожно положила руку на Его плечо. — Люди будут спать спокойно, людям станет легче от жизни, которую Ты можешь подарить.

Изгой только успел приоткрыть рот, как Она тут же добавила:

— Ты будешь как Я, таким же, что даже представить сложно. Мы сожжём корни зла: бандитов, еретиков, лицемерных самураев и господинов.

Хонетто замолчала. Такео же стоял неподвижно, глаза выпучены на Неё, не вылетая из орбит, Его тело лишь раз дёрнулось с места.

— Скажи Своё имя. — Шепнула Ему вновь и осторожно отстранила лицо.

От юноши ответа не последовало. Он стоял продолжительное время с поджатыми губами, и тогда Хонетто с ровным вздохом через нос взглянула на Кенши, стоявшего боком, но смотрящего за Ними узко и косо.

— Ты знаешь Его имя?

— Мальчишка сидел Себе в трюме и никого не трогал. Покромсал сколько-то пиратов, когда захотел. — Капитан пожал плечом и чуть повернулся в Её сторону. — Зато нагло требовал рис и воровал.

Сердце юноши пропустило удар, прошло ощущение, что Его защекотали. Изгнанника охватило на секунду лёгкой дрожью.

— Для Тебя Я — Такео! — Вскрикнул бывший Ватанабэ неблагодарному.

Девушка сразу повернула голову обратно. Её губы поначалу слегка сложились трубочку, а затем вышла улыбка. Неожиданно у Неё сорвалась усмешка:

— Красивое имя. Бравый вояка, как вижу.

Кенши только бровью повёл и сделал два шага в Их сторону.

— Вы как хотите, а Я на боковую. Без Меня разберёшься.

Капитан потянулся, размял суставы и напоследок окинул взглядом Такео и Хонетто, чтобы потом пойти в Своём направлении.

По Такео прошла армия мурашек от пробудившегося лёгкого ветра. После всех Её слов внутри обволокло неясным, гудящим теплом. Ноги сами по Себе выпрямились, а взгляд после смаргивания вернулся к норме, однако зрачки оставались теперь естественно широкими.

— Так Ты… Хонетто? — спросил тихо юноша, словно ещё пережёвывая Её имя.

— Прозвища не для Меня. — Сквозь зубы усмехнулась Кобояси и с лёгким уколом в глаза посмотрела в сторону сундука. — Он уже ушёл. Хорошо.

— А куда мы теперь? — Немного поднял голос Такео, из Его уст сочилось нечто тёплое и захватывающее, что заставляло у Него внутри всё сжиматься.

— Думаю, лишним не будет зайти к Себе, а там уже посмотрим. — Её сурово-расчётливый тон подутихнул, и Она почесала за ухом, еле касаясь. Она взяла ближайший факел. — Пошли.

…

Выйдя за пределы порта, всё кануло словно во мрак, только огонь у девушки освещал мало-мальски окружение. Город был тихим, свет в большинстве домов не горел.

— Почему так темно? — спросил приглушённо Такео. Он каждый раз оглядывался по сторонам, щуря глаза.

— Комендантский час. Любой, кто выйдет на улицу без полномочий, будет пойман. — Ровным голосом сказала Хонетто. — Сначала предупреждают и загоняют обратно, а при неоднократных вылазках — отправляют в тюрьму на сутки.

— А так можно? — Юноша изогнул бровь и уставился на Неё.

— Конечно, можно. — Чуть подняла Она тон. — Так бы ходили всякие по улицам, но теперь — нет. У Меня есть на это полное право.

— Откуда у Тебя права? — Брови нахмурились, а вопрос вышел резко с оттенком кристаллического недоумения.

Хонетто посмотрела на мальчишку, всего ненадолго, а после издала смешок сквозь зубы.

— Не всё дано с рождения, Такео, не всё. Суровы нравы в этом городе, суровы.

Взгляд обоих зацепился за тусклый свет в одном из зданий. Двухэтажное, с красными фонарями снаружи. От одних очертаний у Кобояси вызвало тяжёлый и быстрый вздох.

— Зато этот дом никогда не спит. — Пробормотала девушка низким, грозным голосом. Она сжала сильнее факел в руке.

— А почему так? — спросил Он, не отрывая взгляда от дома.

— Лучше не суй туда нос, и Я не лезу.

— Почему ничего не сделаешь с этим? У Тебя же есть права. — С нотами борзости говорил Такео.

— Права правами, а пойти против землевладельцев и баринов — ещё слишком рано. — На выдохе ответила Ему и притихла.

Ощущение времени ускользало: Они словно находились в колесе, и единственным тем разнообразием был дом с фонарями. Хонетто держала уста сомкнутыми, взгляд иногда оставался на Такео, а тот всё искал в неизвестности малейшую зацепку об окончании маршрута.

Она напомнила Ему горного крота: сквозь лазейки и тьму найдёт вход и выход, оставаясь в комфорте.

Узкие и широкие улицы были пройдены. На отшибе стояло небольшое строение.

— Вот и Он, Мой дом. - С облегчением сказала Хонетто.

Девушка погасила факел, воткнув Его в землю, а после толкнула потрёпанную временем дверь, и Они вошли внутрь. Воздух пах сухими травами, старой древесиной и холодной золой из очага.

Хонетто прошла вглубь единственной комнаты, заранее вытащила из-за пояса небольшое огниво и с парой уверенных щелчков высекла искру на фитиль небольшой масляной лампы на столе — та вспыхнула ровным желтоватым светом. Затем направилась к узкому окну, затянутому полупрозрачной бумагой. Рядом на подоконнике стоял глиняный фонарик в форме цветка лотоса. Девушка ловко сняла его верхнюю часть, зажгла светильник внутри и аккуратно поставила на место. Мягкий, рассеянный свет заструился сквозь прорези в глине, отбрасывая на татами узоры из теней, похожие на лепестки.

— Как Ты видишь в темноте? — спросил тихо Такео, остановившись у входа.

— Ориентируюсь по памяти, да и глаза привыкают быстро. — С неясной для Такео лёгкостью ответила Кобояси. — А Ты садись, присаживайся. — И указала жестом на единственную подушку у стола, не оборачиваясь.

Столик был низким, грубым, из тёмного дерева, заваленный свитками, картами с пометками углём и одиноким пустым чайником.

Изгой медленно подошёл и так же опустился на колени, Его взгляд скользил по стенам. В углу, на аккуратно сложенном тонком матрасе фтоне, лежала одинокая шкатулка из тёмного дерева, запертая на маленький висячий замок.

В помещении — почти полное отсутствие вещей. Ни излишеств, ни украшений. Чувствовалось, что здесь не живут…

Такео перевёл взгляд на девушку, оказавшуюся перед Ним в свете.

Хонетто — особа лет двадцати пяти, что на пару-тройку сантиметров выше юноши. Её одежда состояла из зелёного топа, чёрных брюк и того же цвета таби. Руки имели выраженные, но при этом не навязчивые бицепсы, а живот — рельефный, имеющий с правой стороны заметное пятно слегка бурого оттенка.

Его взгляд на секунду зацепился за бурое пятно у Неё на боку. Шрам? Ожог? В свете лампы Оно казалось глубже, чем кожа вокруг, словно вмятина от забытого удара. Общая же картина вызвала лёгкий жар, начинающийся от мозга и уходящего к сердцу в живот, а от живота к малому тазу. Зрение расфокусировалось, заостряя внимание на всей Кобояси.

Она сменила центр тяжести на одну ногу, положила руку на бок и наклонила голову набок.

— Что-то не так? — Прозвучал ровно и едва озадаченно Её голос.

Юноша чуть дрогнул от резкого сжатия сердца и встретился Своим взглядом с Её, зрачки перманентно сузились.

— Что, Я? — Сбивчиво и выше обычного откликнулся Такео. — Нет, нет, всё в порядке.

— Скажешь тоже, Такео. — Она подошла и сбоку села за столик. — Я могу посмотреть Твой меч? — Та едва заметно указала пальцем на ножны.

— Меч? Мгм… Да… Да, конечно. - Его голос немного опустился, колебался и запинался. Он вслепую развязал шнурок и взялся за ножны, чтобы передать Ей.

— Спасибо. — Девушка сразу оголила лезвие катаны и стала рассматривать со стороны с особой проницательностью. — После использования нужно вещи приводить в порядок и ухаживать за Ними, знаешь?

Парень на мгновение отвёл взгляд куда-то в угол, чуть поджавшись.

Хонетто приблизила оружие, изучая гарду, рукоять, темляк. И хозяйка акцентировала внимание на бусинке, к которой притронулась на секунды. В последнюю очередь Она проверила лезвие, потрогав Его пальцем.

— Кузнец — искусный человек, сразу видно. Такого бы с руками и ногами оторвали. — В полутона сказала Хонетто, сосредоточенная на мече. — И качество материала — прекраснейшее.

Затем достала из-под груды бумаг небольшую тряпку из плотной ткани и протянула Ему, приговаривая, как тихое заклинание:

— Позаботься о Себе.

Такео осторожно, почти ледяными руками, забрал у Неё Свой инструмент и тряпку. Осторожным, еле осязаемым движением начал вытирать засохшую кровь со стали.

— Я знаю одного человека, который может Тебе помочь. Только пойдёшь завтра, не ночью. — Кобояси чуть поджала губы на секунду, Её нос немного сморщился. — А ещё нужно Тебя привести в порядок. Так Ты не выйдешь в люди.

Голос звучал в полтона, с ненавязчивым укором и раздумьем.

— А кто этот человек? — Такео, почистив меч, убрал Его в ножны.

— Мой наставник. Он решил в монастыре остаться, чтобы помогать другим. Он также помогает Мне с народными движениями, с Моими движениями. — Её голос стал мягче, благовейнее. — Если бы не Его помощь, не стала бы тем, Кто Я есть.

Юноша наклонил голову и свёл брови к переносице. Его взгляд звучал как непонимание.

— Когда мы пойдём к Нему?

— Когда Ты приведёшь Себя в порядок. Говорят, что самураи должны быть ухоженными и опрятными. — Хонетто встала из-за столика и подошла к матрасу, чтобы убрать в какой-то угол шкатулку.

— Я похож на самурая? — Положил Он руку Себе на грудь, возразил вопросом.

— Не обязательно становиться кем-то, чтобы быть. Для начала соблюдай правила, а там поймёшь. — Пожала Она плечами, не оборачиваясь на Него. — Будешь на полу спать или вальтом?

— Вальтом?

— Вальтом. — Девушка села на матрас, а после плавно устроилась, чтобы лечь боком, подперев рукой голову.

Такео перевёл взгляд на Её грудь, что поддавалась пространству и особым для Него образом подчёркивалась. Также сразу обратил внимание на живот, на то, как напряглись мышцы. Талия будто заявляла о Себе для Его пристального взора, и только потом уже на Её ноги: Кобояси закинула одну, а другую оставила прямой. Взгляд юноши ненароком пал на место, что было пониже спины. Но Он не отвернулся, ибо застыл от пустоты и чувства тепла, словно в воду стали добавлять кипяток.

Хонетто смотрела прямо в глаза и даже не сдвинулась ни на дюйм. Она только негромко, устало спросила:

— Ну так что?

Юноша мгновенно после Её голоса посмотрел в глаза. Он убрал руки за спину, Они крепко взялись, сжимая пальцами. К ушам подступила кровь.

— Да, действительно. — Голос у Него за эту секунду несколько раз поднялся и опустился. Чуть дрогнув головой, парень сделал осторожный шаг в сторону девушки, затем ещё один с запозданием, а потом другой — твёрже, но не менее осторожно.

Такео вытащил руки из-за спины и резко плюхнулся на фтон, ухватившись за Него. Уже когда собирался лечь, Она усмехнулась:

— Ты забыл про свет. — Улыбнулась Хонетто.

— Да что же это такое… — Пробормотал Такео на выдохе и быстро поднялся с места.

Подойдя к столику, тот наклонился к фонарю и задул фитиль. Юнец тут же сел обратно на матрас, поджавшись.

— У окна ещё осталась ведь. — Взглянула на вторую лампу на подоконнике. После посмотрела на Него. — Ты чего, темноты боишься?

— Кто, Я? — Повернулся юноша к Ней, оперевшись рукой на матрас. — Вовсе нет.

Сквозь зубы послышалось короткое шипение, напоминающее Её усмешку.

— Горе Ты луковое. — Девушка немного засуетилась, чтобы лечь.

Такео почувствовал слабый укол в сердце, вводящий нечто тёплое, оттого и вызвавшего на миг дрожь. Пульс в ушах подутих, и Он с тяжёлым вздохом тоже устроился.

Время тянулось, Ему не спалось. Глаза не отводились с фонаря, внутри всё было сжато, заставляя вновь затянуть сердце в пояса. Минуты шли, а прошли ли часы?.. И послышался тихий, полусонный голос Хонетто:

— Запомни, Такео: если ночью окажешься в лесу, где даже птицы не поют, то жди беды. Будь готов ко всему. Но лес Тебя укроет от напастий…

…

…

— Может ли чудовище остановиться перед тем, Кто беззащитен? — Улыбка Странника растянулась до ушей. — Перед тем, Кто ничего не сделал Ему и не может даже сдвинуться с места?

Он покрутил указательным пальцем, и вторая книга начала перелистывать Свои страницы.

— Съест махом холодное, не подавившись, или спокойно обойдет существо? — Приложил Странник кулак к подбородку и взглянул на потолок. Затем медленно перевёл на Путника, приговаривая тайком: — А может ли Оно счесть в Нём сородича? Страх жертвы или сородича может ударить в Самое сердце инстинктов? — Рука слегка опустилась, но Она стала большим и указательным пальцами едва поглаживать подбородок. — Многие хищники предпочитают каннибализм, матери могут съесть собственных малышей, как и самки Своих самцов.

Странник притих. Сквозь пропущенные слова будто только сейчас заговорил с треском костёр, а за окном — непроглядный мрак, и лишь приглядевшись можно было заметить стекающие капли по стеклу.

Плёнка безмолвия разорвалась в клочья, когда из уст Его вышло нечто тихое, похожее на короткий кашель, затем повторился уже с оттенком усмешки, а потом закатился — нарастающий, ритмичный, с неестественной энергией и без пауз смех, закидывая голову. Через раз Он мог вдохнуть полной грудью — и тут же продолжал, беря Себя рукой за лицо, а ногти еле-еле царапали кожу. Он носил на руках тёмные перчатки без пальцев, ногти — идеально пострижены.

Когда подошло время к минуте, молодой человек плавно затих, всё ещё держа Себя за лицо. С тяжёло-облегчительным вздохом, альбинос опустил голову и убрал руку с лица.

Он, не говоря ни слова, взялся снова за книгу. Улыбка оставалась на Его лица.

…

— Иногда кажется, что история слишком короткая, слишком маленькая, когда проходят мимо бытовые дни. Но иногда стоит задуматься: а стоит ли повседневность того? Все ли хотят дотошно погружаться в каждый день, если Сами забывают о том, куда положили вещь, когда назначили встречу или построили планы. И пока Нам перелистывать особо нечего, друг Мой.

…

Ночь гудела тишиной, перекрывающейся случайными сверчками в траве, лесными птицами, чьи голоса раздавались по всей округе, ударяясь об деревья — в другие деревья, и далёким шумом реки.

Хонетто спала, немного свернувшись в калачик. Её грудь поверхностно поднималась, ресницы редко и незаметно трепетали. Изредка губы приоткрывались для последующего поджатия, последующего цикла для спящей.

Такео лежал на спине, наполовину изгнанный с фтона. Глаза оставались открытыми и нисколько не отрывались от лампы. Мир, казалось застыл, но в груди — всё с убойной силой билось, сжималось, переводя послевкусие ударов в голову. Тело парализовало то ли упавшего на территорию отключки, то ли запряжëнного во Власти Духа ночной резни.

Когда ночное небо стало светлее, лампа уже погасла. Юноша приглушённо уловил запах масла, и вместе с потухшим огнём мышцы освободились от оков, хотя Сам изгой давно пал перед Баку, оставив рыбий взгляд.

(Баку — дух/животное в японской мифологии, поедатель снов и кошмаров)

…

Солнце поднялось выше всего живого и затмевалось пушистыми облаками, пролетающими так быстро, что в тени не получится просидеть и минуту.

В доме и вокруг осторожно шумели: тихие шаги, скручивание бумаг, звук раскладывания небольшого, но сервиза, проливание воды и тихий шелест чего-то по земле.

Такео оставался в той же позе. Он оказался на полу, хотя тело ни чуть не сдвинулось и не практически не расслабилось. Грудь не выдавала признаков дыхания, а глаза оставались открытыми.

Его передëрнуло, и глаза захлопали с неимоверной скоростью, чуть ли не боли. Изгой мигом приподнялся на локтях, осматривая окружение, глаза бегали туда-сюда, по несколько раз возвращаясь к тем же точкам.

Комната выглядела чище, даже летающей пылинки не обнаружить без пристального взгляда. Оставалось несколько вещей: запах травы, старого дерева, бумаг и почти что отсутствие какой-либо мебели или декораций, кроме двух ламп.

Поднявшись с вакуумом и мокрой глиной в мышцах, Такео поплëл в поисках выхода, пока ноги едва держали и склоняли к падению. Он вышел из комнаты в небольшой коридор, напоминающий прихожую, а через открытую нараспашку дверь увидел картину.

Около дома, спиной к Нему, сидела Хонетто, сложив руки на колени. Рядом с Ней был свёрток с тремя онигири и деревянная фляга, покрытая светлым лаком.

(Онигири — японское блюдо из пресного риса слепленного в виде треугольника или шара. Обычно в онигири кладут начинку и заворачивают в лист сушёных водорослей нори.)

Она повернула голову в Его сторону, а затем полностью.

— О, Ты проснулся, — сказала девушка доброжелательно-мягко, — а то Я думала, что успел концы отдать. — Иподставила два пальца к сонной артерии.

— Да так, лампа очаровала. — Рассеянно-сонно пролепетал Такео, медленно подходя к Ней, словно ноги увязли в глубокой грязи.

Подойдя к хозяйке дома, Он сразу сел рядом, но колени подкосились — и с неприятным ударом в копчик устроился.

— Возьмёшь Себе пару штук, а после пойдём приводить Тебя в порядок. — Её голос стал чуть твёрже и чётче, при этом оставаясь таким же мягким.

— И куда приведёшь? — Спросил тише Такео, сфокусировавшись на онигири, что вертел осторожно в пальцах причудливый треугольник.

— Не сразу же в монастырь Тебя вести. — Девушка потянулась, размяла руки. — Если не будешь медлить, Мы всё быстро пройдём. — Она взяла флягу и немного отпила. — Приятного аппетита, Такео.

Он метнул взгляд на Неё, глаза непроизвольно и слегка расширились уперевшись в Её профиль лица. Параллельно взял наугад онигири, поднёс Его к губам и промедлил, принюхавшись к изделию.

На запах тот же риса с засушенным водорослем и чем-то сладковатым, что не получалось определить.

Такео откусил половину от блюда, стараясь усвоить зерно с обволакивающим, нежным, остаток которого задерживался на нëбе, подобной тонкой скользкой плëнке, но приятной, а затем — умеренно сладкий и солоноватый вкус чего-то мягкого, упругого, тающего во рту.

В грудь отдало тёплым гулом, распространившимся по всему телу, вызывая незаметные мурашки. Привкус словно согрел голову.

— С чем это? — Спросил изгой, понемногу проглатывая перемолонное.

Хонетто повернула голову в Его сторону и украдкой посмотрела на онигири.

— Мастер сказал, что добавил туда лосось и сыр.

— Это вкусно! — Чуть возбуждëнно ответил Он, вклинив слова сразу после Неё.

Девушка довольно улыбнулась. — У Мастера — золотые руки.

Юноша, не ведая происходящего, уплëл быстро остаток рисового треугольника.

— А когда Мы пойдём? — Он наклонил голову. От голоса веяло светлым, словно приобретя чистейшую прозрачность воды из ближайшей бочки.

— Настолько не терпится? Хорошо. — Она поднялась с места, держась за колени. — Следуй за Мной.

.

Банька стояла в тени старого клёна, прижавшись к глухой стене дома, словно боялась привлекать внимание. Она была по размерам с дом и выглядела темнее Его, словно вечно покрыта несходящей влагой.

— Пришлось Самой в тёплой воде искупаться, а Тебе придётся потерпеть жару. — Хонетто встала возле двери и облокотилась на Неё. — Еду Я уберу, одежду Тебе оставлю.

Её голос звучал не выше обычной речи, ровно, с мягкостью снаружи и внутренней твёрдостью внутри, как стальной каркас.

Такео остановился перед дверью, взгляд упëрся в Неё. Затем, приложив руку к дереву, Он слегка толкнул. Дверь поддалась не сразу — пришлось приложить усилия, и Она отворилась с протяжным стоном, выпустив наружу запах мокрого дерева и прошлогодних трав.

— Если что, буду ждать Тебя на улице. — Добавила девушка Ему в спину, сложив руки на груди. Зови, если пригодится помощь.

Внутри было тесно — два шага в ширину, три в длину. Потолок нависал, и Такео пришлось чуть согнуться. В углу громоздилась каменка, чёрная от сажи, а под потолком висели веники, похожие на высохшие лапы.

Снял одежду, Он бросил Её на лавку — тёмную, скользкую от влаги. Тело казалось пустым, едва ощутимым в подступающей жаре, при этом казалось твёрдым, словно черви окаменели, не оставив свободного пространства, зайдя глубоко в поры, в органы, в жилы. Рёбра проступали слишком отчётливо, шрамы белели на коже, как напоминания. Он провёл пальцами по рубцу на боку — подарок Сэдзо. Потом по мелким звёздочкам на спине — память о взрыве, после которого должен был умереть, но не умер. Синяки на шее уже пожелтели по краям, но в середине ещё чернели — след от чужой хватки, которая хотела выжать из Него жизнь.

Вода оказалась горячее, чем ожидал. Он зашипел сквозь зубы, но не отступил — вошёл по пояс, потом сел, погружаясь до плеч. Жар облепил тело, как вторая кожа, и мышцы, которые всю ночь были каменными, начали медленно отпускать. Это было почти больно, но боль была приятной, как тянучая смола дерева, что тянется с потолка и под напором жары желает упасть.

Такео плеснул воды из ковша на каменку. Пар взметнулся, зашипел, закрыл лицо. Такео вдохнул с тяжелым вздохом, напрягая-расслабляя мышцы. Запах — берёзовый, горьковатый, почти забытый. С раскатывающимся зудом в голове всплыли слова женщины, словно приговаривая — тихим, ласковым голоском: «Сиди тихо, не ёрзай». От колкости Он мотнул головой с такой резкостью, что внутри предстала картина отлетающей головы под лавочку.

— Долго Тебя ждать? — Голос Хонетто донёсся приглушённо, сквозь дерево и пар.

— Нет, — ответил Изгой, хотя не был уверен.

— Веник новый, не обожгись там.

Он промолчал. Приподнялся, потянулся и взял веник — жёсткий, пахнущий дубом — и хлестнул Себя по спине. Боль отрезвила, прогнала остатки сна и остатки неясного осадка в голове. Любая мысль и любое слово подавлялось хлëсткими ударами веника, ещё не испортившегося от силы каждого удара по телу.

…

Такео вылез из чана, нашарил тряпицу, вытерся насухо. Оглянулся на воду, как закат: вода была мутной, тёмной, с оттенками бурого, чёрного и даже красного — частицы засохшей крови плавали на поверхности. На лавке лежала одежда — тёмная, грубая, чужая. Он надел Её, не глядя, всё равно не Своя. Своя лежала так же на лавке, свёрнутая туго в комок, пахнущий солью, чем-то земельным и железным.

Толкнув дверь, наружу вырвалось облако пара. Холод укусил за щёки, за плечи. Хонетто сидела на крыльце, спиной к Нему, перебирала какие-то корешки.

— В доме поешь, — сказала Она, не оборачиваясь. — И пойдём.

— Не проще поесть по дороге? — Такео наклонил голову вбок.

— Ну, можно и так. — Хонетто оставила в стороне корешки и поднялась на ноги, на секунду взглянула на юношу. — Тогда возьмёшь со стола свёрток и Свои вещи.

Такео кивнул, хотя девушка этого не видела, но дал знак мычанием: «Мгм».

…

Каждый шаг по лесной тропинке словно взбалтывал рюкзак, заставляя тихо брынькать монеты друг о друга в мешочке. Ножны не болтались — следовали синхронно переходу с одной ноги на другую.

Лес, проснувшийся вместе с Такео, не давил Своей тишиной. Где-то вдалеке в собственном ритме слышался короткий интенсивный стук о дерево, раздающийся по всему лесу. Где-то тихо пробегали в траве маленькие белки, напоминающие юноше лупоглазых мышей, чем Самих Себя.

Хонетто шла вровень, порой выходя вперёд в силу Её широты шага и темпа. За спиной девушки была нагината, закрепленная в портупее, похожей на ножны. Лезвие завëрнуто в плотную белую ткань.

(Портупея — аксессуар, состоящий из нескольких переплетённых между собой ремешков)

Изгой с прищуренно-нахмуренным взглядом сверлил Её спину и оружие, когда появлялась возможность, а в остальном — отводил взор на хвою, на «мышей» и на перевязанные тряпьëм стопы ног — таби остались вместе с дорожным кимоно дома у Хонетто.

Она обратила внимание на пристальность Такео. — В стопах не давит? Не слишком туго затянул?

— Нет, — Он пробормотал и покачал головой, хотя это больше напомнило тремор, — но… — затем приподнял голос, — Интересно? Интересно узнать, откуда у Тебя нагината.

Девушка сбавила шаг и сравнялась с парнем.

— Ну, Я училась владеть искусно Ей на протяжении нескольких лет, хотя не планировала этим заниматься основательно. — Хонетто говорила спокойно. — Мастер сказал, что человек не ограничен в Своих возможностях, если Он не сидит в головной клетке, — Она повела плечами. — либо только если у Него нет рук, ног, языка и глаз. Я, бывало, бросала любые дела, но Кëджуро направлял и такие периоды, когда не хотела мириться с Собой.

— Почему у Него нет власти, как у Тебя? — Такео на миг перевёл брови к переносице.

— Всё,что сердцу не потужно, Ему это — не нужно. — Проговорила девушка с интонацией почти другого человека. Едва слышно, но выходило отчётливо глубокое уважение и почитание.

Юноша лишь повёл бровями, сомкнув уста. Рукой нащупал болтающийся свёрток, ранее закреплённый сбоку дорожной сумки и впоследствии принялся за онигири, обрабатывая лучше пищу в животе, чем пищу в голове.

…

Путь занял у Них не меньше получаса. Неизвестные лесные тропинки привели к прокатанным малоизвестным путям от торговых телег, а от Них — к просёлочной дороге. Лесные массивы уступили место для взора на всё, что могло твориться внизу и на горизонте.

Они сделали последний поворот и прямо перед Ними, на возвышенности, стояли высокие стены из белой штукатурки и ворота из тёмного дерева.

Над оградой поднимались не только крыши главного здания, но и дымок из трубы, и тёмные контуры амбара, и даже верхушка колодца с журавлём-бадьёй.

Хонетто толкнула ворота, и Они со скрипом отворились, впуская Их внутрь.

Такео ожидал увидеть одинокий храм, затерянный в лесу — тихое, заброшенное место, где монахи доживают Свой век в молитвах…

Пространство за стенами оказалось просторным, почти деревенским. Слева тянулись жилые постройки из грубо отёсанного бревна — кельи или мастерские, с низкими дверьми и маленькими окнами, затянутыми масленой бумагой.

Справа виднелся амбар с приоткрытой дверью, откуда пахло сеном и сушёными травами. Центральная дорога привела их к подножию холма, где на каменном основании возвышалось главное здание — храм с резными колоннами и широкой верандой. Перед Ним, под открытым небом, стоял каменный алтарь, утопающий в тени старого клёна, росшего посередине двора — раскидистый, с корой, покрытой мхом. Под Ним стояли несколько скамей. Дорожки, вымощенные плоским камнем, вели к каждому строению, петляя между грядок с зеленью и кустов смородины. Женщина в грубом сером кимоно несла корзину с хлебом, даже не взглянув в Их сторону. Мужчина в соломенной шляпе чинил телегу.

Где-то за амбаром кудахтали куры. Слышался мерный стук топора — Кто-то колол дрова. Из открытых дверей кузницы доносился мерный стук молота.

Такео медленно оглядывался по сторонам, цепляясь за виды домов, бытом мужчин и женщин — и старше, и младше Его. В плечах закололо с дрожью, в челюсти защемило, инстинктивно направляя руку к точке боли. Брови давили на переносицу, взгляд застывал на лицах, занятых руках, вибрациях голосов вокруг.

— Ты выглядишь… — Послышался негромкий голос…

Тёплое прикосновение к плечу выбило абсолютный фокус, и юноша остановился, мгновенно переведя взгляд. Фигура перед Ним — сплошные разноцветные пятна, собирающиеся воедино в едва ли понятную картину.

… тон поднялся после обращения внимания. Это оказалась Хонетто. — Растерянным, Такео. Всё хорошо?

— Что? Они уже знают обо Мне? — Бессвязно спросил Такео, Его тело начало едва покачивать.

— Кто? Кто «Они»? — Хонетто чуть сжала хватку, затем взяла Его за плечи. — Такео, посмотри на Меня. Видишь?

Перед глазами сверкнул занесённый клинок — ярче и точнее любого сна. Как ударом молнии предстала перед Ним смиренно сидящая женщина на коленях с волосами солнечного света, но Её лицо оставалось словно в тени при свете, падающим Неё, лишь… Лёгкая улыбка и родинка на правой щеке.

К лицу Такео подступило почти неуловимое тепло…

В глазах вспыхнуло — и у Его колен сидела та же женщина, сжавшая края дорожного кимоно.

— Прими… — Сквозь всхлипы и дрожь в голосе сказала Она, раздавшееся шёпотливым эхо. — Прими…

… через несколько секунды сменившейся ударом кусачего мороза, и Такео сморгнул, телом отпрянув и вскрикнув.

Глаза увидели мир чётче: прямо перед Ним стояла Хонетто уже с ведром воды. Края глаз цеплялись за окружающих людей, уставившись на Них.

— Очнулся, наконец. — На выдохе сказала Хонетто и опустила ведро. — Что с Тобой?

Такео помотал головой, оглядывая окружение. Он на мгновение приоткрыл губы и сомкнул Их, чтобы затем заговорить:

— Меня… Очень впечатлило поселение. — Голос засквозил лёгким, но всё ещё растерянным тоном. Голова Сама по Себе качалась из стороны в сторону.

Девушка, не отрываясь, пристально смотрела в Его глаза, едва дрожащие на одном месте.

— Да, Я вижу. — Строже сказала Она и отошла вернуть молодой девушке ведро. — Спасибо.

Повернувшись к Такео, Хонетто жестом двух пальцев позвала Его к Себе. — Пошли. Не хуже бардов устроили представление.

Юноша последовал за Ней, как только Она сделала шаг. Он смог сравняться и пойти в ногу спустя несколько секунд, в мышцы отдало тонким колющим ударом.

Они подошли к храму. На веранду вышла фигура.

Мужчина молодого возраста почти с неразличимыми морщинами на лбу и вокруг глаз. На Нём кимоно приглушённо-шафронового цвета, под которым виднелись белый дзюбан. На ногах — таби бурого цвета и плетëные варадзаси. Его тёмные волосы служили занавеской для лёгкого прикрытия лба.

(Варадзаси — соломенные сандали из рисовой соломы)

Он неспешно спустился к Ним и сложил руки в рукава.

— Хонетто, — улыбнулся мужчина, немного растянул Её имя, — как Я рад Тебя видеть.

— Взаимно, Мастер. — Она склонилась в почтительно поклоне. — Простите, что пришла без приглашения.

— Ну что Ты, Хонетто. — Мастер вынул руку из рукава и выставил ладонь ближе к Себе. — Здесь можешь чувствовать Себя как дома. Наши двери всегда открыты Тебе. — Его взгляд, после, перевёлся на Такео. — Ты давно самолично не приводила людей сюда.

Взгляд Мастера и Такео связались. Глаза мужчины напоминали плоды сакуры, а зрачки — молоко. Юношу сжимала сила глаз, Его ладонь непроизвольно превратилась в кулак.

— Это Такео. — Ответила сразу девушка, чуть отстранившись. — Он согласился Мне помочь с общим делом, а Я — помогу Ему.

— Ах, вот Оно что. — Мужчина прикрыл глаза, улыбка стала шире. — Я — Кëджуро Канэмару, староста Сидзукана Ëакэ.

Кёджуро перевёл взгляд на Такео, и тот почувствовал, как кулак разжался Сам Собой. — Что ж, Такео, проходи. У Нас тут тихо, но заскучать не дадут. — Он плавно положил руку Ему на спину и направил к храму.

Кëджуро собирался пойти за Ним, но остановили слова Хонетто: — Мастер, Мне нужно с Вами поговорить.

Такео не обернулся и пошёл дальше, пропуская мимо ушей речь. Поднявшись по лестнице, Он переступил порог, и мир снаружи будто отрезало. Здесь царил полумрак, пахло старым деревом, ладаном и ещё чем-то неуловимым — может быть, пылью веков, а может, тишиной, которая осела на стенах, как иней. Ноги Сами повели в направлении любопытства…

Слева от входа, под низким сводом, виднелись стеллажи с книгами и свитками — не новые, потрёпанные, но ухоженные. Деревянные корешки, на некоторых — иероглифы, выжженные по коже. Рядом стоял покатый стол — кафедра, на которой лежала раскрытая книга с закладкой из сухой ветки. Чернильница, пара кистей, стопка чистой бумаги.

Здесь пахло по-другому: бумагой, тушью, сухими травами — видимо, кто-то недавно переписывал тексты. На единственном окне — решётка из тонких деревянных прутьев, чтобы свет не слепил, но был ровным, терпеливым.

Пол был из широких, потемневших от времени досок, которые мягко пружинили под ногами. Высокий потолок терялся в тенях, лишь изредка прорезанный балками из тёмного дуба. Свет проникал через узкие окна под самой крышей, оставляя большую часть помещения в приятном сумраке.

В глубине зала, на небольшом возвышении, стоял алтарь — простой, каменный, без излишеств. Перед ним тлели угли в бронзовой курильнице, и сизый дымок тянулся вверх, к потолку, растворяясь в сумраке. По бокам от алтаря — две низкие скамьи для молящихся, на них потёртые подушки. На стене за алтарём — старый свиток с каллиграфией: «Тишина — дом души».

В углу, на подставке, лежала тяжёлая деревянная книга — сутра, раскрытая на странице с изображением бодхисаттвы. Рядом — медный колокольчик без язычка, его звук заменял удар деревянной палочкой о край.

На стыке стены, за алтарём , обнаружилась узкая лестница — почти отвесная, с потёртыми ступенями. Она вела наверх, в жилую часть.Там было ещё темнее, но уютнее. Низкий потолок с балками, в которые врезаны маленькие окошки. По обе стороны коридора — двери из неструганого дерева, за которыми угадывались кельи. Из-за одной доносилось тихое бормотание — Кто-то читал сутры. Из-за другой — ни звука.

Он толкнул ближайшую дверь. Комнатка оказалась крохотной: циновка на полу, жёсткая подушка, в углу — глиняный кувшин с водой и чашка. На стене — пустая полка для книг. И маленькое окно, затянутое бумагой, за которым виднелась ветка старого клёна.

Из одной кельи донёсся тихий кашель — приглушённый, надрывный. Такео замер, прислушиваясь. Некто в комнате кашлял, стараясь каждый раз набраться воздуха, срываясь тут же на кашель.

Юноша отдëрнулся от хриплого вздоха и быстрыми шагами спустился на первый этаж, ни разу не скрипнув половицей.

…

Кëджуро не отводил взгляда от Хонетто, по привычке сложив руки в рукава.

— Я знаю, что могу на Вас положиться, и поэтому проследите хорошо за Ним. Он — своенравный парень, бесцеремонный. — Комментировала чуть развязно и непринуждённо девушка, разводя иногда руками. — В Нём живёт потенциал, Я Его вижу.

Мастер сквозь губы посмеялся, приложив к Ним кулак. — Я посмотрю, Хонетто, не переживай. Здесь ни одна душа не уходила без роста. — Канэмару убрал руки за спину и повернулся в сторону лестницы. — К каждому растению нужен особый подход. Не будь так категорична к людям.

— И ещё, Мастер, — вдруг вспомнила Хонетто, — В ближайшее время ждите продовольствие с корабля.

— Спасибо, Хонетто. — Улыбнулся мужчина, из Его уст сочилась лёгкостью и теплом. — Через считанные недели и не узнаешь Такео. Если хочешь, то можешь остаться на чай.

— Простите, но Я нужна Моему альянсу. Вы поможете?

— Конечно, конечно! — Улыбка Кëджуро стала шире. — Я всегда рад помочь в борьбе за новый порядок.

— Я буду вечно у Вас в долгу. — Усмехнулась девушка и улыбнулась. — Спасибо, что приняли Его. — Она сделала почтительный поклон и отступила на шаг. — До встречи, Мастер.

…

Изгой стоял перед статуей Будды, стараясь разглядеть в Его глазах хоть что-нибудь, а Будда словно смотрел на Него в ответ. От Него на языке ощущался безвкусный, плотный кусок, заполнивший бескомпромиссно рот.

— Иногда в Его глазах увидишь то, что не покажет водная гладь. — Проговорил Кëджуро, подходя к Такео. — Не хочешь чаю?

Юноша едва дрогнул от Его появления, по телу прошлись тонкие иголки. — Я бы не отказался. — Выдохнул Он. — Как давно Вы здесь?

Староста задумчиво промычал, приложив палец к подбородку. — Я здесь с рождения, а управлять начал очень-очень давно. — Тот повернулся и пошёл направо.

Справа от входа, под такими же низкими сводами, обнаружилась трапезная с несколькими невысокими столами, расставленных на почтительном расстоянии друг от друга. Каждый стол из тёмного, залакированного дерева, с потёртыми от времени краями, стоял на коротких ножках. У дальней стены — длинный стол, грубее других, сколоченный из неструганых досок.

В углу, на кирпичном возвышении, громоздился очаг — простой, без украшений, выложенный тёмным камнем. Над ним висел закопчённый котёл, рядом стояли глиняные горшки и стопка деревянных мисок.

Свет сюда проникал через такие же узкие окна под потолком, но казался теплее, желтее — может быть, из-за отблесков очага.

Посередине трапезной висела масляная лампа на длинной цепи. Её пламя покачивалось от сквозняка, и тени от столов ползли по стенам.

Кёджуро жестом указал на один из столов, ближайший к окну. — Садись. Я принесу чай.

Такео сел, положил руки на столешницу, ощутив под пальцами гладкую, прохладную поверхность, исчерченную тонкими годовыми кольцами. Он не с первой секунды заметил, как мужчина вернулся с чайником и пиалками глубокого синего цвета.

— Откуда Ты родом? — Спросил Канэмару, сев напротив Него.

Юноша отвёл взгляд в окно и подопустил голову, пролепетал: — Я из Эдо.

— Не впервой встречаю людей из клана Ватанабэ. — На лице старосты оставалась улыбка, что теперь слегка засияла. — Как Тебя занесло на Сикоку?

Бывший Ватанабэ вздохнул тяжело и резко через нос, отведя в сторону ещё голову.Перед глазами всплыли силуэт Микири, ночные фигуры на церемонии и последний миг перед тем, как Сёгун, не колеблясь, сделал шаг и удар в шею.

— Ах, понимаю. — Смягчился мужчина и налил Им чай. — Иногда все Мы хотим просмотреть повторно произошедшее, чтобы потом поделиться.

— Меня нисколько не волнует это. — Грубо ответил Такео на слегка опущенном тоне.После слов словно прилетела Ему оплеуха.

— Ну ничего, ничего. Всякое утрëтся, но если нет трения, то чему меняться? — Он взял пиалку в пальцы и выпил чай.

— А Сами-то Вы не утëрлись? — Парень повернул голову в Его сторону и воткнул в Него взгляд.

Кëджуро усмехнулся и прикрыл губы кулаком. — Когда Я иду по тропинке, замечаю иногда камни. Камни как камни. Если Ты ударишься ногой об Него и споткнëшься, будешь проклинать хоть немного Его за существование. Если каждое спотыкание об Них проклинаешь, то так и не дойдешь до дома.

— Я сыт уже этими камнями! — Вспылил Такео, приложил кисть к шее и слегка постучал по Ней. — Тогда сверну с дороги и пойду по короткой дороги. И всё.

— Не все развилки ведут к короткой дороге. Пойдёшь через лес — можешь заблудиться, споткнуться об те же камни или корни, свалиться в канаву.

— Мне ничего не мешает следить за дорогой и отпинывать камни. — Юноша взялся за пиалку и залпом выпил уже остывший чай.

— Смотри, чтобы Они не собрались горой перед ногами. — Мужчина ещё налил Ему. — И всегда будешь следить за тем, что только под Ними?

Такео замолчал, насупился и тяжело вздохнул, надув щёки. Глаза опустились на чайник. От кома и сухости в горле взял чашку, согревающую холодные кончики пальцев и стал тихонько отпивать.

Чай согрел тело, укутав всё внутри сладковатыми нотками с оттенками орехов и лёгкими земляными тонкостями.

Из уст изгоя вышел тот же вздох, но более лёгкий, почти сквозь зубы. Он не замечал того, как Они раз за разом наливали чай…

— Здесь Тебе предстоит работать с людьми, и не только помогать Им по труду, но и ухаживать. — Спокойным и опущенно-легким голосом начал Кëджуро. — А там уже Мы с Тобой будем учиться.

Такео поднял взор на Мастера. — Учиться чему?

— Не торопи созревание риса, Такео. Им потом кормить народ. — Мастер несуетливо поставил пиалы на поднос и поднялся на ноги. — Пойдём. Я Тебе всё покажу и расскажу.

…

Кëджуро привёл Такео на второй этаж, к предпоследней двери с левой стороны. Мужчина прошёл первым в комнату и подошёл к фтону, опустился на колени. Юноша зашёл и закрыл дверь за Собой, осторожно вышагивая.

На фтоне лежала девушка с белой тряпкой на лбу, укрытая по горло плотным мягким одеялом. Она дышала тихо, прерывисто, иногда хрипя, иногда скрепя или сопя. Её волосы рисового отлива были собраны в объемный пучок на макушке.

— Она с этой зимней поры болеет, но Мы стараемся Ей помочь. — Канэмару посмотрел на Такео. — Сиделок сейчас нет, поэтому Я решил назначить Тебя на это дело.

Староста осторожно убрал с Её лба тряпку, выжал и поменял воды на холодную. Девушка тихонько промычала, поджав губы.

— Ей очень трудно разговаривать, а ходить — не положено. Уборка, кормление, прогулки, нужды и всё по части. Мытьё можешь передать Юи — работает в трапезной, добрая душа. Её узнаешь сразу, как увидишь.

— И что, Я должен сидеть с этой всё время? — Такео сложил руки на груди и посмотрел на лицо девушки. Оно слегка бледное, умиротворëнное, а Её губы едва ли приоткрыты.

— У Неё есть имя. — Твёрже сказал Кëджуро, а затем стал мягче. — Её зовут Суми. Это первое. А второе: нет, не постоянно. Иногда буду вызывать Тебя для работы.

— Ясно. — Отчеканил юноша. — Всё? Больше ничего не надо?

— Следи внимательно за тем, чего Она хочет. Её жесты Ты поймёшь сразу, в этом Я не сомневаюсь. — Староста встал с места. — Иногда могут зайти люди с храми или лекари, поэтому не пугайся, Такео.

После этих слов, Канэмару вышел из кельи. Такео проводил Его взглядом, тяжело вздохнул полной грудью и повернулся к Суми, осторожно сел рядом.

Её глаза под веками бегали быстро, быстрее любой Его мысли и зова мышщ. Это прекратилось спустя несколько минут, и ресницы начали дрожать. Она медленно открыла глаза и взглянула на сиделку. Глаза напомнили Такео летнюю небесную синеву.

Юноша замер, Его губы непроизвольно растянулись в прямую линию, без какого-либо подъема, а глаза чуть расширились. В это мгновение Он отвернул голову и прикрыл рукой рот.

Такео услышал тихое и нежное хмыканье. Заставив себя повернуться, Их взгляды встретились снова, но на Её лице увидел слегка приподнятые губы. Он опустил руку, сжал край одеяла и выдохнул.

— Ты есть хочешь? — Тихо и хрипло спросил парень, Его брови слегка дрожали, желая уйти от исходного положения.

По Его руке пошло тепло, а затем лёгкое сжатие. Глаза тут же опустились — Она держала за ладонь Изгой инстинктивно отдёрнулся и взял Себя за ладонь.

Глаза Суми заблестели и скрыла только открывшуюся руку. Девушка приоткрыла рот, Её губы еле дрожали, но очень тихо, словно полевая мышь, сказала: — Нет…

Такео разжал ладонь и положил обратно на одеяло, не глядя спросил: — А чего Ты хочешь? — Чуть резче стал Его голос.

Он не дождался слов, но случайно зацепился за одну деталь: уши больной с каждой секундой становились краснее, румянее.

Суми молчала, но Её щёки становились всё ярче. Она отвела взгляд, прикусила губу. Такео нахмурился. — Что? - Его голос стал нетерпеливым. — Воды? Лекарство? Кёджуро?

Парень скрестил руки и ждал. Но Она не говорила. Он снова заметил, как Её щёки становились всё краснее, дыхание прерывистее, а ноги под одеялом поджались, напряглись, немного согнувшись в коленях.

Сиделка потупилась, смотря на ноги, а затем по лбу будто щëлкнули. — А, это… — Пробормотал юноша, взяв Себя за лицов в щеках закололо.

В комнате Такео ничего не нашёл: ни тары, ни единой мебели, кроме фтона.

— Что Ты будешь делать… — Он раскрыл бесцеремонно одеяло и сел ближе к Ней.

Она всем телом дрогнула и болезненно хмыкнула, судорожными руками обхватила Себя.

— Не дëргайся. — Проговорил Изгой, стиснув зубы. — Придётся идти на улицу. — Он завёл руку Ей под спину и под колени.

Суми не сопротивлялась, только прижалась лбом к Его плечу, пряча лицо. Он нёс Её через полутëмный коридор, потом по лестнице, потом через двор. Руки иногда затикали, приходилось подхватывать девушку, но руки едва ли тряслись вместе с Ней. Она вжималась к Нему сильнее. Уборная оказалась в дальнем углу — деревянная будка, покосившаяся дверь.

Такео ощущал внутри Себя пустоты, сжатую в абсолют в Его теле. В затылке начало колоть, постепенно греть.

Полпути не прошли, как почувствовал Её дрожащее прижатие и резкое расслабление с растекающимся, липким теплом.

— Фу! — Твёрдо и кратко фыркнул Он, мигом избавив руки от груза. Потянулся отряхнуть хоть что-то с Себя, однако сразу осëкся.

Суми вскрикнула, ударилась копчиком и затылком. Она более не издала писка, старалась сдержаться от излишних звуков.

— Ты-то поаккуратнее будь с больной, молодой человек! — Воскликнула где-то со стороны женщина.

— Я сделаю всё Сам! — Рявкнул Такео. Осëкшись, юноша осторожно взял Её на руки. — Лучше скажите, где омыться!

Женщина вздохнула, но ответила без лишних слов: — За домом, у колодца, банька. Я там сегодня топила, вода ещё тёплая.

Такео кивнул, осторожно подхватил Суми, стараясь не смотреть на пятна, расплывшиеся по одежде. Она прижалась к Нему, пряча лицо.

…

Баня оказалась небольшой, сложенной из тёмного камня, с низкой дверью. Внутри пахло сыростью и дымом. В углу громоздился чан с остывшей водой, рядом — деревянная лохань и ковш. На полках — стопки чистых тряпиц и кусок мягкой ткани, похожей на полотенце.

Такео опустил Суми на лавку, Сам отвернулся, принялся шарить по полкам.Потом, не говоря ни слова, пододвинул лохань, налил воды из чана, нащупал кусок мягкой ткани. Опустился на корточки перед ней.

Суми сидела, сжавшись, уткнувшись лицом в колени. Её плечи дрожали. Она сжала край белого кимоно, когда тот, отвернувшись, протянул Ей мокрую тряпицу. — Сама? — Спросил Он хрипло. — Или…

— Помоги, — тихонько произнесла Она, всхлипнула. — Пожалуйста.

Он вздрогнул и, колеблясь, медленно опустился рядом, взял тряпицу. Стиснув зубы, начал вытирать Ей ноги, потом руки, потом лицо. Старался не смотреть туда, куда не нужно. Но Она не жаловалась, не всхлипывала. Только когда он коснулся её спины, прошептала: -Спасибо, Такео.

Такео вздрогнул от Своего имени, произнесённого Её голосом. — Молчи. — прошипел резко юноша.

Тишина опустилась сразу, нарушаемая только плеском воды и Её сдавленным дыханием. Когда Изгой закончил, тот встал, накинул Ей на плечи сухую ткань и, не глядя, вынес лохань наружу.

Вернулся, сел на пол, прислонившись спиной к стене. — Всё? - спросил Он, смотря на девушку с задранной головой.

— Да, - ответила Она, тихонько подняв края губ. -Спасибо.

— Ага… — На выдохе сказал бывший Ватанабэ и опустил голову от бессилия.

…