Тайна Рохана (гет)

Тепло чадящих факелов заливало просторный холл, мягкий свет которых струился по стенам, украшая их причудливым орнаментом. Стены, некогда ярко раскрашенные, теперь потускнели. Краска растрескались, расшелушилась, словно кожа больного каростой. Сколько гостей повидали эти стены сложно было счесть. Мебель в холле — кресла с бархатной обивкой и круглые столики с резными ножками — выглядела богато, но была поцарапана и потерта, как старый корабль, который слишком долго бороздил штормовые воды.

Холл находился на первом этаже большого здания, одиноко стоящего на пересечении нескольких дорог. Этот дом, когда-то величественный и вызывающий интерес у проезжих, теперь казался полуопустевшем, словно пряча свою былую роскошь от прохожих. Издали это здание можно было бы принять за постоялый двор или небольшую гостиницу, но ни вывесок, ни следов постоянных гостей здесь не было — лишь далекий звук колокольчика, который иногда раздавался где-то в коридорах, и легкий запах благовоний, едва заметно уловимый в воздухе.

Юная девочка лет двенадцати стояла в центре холла, неуверенно сжимая в руках ткань, теребя ее, надеясь, что она сможет ей помочь. Сегодня не был приёмный день — никто из клиентов не переступал порог этого места, и коридоры и залы были почти безмолвны. В этом странном спокойствии было что-то тревожное. В воздухе всё ещё витали разговоры, отголоски их шума, оставленные прошлыми вечерами, когда всё здесь гудело и наполнялось голосами, смехом и запахами благовоний.

Последние дни стали особенно шумными, и застывшие в ожидании, девушки шептались между собой. Они видели, как вокруг меняется мир.

«Война на пороге», — часто говорили они, тревожно глядя друг на друга. — «В прошлый раз было так же».

Но сегодня здесь было пусто. Уходящее эхо затихших разговоров не принесло облегчения девочке, сжимающей платок. В её душе не было ни страха, ни тревоги, ни желания двигаться вперёд — только пустота. Она стояла в нерешительности, глядя на дверь, за которой находилась её мать.

* * *

Обычно в это время она была в деревушке неподалёку, стараясь найти хоть какое-то занятие, которое могло бы принести пару монет. С раннего утра девочка бродила по улицам, порой помогая местным торговцам — кто-то разрешал ей носить тяжёлые корзины с фруктами или складывать товары на прилавках. За это платили мало, но она не жаловалась, зная, что даже крошечная плата могла помочь им с матерью продержаться ещё день-другой.

Девочка никогда не чуралась любой работы: когда удавалось, она подрабатывала в маленькой пекарне, где ей поручали перемалывать муку или убирать золу из печи. Порой она даже занималась грубой мужской работой — рубила дрова для старика, чей дом был почти на краю деревни. Её вид с топором и в грязной одежде вызывал насмешки у соседских мальчишек, но она не обращала на это внимания.

Когда работы не находилось, она пыталась сама продать то, что могла собрать в полях или у дороги — травы, ягоды, порой дикорастущие цветы. Она сплетала маленькие букетики и стояла у края дороги, предлагая их редким проезжающим в надежде, что хоть кто-то купит. Всё это давалось тяжело и порой совсем не приносило денег, но девочка не позволяла себе остановиться или раскиснуть.

Этот небольшой заработок она тщательно хранила и всегда приносила домой, стараясь сделать вид, что не слишком устала, чтобы не тревожить мать. Даже если всё, что удавалось заработать, было несколько медяков, для неё они были драгоценными, потому что означали один лишний день сытого хлеба или чашку горячего чая для матери.

Когда девочка, сияя, протягивала несколько заработанных монет, мать лишь улыбалась и нежно проводила ладонью по её грязным щёчкам, отмахиваясь от денег. В её взгляде, полном нежности, была скрытая боль, которую девочка предпочитала не замечать, как будто от этого мать могла бы чудесным образом выздороветь.

— Ах, моя булочка, — тихо шептала женщина, смахивая со щёк дочери следы копоти и грязи платком, смоченным в прохладной воде. — Смотри, вся перепачкалась! Разве так должна выглядеть благородная дама? На кого ты только похожа! — Её улыбка была нежной, но глаза, тем не менее, выдавали усталость.

— Опять помогала Тордредуимя с роханскими корнями, где "Тор" символизирует гору или природную мощь, а "Дред" связано с трепетом и страхом. В переводе можно трактовать как "Тот, кто вызывает страх" или "Грозный защитник".? — спросила мать, улыбаясь чуть шире, словно воображая, как её дочь трудится в кузнице.

Девочка кивнула, её лицо просияло, и она с детским воодушевлением попыталась рассказать о своих мечтах, выложить наивные, но дорогие сердцу надежды.

— Он хороший. Сказал, что если я буду так работать дальше, то смогу… смогу выковать себе меч, — её голос едва не сорвался, когда она добавила: — И тогда… мы сможем… Ты сможешь…

Она остановилась, не решаясь произнести заветное желание, надеясь, что оно останется в воздухе, что мать поймёт её без слов. Девочка хотела избавить её от всего этого, от её прежней жизни и необходимости идти на унизительные жертвы ради куска хлеба. Ей хотелось видеть её свободной, гордой, без тяжкого бремени прошлого.

Мать тихо улыбнулась, и, хотя её глаза стали чуть печальнее, она крепко обняла дочь, словно желая отгородить её от всех печалей.

— Булочка, — мягко проговорила она, стараясь придать голосу твёрдость, но голос всё равно звучал устало. — Ты же знаешь, я теперь работаю на кухне. Не стоит за меня переживать. Всё это в прошлом.

Она знала, что дочь хочет её вырвать из цепких оков старой жизни, но здоровье её стремительно угасало. Работать на кухне она была вынуждена только потому, что болезнь иссушала её силы, лишая даже возможности принять посетителей. Место на кухне ей оставили из жалости, давая возможность хоть немного заработать, но она никогда бы не открыла дочери всю правду, оберегая её сердце от лишних забот.

* * *

Девочка, всё ещё ощущая тепло материнских рук на своих щеках, стояла в холе вспоминая как кожа матери становилась всё более бледной и холодной. Ей хотелось остаться так навсегда, держась за это хрупкое мгновение, за ощущение, что всё ещё в порядке, что её мать рядом, несмотря на слабость, несмотря на прошлое.

Она бы ещё долго стояла там, погружённая в свои мысли, если бы её не отвлекла тихая поступь и мягкий, но решительный голос:

— Девочка, поднимайся. — Полная пожилая дама с внушительным и строгим видом подошла к ней и внимательно посмотрела на неё, приподняв бровь. — Твоя мать зовёт тебя. Идём.

Это была Леди Фреяимя с древними корнями, связанное с идеями свободы, мира и благородства. В Средиземье оно может трактоваться как "Плодородная хозяйка" — женщина, которая здесь всех держала в строгости, но с которой девушки чувствовали себя в безопасности. Её внешняя строгость лишь прикрывала заботу, которую она всегда проявляла к каждой из них. Даже самые мелкие детали в её взгляде и голосе говорили о внимательности и заботе, словно она, по-своему, старалась быть для них опорой.

— Миледи, — девочка чуть поклонилась, а Фрея кивнула ей в ответ, глаза её смягчились, словно она понимала, что нужно сказать именно сейчас, чтобы поддержать.

— Я понимаю, малышка. Ты сильная девочка, но матери нужно сейчас больше, чем просто присутствие. Идём, не заставляй её ждать, — Леди Фрея положила тёплую ладонь на её плечо и слегка подтолкнула её вперёд, указав дорогу к материнской комнате.

Девочка медленно вошла в полутемную комнату, ощущая, как сердце сжимается от боли и страха перед неизбежным. Её мать лежала на постели, кожа бледная и тонкая, как пергамент, глаза казались ярче в полумраке, а дыхание было хриплым и прерывистым. Она слабо улыбнулась дочери, когда та подошла и присела рядом, бережно взяв её за руку.

— Моя булочка, — прошептала мать, глядя на неё с нежностью. — Я хотела бы оставить тебе нечто важное.

Она дрожащими пальцами потянулась к шкатулке, стоящей у её постели, и достала оттуда медальон, потемневший от времени, но всё ещё сияющий величественной красотой. Он был крупным, с массивным золотым обрамлением, в центре которого была выгравирована тонкая, изящная лошадь, вставшая на дыбы, символизирующая дух свободы. Гравировка была искусно выполнена, каждый её штрих говорил о мастерстве, и медальон казался древним артефактом, хранящим в себе целую историю.

— Этот медальон… — прошептала мать, поднося его к груди дочери. — Его когда-то подарил мне твой отец.

Девочка молча взяла медальон, ощущая, как его холодный металл обжигает её пальцы. Этот предмет связывал её с кем-то, кого она никогда не знала, с частицей её прошлого, о котором она почти ничего не слышала.

— И ещё одно, — продолжила мать, протягивая письмо, сложенное и перевязанное тонкой лентой. — Если захочешь узнать правду… — она указала на письмо, и в её глазах сверкнуло что-то, похожее на надежду.

Девочка кивнула, не в силах произнести ни слова, её голос затихал под гнётом мыслей. Она перевела взгляд на медальон, который лежал у неё на ладони, и сердце замерло от предчувствия, что её ждёт нечто большее, чем жизнь в этом месте.

Мать слабо сжала её руку, пальцы её дрожали, но в них ещё оставалась сила.

— Твоя кровь древняя, — прошептала она, словно бы усиливая слова тёплым, умирающим светом своей души, — её корни уходят в историю наших предков. Не держись за это место… уходи, твой отец… он благородный человек. Он тебя примет. Тебе нужна защита и… надежда на будущее.

— Мама, — едва слышно сказала девочка, и её голос дрогнул.

— В твоём имени… в твоём имени заключена наша сила, наша связь с землёй Рохана, — мать говорила медленно, её дыхание становилось всё слабее, но в словах слышалась уверенность, спокойная сила, которую она передавала дочери, как последний дар.

Девочка опустила голову, не желая смотреть на лицо матери, слишком живое в этот момент, чтобы принять скорый уход. Её глаза затуманились слезами, и она почувствовала, как всё внутри разрывается от боли.

— Я буду с тобой всегда… — прошептала мать, её голос был почти не слышен, но глаза всё ещё сияли мягким светом. Она прижала ладонь к груди дочери, касаясь сердца, но промахнулась и задела медальон. — Я буду с тобой… Эодред…

Это были её последние слова. Рука матери безвольно опустилась, и комната погрузилась в пронзительную тишину, оставив девочку в этом тихом, умирающем мире, наедине с медальоном и письмом, и болью утраты.

Эодред сидела в тишине, чувствуя, как её мир медленно распадается на осколки. Её мать, её единственная опора, её тепло и свет, была теперь лишь холодной оболочкой. Комната, ещё мгновение назад казавшаяся живой и наполненной её теплом, теперь словно погрузилась в ледяную пустоту. В воздухе витала едва уловимая тишина, такая глухая, что казалось, она обволакивает всё вокруг.

Эодред крепко сжимала медальон в одной руке, а письмо, которое мать передала ей в последние минуты, было прижато к груди. Она вцепилась в эти два предмета, словно надеясь, что они смогут вернуть ей утраченное тепло. Но тёплая жизнь, которая была в матери, ушла, и с каждым мгновением реальность снова подступала к ней, пробуждая её к осознанию неизбежного.

За окном едва слышно шептался ветер, играя с занавесками и принося с собой холод, который теперь казался таким чуждым и беспокойным. Она знала, что не может остаться здесь, в этой комнате, захваченной печалью и горем, но страх перед тем, что ждёт её за порогом, был так же силён, как и боль. Этот мир без матери казался ей чужим, нестерпимо пустым.

Внезапно раздался тихий стук, и Леди Фрея осторожно вошла, мягко прикрыв за собой дверь. Её строгий взгляд смягчился, заметив лицо девочки, по которому можно было прочитать всё, что произошло.

— Малышка, — тихо сказала она, её голос был наполнен нежностью, которую она редко позволяла себе проявить. — Твоя мама… теперь она больше не страдает. Она гордилась тобой, и ты знаешь это.

Эодред молча кивнула, стараясь скрыть свою вину за все невыраженные слова, не заданные вовремя вопросы. Эти вопросы, которые теперь потеряли смысл, словно растворились в пустоте, и ей оставалось только держать то, что осталось — письмо и медальон.

Леди Фрея, заметив, как она вцепилась в эти предметы, вздохнула.

— Не нужно тут сидеть. Иди наверх, я всё сделаю сама…

— Нет! — резко ответила Эодред, не желая, чтобы кто-то другой касался тела её матери. — Нет… Я… сама. Это должен делать родственник. Я обмою её. Пожалуйста… выйдите.

Леди Фрея внимательно посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло понимание. Она, казалось, хотела возразить, но увидела решимость в глазах Эодред и кивнула. Вздохнув, Фрея положила руку на её плечо ещё раз, на этот раз дольше и сильнее, словно стараясь передать ей всю свою поддержку, и, не произнеся больше ни слова, вышла из комнаты, оставив её одну.

Когда Фрея закрыла за собой дверь, тишина снова наполнила комнату, но на этот раз Эодред была готова её принять. Она ещё немного посидела рядом с матерью, словно прощаясь, а затем, наконец, выпрямилась и глубоко вздохнула. Она сунула письмо за пазуху, туда же, где уже лежал медальон, будто желая сохранить эти последние кусочки её жизни и надежды поближе к сердцу.

С трудом поднимаясь, она набрала в кувшин воды и смочила чистую ткань, готовясь к ритуалу, который по обычаю должен был исполнить родственник. Её руки дрожали, но она заставила себя быть спокойной. Сначала она осторожно, с трепетом, сняла с матери старое одеяние, которое за годы стало выцветшим и поношенным, но всё ещё бережно хранилось, и положила его в сторону. Её мать теперь была лишена мирских забот, и, сдерживая слёзы, Эодред смоченной тканью начала осторожно протирать её лицо, стирая следы печали и боли, которую та носила на себе долгие годы.

Она промыла ей руки, медленно и осторожно, сглаживая огрубевшие от работы пальцы. У каждой линии, каждой морщинки на лице и руках матери была своя история, и она почти видела их, прощаясь с каждой деталью, которую так любила. Её сердце сжималось, когда она видела, как исчезают последние следы того, что делало её живой.

Эодред продолжала ритуал, стараясь удерживать дрожь в руках. Её прикосновения были мягкими и осторожными, как будто она боялась потревожить покой матери. Она смочила ткань ещё раз и аккуратно омыла её лоб, стирая все следы усталости и горя, оставленные жизнью. Её движения были неспешными, будто каждый жест позволял ей удержать на миг воспоминания, каждую улыбку и каждое слово, сказанное за все годы. Это прощание, простое, но исполненное любви, было её последним даром.

Когда она закончила обмывание, Эодред принесла простую белую ткань, ту, что хранили для подобных случаев. Стараясь не смотреть на её лицо, она осторожно завернула её в полотно, закрыв всё, кроме лица. Теперь это была не её мать, а тело, хранящее последние отголоски её присутствия.

* * *

Похороны прошли скромно, в тишине, лишь несколько девушек и Леди Фрея простились с её матерью. Эодред не могла плакать, её слёзы высохли, оставив в сердце пустоту, заполненную решимостью. После похорон она вернулась к их комнате, молча собрала свои скромные пожитки и готовилась уйти, унося с собой медальон и письмо. Теперь, когда её мать ушла, это место стало чужим и лишённым смысла, и ей нечего было здесь больше делать.

Когда она уже стояла у двери, в её сторону неожиданно раздался уверенный голос:

— Куда ты? — Леди Фрея стояла чуть позади, скрестив руки на груди и с тревогой глядя на неё.

Эодред вздохнула, пытаясь подобрать слова, которые бы убедили её не останавливать её.

— Малышка, не глупи, — Леди Фрея поджала губы, но в её взгляде светилась забота. — Он не знал тебя все эти годы и…

— Я иду не к отцу, — ответила Эодред, твёрдо глядя в сторону, избегая её взгляда.

— А куда? — Леди Фрея вздохнула, её голос стал более мягким, но с оттенком тревоги. — Тракт небезопасен, одна ты не сможешь…

Эодред невольно сжала ремень, к которому был пристёгнут меч, её взгляд стал чуть упрямее.

— У меня теперь есть меч, — отрезала она, с вызовом взглянув на Леди Фрею.

— Булочка… — вздохнула Фрея, глядя на неё с нежностью, смешанной с беспокойством.

Эодред попыталась улыбнуться, её сердце сжималось от мысли о разлуке с этим домом, с Леди Фреей, которая была для неё чем-то большим, чем просто хозяйкой.

— Не беспокойтесь за меня, — сказала она, стараясь звучать уверенно. — Я…

Леди Фрея подошла ближе, её суровое выражение сменилось на тёплое, и она мягко обняла Эодред, прижимая её к себе.

— Ты сильная девочка, как и твоя мама, — прошептала она, и Эодред не выдержала, ощущая, как тепло этой женщины наполняет её, растапливая холод пустоты. Она обняла её в ответ, уткнувшись в её плечо, и на секунду позволила себе забыться, ощутив покой.

Фрея ещё крепче прижала её, а потом, наконец, отпустила, проведя рукой по её волосам.

— Если когда-нибудь тебе понадобится приют, мои двери всегда будут открыты, — тихо сказала она, с заботой глядя на девочку.

— Миледи, я… — Эодред не знала, что ответить, её голос едва не задрожал и она едва смогла сдержаться чтобы не нахмуриться.

— Не волнуйся, работать заставлять тебя я не буду, — улыбнулась Леди Фрея, и в её взгляде промелькнуло что-то наподобие лёгкой насмешки.

Эодред почувствовала, как горло сжимает боль утраты, но вместе с тем ей стало легче. Она кивнула, с трудом выдавив слова благодарности, и, последний раз взглянув на Леди Фрею, шагнула за порог, унося с собой медальон, письмо и все свои воспоминания.