Мятный с лимоном (гет)

Понедельник начался с того, что в дверь кабинета постучали, и на пороге возник Рон.

Не ввалился, не влетел, не начал с порога рассказывать про очередной квиддичный матч. Он просто стоял, переминался с ноги на ногу и выглядел так, будто пришёл просить денег в долг.

— Привет, — сказал он. — Не занята?

Гермиона отложила перо и уставилась на него с подозрением. Рон в её кабинете в рабочее время — это либо конец света, либо он что-то сломал и надеется, что она поможет это скрыть.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. — Он вошёл и закрыл за собой дверь, что было уже вторым знаком. — Просто совет нужен.

— Какой совет?

Рон потёр затылок, покраснел и выдал:

— Костюм. На свадьбу. Не могу выбрать.

Гермиона моргнула.

— Ты пришёл ко мне... обсуждать костюм? — переспросила она на случай, если ей послышалось.

— Ну да. — Он посмотрел на неё так, будто это было самое очевидное решение в мире. — Джинни сказала, что я сам должен решить, но я в этом вообще ничего не понимаю. Чёрный или серый? И рубашка... и галстук...

Гермиона почувствовала, как внутри что-то приятно ёкнуло.

— Серый, — выпалила она, пытаясь придать голосу профессиональную, почти лекционную интонацию. — Классический тёмно-серый. Чёрный слишком мрачно для свадьбы — будешь выглядеть как похоронный агент. А серый — элегантно и... ну, нейтрально. Рубашка белая, обязательно с запонками — серебряными, простыми. И галстук чёрный, узкий, без рисунка. Чтобы не отвлекать внимание от лица. И носки, ради Мерлина, только не белые.

Рон слушал так внимательно, будто она диктовала ему секретный ингредиент Феликс Фелициса, и даже, кажется, шевелил губами, пытаясь запомнить.

— Запонки... — повторил он. — Не белые. Понял.

И вылетел за дверь так же стремительно, как появился.

Гермиона ещё минуту сидела, глядя на закрытую дверь.

«Серый костюм, чёрный галстук. Он будет хорошо выглядеть. Он хочет хорошо выглядеть. Для кого? Для церемонии, конечно. Но... вдруг?»

Она запретила себе додумывать эту мысль и вернулась к отчётам. Но строчки почему-то прыгали перед глазами, складываясь в слова «серый костюм».

В среду она уже почти убедила себя, что понедельничный визит был случайностью, как дверь снова распахнулась. Без стука. Но с ещё более загадочным видом.

Гермиона как раз дописывала заключение по сложному пациенту и от неожиданности сделала кляксу.

— Гермиона, вопрос! — Рон подошёл к столу, но садиться не стал. Вид у него был такой, будто он решал уравнение с тремя неизвестными и застрял на полпути.

— Да? — Она подняла голову, чувствуя, как внутри снова загорается то самое дурацкое любопытство.

Рон почесал кончик носа и выдал:

— Цветы. Какие вообще девушки любят? Ну, в смысле, если надо выбрать? Для подарка?

Гермиона замерла. Сердце пропустило удар и пустилось в галоп.

«Для подарка. Он спрашивает про цветы для подарка. Кому? Может...»

— Зависит от девушки, — ответила она максимально ровно, стараясь не выдать волнения. — Кому-то розы, кому-то полевые, кому-то орхидеи. Нет универсального ответа.

— А ты? — Рон наконец посмотрел ей прямо в глаза. — Какие ты любишь?

В груди что-то ёкнуло, перевернулось и встало на место с лёгким звоном, как галлеон, упавший в копилку.

— Пионы, — сказала она. — Белые. Они пахнут нежно и выглядят... ну, не как всё.

Рон кивнул, будто запоминая.

— Понял. Пионы.

— Белые, — машинально поправила она, потому что точность была её вторым «я».

— Белые, — послушно повторил он. — Спасибо.

И снова исчез, оставив после себя лёгкий запах квиддичного поля и мятной жвачки.

Гермиона откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок. Потолок был белый, скучный и не давал ответов.

«Он спросил про мои любимые цветы. Конкретно мои. Не абстрактные «девушки», а именно мои. Это уже не просто совет. Это... это что-то другое. Может, он планирует... ну, после свадьбы? Или хочет...»

Она снова запретила себе думать дальше, но мозг, подлый предатель, уже вовсю рисовал картинки, одна другой невозможнее: Рон с букетом белых пионов, Рон в сером костюме, Рон, который смотрит на неё не как на «Гермиону-которая-всё-знает».

К вечеру четверга она убедила себя, что всё это ей показалось. Ну спросил про цветы, ну и что? Может, он для Полумны букет выбирает? Или для мамы? Или просто тренируется светским манерам, которые ему пыталась привить ещё профессор МакГонагалл?

А в пятницу, когда солнце едва позолотило верхушки лондонских домов, Гермиона уже стояла с чемоданом посреди своей гостиной и мысленно подгоняла стрелки часов. Мысли о Роне пришлось временно упаковать в самый дальний угол сознания — в конце концов, сегодня начиналась свадьба, и ей предстояло играть роль подружки невесты, а не девушки, которая сходит с ума от трёх загадочных фраз.

Аппарация в поместье Забини случилась ровно в семь утра по местному времени — настолько рано, что даже местные цикады ещё не проснулись и только сонно потрескивали где-то в оливковых рощах.

Греция встретила её запахом соли, нагревающихся камней и лёгким привкусом безумия, которое обычно предшествует большим семейным мероприятиям.

Несмотря на ранний час, Гермиона чувствовала себя так, будто выпила три чашки эспрессо подряд, хотя пила только успокаивающий чай. Нервная система работала на пределе, выдавая странные команды: проверить платье в сотый раз (идеально, всё ещё идеально), переложить косметичку (ещё раз, на всякий случай), выглянуть в окно (море на месте, никуда не делось), выглянуть ещё раз (море всё ещё на месте, можно выдохнуть).

«Господи, Грейнджер», — подумала она, глядя на себя в зеркало, — «Ты варила зелья, которые могли взорваться. Ты выжила в войну. А сейчас дрожишь как первокурсница из-за того, что какой-то рыжий идиот спросил про твои любимые цветы».

— Идём искать Полумну, — решительно сказала она своему отражению. — С ней хотя бы понятно: если она начнёт нести бред про мозгошмыгов, я хотя бы буду знать, что это не я схожу с ума, а это просто Полумна.

Она вышла из комнаты и направилась по коридору, ориентируясь на отдалённый гул голосов.

И едва не столкнулась с Джинни, которая тащила охапку чего-то струящегося и полупрозрачного, напоминающего то ли занавески из паутины, то ли пойманную галлюцинацию.

— О, ты уже здесь! — выдохнула Джинни, пытаясь удержать конструкцию, которая явно жила своей жизнью и пыталась обернуться вокруг её шеи. — Отлично. Полумна в саду. У неё там что-то пошло не по плану с медузами.

— Что значит «не по плану»? — осторожно уточнила Гермиона.

— Понятия не имею. — Джинни ловко скрутила струящуюся ткань в узел, который немедленно начал развязываться с другой стороны. — Она сказала: «Они нервничают». Я даже спрашивать не стала, как можно определить, что медуза нервничает. Может, у них щупальца трясутся? Или они цвет меняют? Иди, разбирайся. Ты у нас специалист по сложным случаям.

С подготовкой пришлось повозиться.

Медузы, как выяснилось, действительно нервничали — по словам Полумны, их смущало, что море слишком синее, а скалы слишком громко дышат. Гермиона, которая никогда не думала, что её диплом по целительству пригодится для успокоения студенистых морских тварей, провела полчаса, накладывая успокаивающие чары на фонтан и убеждая Полумну, что медузам просто нужно больше личного пространства.

— Они индивидуалистки, — авторитетно заявила она, наблюдая, как полупрозрачные зонтики наконец перестали пульсировать тревожным розовым и обрели положенное им спокойное голубоватое свечение.

Полумна посмотрела на неё с неприкрытым восхищением:

— Ты такая умная, Гермиона. Я всегда это говорила.

После медуз была примерка платьев (дважды, потому что Джинни умудрилась пролить на себя тыквенный сок). Потом были цветы, которые упорно не желали стоять в вазах и норовили перелететь в те, что стояли на полметра левее. Потом оказалось, что кто-то (Гермиона подозревала близнецов Забини, двоюродных братьев жениха) заколдовал торт, и тот начал напевать итальянские серенады вместо того, чтобы просто стоять и быть красивым.

К тому моменту, когда солнце начало клониться к закату, раскрашивая небо в оттенки персика и лаванды, Гермиона чувствовала себя так, будто сама организовала три свадьбы одновременно, но, оглядываясь вокруг, вынуждена была признать: оно того стоило.

Площадка для церемонии была безупречна.

Она располагалась на небольшом утёсе, врезающемся в бирюзовое море — достаточно высоко, чтобы открывался головокружительный вид, но достаточно полого, чтобы никто не боялся случайно сделать шаг не туда и рухнуть в волны. Сам сад, разбитый прямо на каменном выступе, напоминал скорее рукотворное чудо: среди серых скал, покрытых нежным мхом и мелкими полевыми цветами, росли оливковые деревья с серебристой листвой, перемежающиеся с кипарисами, тянущимися в небо стройными свечами.

И свет.

Гермиона замерла, впервые увидев это вживую. По деревьям, перелетая с ветки на ветку, словно живые огни, были разбросаны сотни магических светлячков. Они не были похожи на обычные магические огоньки — слишком живые, слишком тёплые. Каждый мерцал мягким золотистым светом, то разгораясь ярче, то затухая почти до полупрозрачности, создавая ощущение, что деревья дышат светом.

Между стволами были протянуты тончайшие, почти невидимые нити, на которых, подобно паутинкам, висели хрустальные капли. Они тихонько позванивали на ветру, и каждый раз, когда светлячок пролетал мимо, капля вспыхивала радужным огоньком, рассыпая вокруг миниатюрные звёзды.

Дорожка, по которой должна была пройти невеста, была выложена не тканью и не лепестками, а живым серебристым мхом, который мягко светился в наступающих сумерках и пружинил под ногами, как самый дорогой ковёр. По краям дорожки в высоких стеклянных вазах плавали те самые медузы — теперь уже совершенно спокойные, лениво перебирающие щупальцами и мерцающие нежным сине-фиолетовым светом в такт заходящему солнцу.

Вместо традиционных арок и шатров — естественные арки из переплетённых ветвей оливы и инжира, увитые плющом и мелкими белыми цветами, которые, кажется, цвели прямо на глазах, раскрывая бутоны один за другим.

Воздух был напоён ароматами: море, нагретая за день трава, цветы и что-то ещё, едва уловимое — возможно, те самые чары, что должны были сделать этот вечер незабываемым.

Гости начали собираться вдоль дорожки.

Гермиона стояла чуть поодаль, нервно оглаживая подол платья.

Оно было идеальным.

Пыльно-бежевое, очень светлое — на несколько тонов светлее её смугловатой кожи, отчего та казалась тёплой, золотистой, будто она провела полдня не в духоте поместья, успокаивая медуз, а на морском берегу. Корсет сидел как влитой — достаточно жёсткий, чтобы держать форму, но не требующий трагических вдохов каждые пять секунд. Тонкие, почти невесомые бретели оставляли открытыми ключицы.

Над корсетом, прикрывая грудь, была натянута полупрозрачная ткань — не фата, не вуаль, а что-то среднее, похожее на утренний туман, застывший в форме одежды. Она прятала ровно столько, чтобы воображение не скучало, но и не давало повода для пошлости.

От бёдер вниз спускались слои той же ткани — уже плотнее, многослойнее, создавая иллюзию объёма там, где природа поскупилась. При каждом шаге юбка вздыхала и струилась, открывая то щиколотку, то изящную туфлю на невысоком каблуке.

— Гермиона! — Джинни подлетела к ней со стороны, схватила за руку и потащила куда-то вбок, игнорируя попытки сопротивляться. — Ты чего застыла? Скоро выход Полумны, мы должны стоять там и ждать её!

— Я просто... — Гермиона запнулась, но Джинни уже тащила её к небольшому возвышению сбоку от светящейся дорожки.

— Никаких «просто». Давай, давай, церемония вот-вот начнётся.

Они встали на пьедестал — невысокий, но достаточно заметный, чтобы всех подружек невесты и друзей жениха было видно гостям. Гермиона поправила платье, сделала глубокий вдох и тут же напряглась — к ним поднимались двое.

Теодор Нотт и Драко Малфой.

Нотт выглядел так, будто только что вышел из спальни, причём не один, и даже не подумал стесняться этого факта. Костюм цвета хаки, светлая рубашка без галстука, верхняя пуговица расстёгнута, на подбородке — лёгкая небритость. Расслабленный, ленивый, до отвращения обаятельный.

А вот Малфой...

Он поднимался по ступеням так, будто лично придумал слово «порочность» и теперь получал авторские отчисления с каждого взгляда в его сторону. Чёрная рубашка облегала торс как вторая кожа — рельеф мышц читался под тонкой тканью без малейшего стеснения. Верхние пуговицы расстёгнуты, открывая бледную шею, ключицы и ложбинку между ними. Поверх — чёрный костюм свободного кроя, пиджак расстёгнут, рукава небрежно подвернуты.

Они поднялись на пьедестал и встали напротив. В метре. Не больше.

Гермиона вдохнула. Этот запах она узнала бы из тысячи. Цитрусы — острые, холодные, как цедра бергамота на лезвии ножа. И дубовый мох — терпкий, влажный, пахнущий лесом после дождя и чем-то древним, тёмным. Он не смешивался с ароматами моря и цветов — он существовал отдельно. Принадлежал только ему.

Гермиона вдруг с ужасом осознала, что помнит его.

Серые глаза скользнули по её лицу, задержались на губах на долю секунды дольше, чем позволяли приличия, и встретились с её взглядом.

— Грейнджер, — кивнул он.

Голос — низкий, с хрипотцой, будто он только что проснулся или наоборот — ещё не ложился.

— Малфой, — выдохнула она.

Рядом Джинни что-то говорила Нотту, кажется, о том, что он занял её пространство, но голос подруги доносился будто через толщу воды. Все звуки стёрлись, остался только этот запах и этот взгляд.

Музыка заиграла громче. Гости зашептались.

Первым вышел Блейз — высокий, в идеально сидящем костюме, с той особенной уверенностью, с какой он всегда носил себя по жизни. Ни тени волнения, только лёгкая улыбка. Он занял место под аркой из оливковых ветвей, увитых серебристыми цветами, и замер, глядя туда, откуда должна была появиться невеста.

И она появилась.

Полумна выплыла на дорожку, и у Гермионы перехватило дыхание.

Платье было абсолютно полумновским — белое, струящееся, с невесомым шлейфом, который парил над светящимся мхом, не касаясь его. Всё оно было усыпано живыми полевыми цветами — незабудки, лютики, колокольчики, — которые раскрывались и закрывались в такт её шагам, будто платье дышало. Вместо фаты — венок из тех же цветов, а в распущенных волосах мерцали серебряные нити с крошечными ракушками, издававшими тихий перезвон, похожий на шум далёкого моря.

— Ничего себе, — выдохнула Джинни. — Она прекрасна.

Гермиона кивнула, не в силах говорить.

Блейз у алтаря сделал шаг вперёд, протягивая руку.

Церемония прошла на удивление спокойно. Блейз смотрел на Полумну так, будто она соткана из лунного света и утренних снов, и говорил такие слова, от которых даже видавшие виды гости начинали украдкой промокать глаза платками. Полумна в ответ рассказывала что-то про нарвалов и то, как Блейз напоминает ей северное сияние — тёплое, хотя все знают, что оно холодное — и Гермиона поймала себя на мысли, что в этом есть своя, совершенно полумновская логика.

Она даже краем глаза смотрела на Малфоя. Тот стоял с каменным лицом, но когда Полумна заговорила про северное сияние, его бровь дрогнула — и, о Мерлин, он не скривился. Совсем. Просто слушал. Как обычный человек.

Когда церемония закончилась и молодожёнов объявили мужем и женой, гости взорвались аплодисментами. Воздух наполнился лепестками роз, которые посыпались откуда-то сверху вместе с блёстками, и все ринулись обниматься, целоваться и поздравлять.

Гермиона с Джинни, как и положено подружкам невесты, оказались в эпицентре суматохи. Бесконечные букеты, которые нужно было держать, пока Полумна обнималась с очередным родственником, поправление платья после каждого третьего поздравляющего (шлейф норовил запутаться в ногах гостей), поиск воды для невесты, которая почему-то всё время испарялась из бокала.

Гермиона двигалась на автомате, улыбалась, кивала, принимала цветы от незнакомых гостей, чтобы передать их Полумне, и лишь краем сознания отмечала происходящее вокруг.

Она даже забыла, что совсем недавно выискивала в толпе рыжую макушку.

Потому что взгляд то и дело, совершенно непроизвольно, находил другое.

Малфоя.

Он стоял чуть поодаль, в кругу каких-то явно важных гостей — скорее всего, друзей Блейза из чистокровных семей, — и слушал, что ему говорят, с тем особенным выражением лица, которое означало «я здесь, потому что должен, но если вы сейчас не заткнётесь, я вас прокляну». Одна рука в кармане брюк. Он кивнул что-то собеседнику, повернул голову — и их взгляды снова встретились.

На секунду.

Малфой не отвернулся сразу. Он смотрел на неё поверх гостей, и в серых глазах было что-то, что Гермиона не могла определить и что заставило её замереть с букетом в руках.

— Гермиона! — Джинни дёрнула её за локоть. — Ты чего застыла? Полумна зовёт, у неё там цветок из причёски выпал.

— Да, конечно, иду.

Она отвернулась первой и пошла за Джинни, чувствуя спиной взгляд, который, кажется, никуда не делся.

Поправив Полумне цветок — тот самый, живой, который норовил уползти за ухо, — Гермиона выпрямилась, размяла затёкшую спину и рассеянно скользнула взглядом по толпе.

Где-то слева Джинни спорила с Ноттом, справа гости выстраивались в очередь к фонтану с шампанским, а чуть поодаль...

Она моргнула.

Лаванда. Бэмби. Собственной персоной.

Та стояла в компании каких-то девушек, оживлённо жестикулировала и смеялась. Выглядела... нормально. Даже хорошо. Голубое платье чуть ниже колена, с открытыми плечами и аккуратным вырезом, который подчёркивал фигуру, но не кричал «смотрите все, у меня есть сиськи!». Волосы уложены мягкими волнами, макияж свежий, улыбка искренняя.

Гермиона нахмурилась. Что Лаванда вообще забыла на свадьбе Полумны и Блейза? Они же не знакомы. Хотя... может, через Блейза? Или через кого-то из чистокровных?

И тут рядом с Лавандой возник Рон.

Под ручку. С довольной улыбкой. В том самом сером костюме, который Гермиона выбирала для него в понедельник.

Он что-то шепнул Лаванде на ухо, та рассмеялась и чмокнула его в щёку. Потом поправила ему галстук — тот самый, узкий, чёрный, который Гермиона советовала, — и они пошли дальше, воркуя о чём-то своём, не замечая никого вокруг.

В руках у Бэмби были пионы.

Белые. Пышные. Те самые. Черт бы их побрал!

Гермиона смотрела на эти цветы и чувствовала, как внутри что-то сначала сжимается в тугой комок, а потом — отпускает.