Мятный с лимоном (гет)

Понедельник начался с того, что в дверь кабинета постучали, и на пороге возник Рон.

Не ввалился, не влетел, не начал с порога рассказывать про очередной квиддичный матч. Он просто стоял, переминался с ноги на ногу и выглядел так, будто пришёл просить денег в долг.

— Привет, — сказал он. — Не занята?

Гермиона отложила перо и уставилась на него с подозрением. Рон в её кабинете в рабочее время — это либо конец света, либо он что-то сломал и надеется, что она поможет это скрыть.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. — Он вошёл и закрыл за собой дверь, что было уже вторым знаком. — Просто совет нужен.

— Какой совет?

Рон потёр затылок, покраснел и выдал:

— Костюм. На свадьбу. Не могу выбрать.

Гермиона моргнула.

— Ты пришёл ко мне... обсуждать костюм? — переспросила она на случай, если ей послышалось.

— Ну да. — Он посмотрел на неё так, будто это было самое очевидное решение в мире. — Джинни сказала, что я сам должен решить, но я в этом вообще ничего не понимаю. Чёрный или серый? И рубашка... и галстук...

Гермиона почувствовала, как внутри что-то приятно ёкнуло.

— Серый, — выпалила она, пытаясь придать голосу профессиональную, почти лекционную интонацию. — Классический тёмно-серый. Чёрный слишком мрачно для свадьбы — будешь выглядеть как похоронный агент. А серый — элегантно и... ну, нейтрально. Рубашка белая, обязательно с запонками — серебряными, простыми. И галстук чёрный, узкий, без рисунка. Чтобы не отвлекать внимание от лица. И носки, ради Мерлина, только не белые.

Рон слушал так внимательно, будто она диктовала ему секретный ингредиент Феликс Фелициса, и даже, кажется, шевелил губами, пытаясь запомнить.

— Запонки... — повторил он. — Не белые. Понял.

И вылетел за дверь так же стремительно, как появился.

Гермиона ещё минуту сидела, глядя на закрытую дверь.

«Серый костюм, чёрный галстук. Он будет хорошо выглядеть. Он хочет хорошо выглядеть. Для кого? Для церемонии, конечно. Но... вдруг?»

Она запретила себе додумывать эту мысль и вернулась к отчётам. Но строчки почему-то прыгали перед глазами, складываясь в слова «серый костюм».

В среду она уже почти убедила себя, что понедельничный визит был случайностью, как дверь снова распахнулась. Без стука. Но с ещё более загадочным видом.

Гермиона как раз дописывала заключение по сложному пациенту и от неожиданности сделала кляксу.

— Гермиона, вопрос! — Рон подошёл к столу, но садиться не стал. Вид у него был такой, будто он решал уравнение с тремя неизвестными и застрял на полпути.

— Да? — Она подняла голову, чувствуя, как внутри снова загорается то самое дурацкое любопытство.

Рон почесал кончик носа и выдал:

— Цветы. Какие вообще девушки любят? Ну, в смысле, если надо выбрать? Для подарка?

Гермиона замерла. Сердце пропустило удар и пустилось в галоп.

«Для подарка. Он спрашивает про цветы для подарка. Кому? Может...»

— Зависит от девушки, — ответила она максимально ровно, стараясь не выдать волнения. — Кому-то розы, кому-то полевые, кому-то орхидеи. Нет универсального ответа.

— А ты? — Рон наконец посмотрел ей прямо в глаза. — Какие ты любишь?

В груди что-то ёкнуло, перевернулось и встало на место с лёгким звоном, как галлеон, упавший в копилку.

— Пионы, — сказала она. — Светло-розовые. Они пахнут нежно и выглядят... ну, не как всё.

Рон кивнул, будто запоминая.

— Понял. Пионы. Розовые.

— Светло-розовые, — машинально поправила она, потому что точность была её вторым «я».

— Светло-розовые, — послушно повторил он. — Спасибо.

И снова исчез, оставив после себя лёгкий запах квиддичного поля и мятной жвачки.

Гермиона откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок. Потолок был белый, скучный и не давал ответов.

«Он спросил про мои любимые цветы. Конкретно мои. Не абстрактные «девушки», а именно мои. Это уже не просто совет. Это... это что-то другое. Может, он планирует... ну, после свадьбы? Или хочет...»

Она снова запретила себе думать дальше, но мозг, подлый предатель, уже вовсю рисовал картинки, одна другой невозможнее: Рон с букетом светло-розовых пионов, Рон в сером костюме, Рон, который смотрит на неё не как на «Гермиону-которая-всё-знает».

К вечеру четверга она убедила себя, что всё это ей показалось. Ну спросил про цветы, ну и что? Может, он для Джинни букет выбирает? Или для мамы? Или просто тренируется светским манерам, которые ему пыталась привить ещё профессор МакГонагалл?

К тому моменту, когда в пятницу с самого утра едва солнце позолотило верхушки лондонских домов, Гермиона уже стояла с чемоданом посреди своей гостиной и мысленно подгоняла стрелки часов. Мысли о Роне пришлось временно упаковать в самый дальний угол сознания — в конце концов, сегодня начиналась свадьба, и ей предстояло играть роль подружки невесты, а не девушки, которая сходит с ума от трёх загадочных фраз.

Аппарация в поместье Забини случилась ровно в семь утра по местному времени — настолько рано, что даже местные цикады ещё не проснулись и только сонно потрескивали где-то в оливковых рощах.

Греция встретила её запахом соли, нагревающихся камней и лёгким привкусом безумия, которое обычно предшествует большим семейным мероприятиям.

Несмотря на ранний час, Гермиона чувствовала себя так, будто выпила три чашки эспрессо подряд, хотя пила только успокаивающий чай. Нервная система работала на пределе, выдавая странные команды: проверить платье в сотый раз (идеально, всё ещё идеально), переложить косметичку (ещё раз, на всякий случай), выглянуть в окно (море на месте, никуда не делось), выглянуть ещё раз (море всё ещё на месте, можно выдохнуть).

«Господи, Грейнджер», — подумала она, глядя на себя в зеркало, — «Ты варила зелья, которые могли взорваться. Ты выжила в войну. А сейчас дрожишь как первокурсница из-за того, что какой-то рыжий идиот спросил про твои любимые цветы».

— Идём искать Полумну, — решительно сказала она своему отражению. — С ней хотя бы понятно: если она начнёт нести бред про мозгошмыгов, я хотя бы буду знать, что это не я схожу с ума, а это просто Полумна.

В коридоре она едва не столкнулась с Джинни, которая тащила охапку чего-то струящегося и полупрозрачного, напоминающего то ли занавески из паутины, то ли пойманную галлюцинацию.

— О, ты уже здесь! — выдохнула Джинни, пытаясь удержать конструкцию, которая явно жила своей жизнью и пыталась обернуться вокруг её шеи. — Отлично. Полумна в саду. У неё там что-то пошло не по плану с медузами.

— Что значит «не по плану»? — осторожно уточнила она.

— Понятия не имею. — Джинни ловко скрутила струящуюся ткань в узел, который немедленно начал развязываться с другой стороны. — Она сказала: «Они нервничают». Я даже спрашивать не стала, как можно определить, что медуза нервничает. Может, у них щупальца трясутся? Или они цвет меняют? Иди, разбирайся. Ты у нас специалист по сложным случаям.

С подготовкой пришлось повозиться.

Медузы, как выяснилось, действительно нервничали — по словам Полумны, их смущало, что море слишком синее, а скалы слишком громко дышат. Гермиона, которая никогда не думала, что её диплом по целительству пригодится для успокоения студенистых морских тварей, провела полчаса, накладывая успокаивающие чары на фонтан и убеждая Полумну, что медузам просто нужно больше личного пространства.

— Они индивидуалистки, — авторитетно заявила она, наблюдая, как полупрозрачные зонтики наконец перестали пульсировать тревожным розовым и обрели положенное им спокойное голубоватое свечение.

Полумна посмотрела на неё с неприкрытым восхищением:

— Ты такая умная, Гермиона. Я всегда это говорила.

После медуз была примерка платьев (дважды, потому что Джинни умудрилась пролить на себя тыквенный сок). Потом были цветы, которые упорно не желали стоять в вазах и норовили перелететь в те, что стояли на полметра левее. Потом оказалось, что кто-то (Гермиона подозревала близнецов Забини, двоюродных братьев жениха) заколдовал торт, и тот начал напевать итальянские серенады вместо того, чтобы просто стоять и быть красивым.

К тому моменту, когда солнце начало клониться к закату, раскрашивая небо в оттенки персика и лаванды, Гермиона чувствовала себя так, будто сама организовала три свадьбы одновременно, но, оглядываясь вокруг, вынуждена была признать: оно того стоило.

Площадка для церемонии была безупречна.

Она располагалась на небольшом утёсе, врезающемся в бирюзовое море — достаточно высоко, чтобы открывался головокружительный вид, но достаточно полого, чтобы никто не боялся случайно сделать шаг не туда и рухнуть в волны. Сам сад, разбитый прямо на каменном выступе, напоминал скорее рукотворное чудо: среди серых скал, покрытых нежным мхом и мелкими полевыми цветами, росли оливковые деревья с серебристой листвой, перемежающиеся с кипарисами, тянущимися в небо стройными свечами.

И свет.

Гермиона замерла, впервые увидев это вживую. По деревьям, перелетая с ветки на ветку, словно живые огни, были разбросаны сотни магических светлячков. Они не были похожи на обычные магические огоньки — слишком живые, слишком тёплые. Каждый мерцал мягким золотистым светом, то разгораясь ярче, то затухая почти до полупрозрачности, создавая ощущение, что деревья дышат светом.

Между стволами были протянуты тончайшие, почти невидимые нити, на которых, подобно паутинкам, висели хрустальные капли. Они тихонько позванивали на ветру, и каждый раз, когда светлячок пролетал мимо, капля вспыхивала радужным огоньком, рассыпая вокруг миниатюрные звёзды.

Дорожка, по которой должна была пройти невеста, была выложена не тканью и не лепестками, а живым серебристым мхом, который мягко светился в наступающих сумерках и пружинил под ногами, как самый дорогой ковёр. По краям дорожки в высоких стеклянных вазах плавали те самые медузы — теперь уже совершенно спокойные, лениво перебирающие щупальцами и мерцающие нежным сине-фиолетовым светом в такт заходящему солнцу.

Вместо традиционных арок и шатров — естественные арки из переплетённых ветвей оливы и инжира, увитые плющом и мелкими белыми цветами, которые, кажется, цвели прямо на глазах, раскрывая бутоны один за другим.

Воздух был напоён ароматами: море, нагретая за день трава, цветы и что-то ещё, едва уловимое — возможно, те самые чары, что должны были сделать этот вечер незабываемым.

Гости начали собираться вдоль дорожки.

Гермиона стояла чуть поодаль, нервно оглаживая подол платья.

Оно было идеальным.

Пыльно-бежевого цвета, очень светлого — на несколько тонов светлее её смугловатой кожи, отчего та приобретала тёплый золотистый оттенок, будто она только что вернулась с моря, а не провела полдня в духоте поместья, успокаивая истеричных медуз. Корсетная верхняя часть сидела как влитая — достаточно жёсткая, чтобы обеспечить поддержку её не самой пышной груди, но при этом удивительно удобная, не сковывающая движений и не заставляющая делать трагический вдох каждые пять секунд.

Тонкие бретели, едва заметные, почти невесомые, спускались с плеч, оставляя открытыми ключицы.

Поверх корсета, в зоне груди и чуть выше, была натянута тончайшая, почти невесомая полупрозрачная ткань — не фата, не вуаль, а что-то среднее, похожее на утренний туман, застывший в форме одежды. Она слегка приглушала очертания, пряча округлости от слишком откровенных взглядов, но оставляла достаточно места воображению. Эффект получался одновременно скромным и дразнящим — хочется смотреть, но понимаешь, что до конца всё равно не увидишь.

Ниже талии начиналось настоящее волшебство.

От бёдер вниз спускалась та же тончайшая ткань, но здесь она шла в несколько слоёв, наслоенных друг на друга, отчего эффект прозрачности исчезал полностью, сменяясь нежнейшей игрой полутонов. Слои развивались при каждом движении, создавая иллюзию объёма там, где природа не была слишком щедра — бёдра казались округлее, фигура женственнее, силуэт плавнее. Когда Гермиона делала шаг, юбка вздыхала и струилась, открывая то щиколотку, то изящную туфлю на невысоком каблуке.

— Гермиона! — Джинни подлетела к ней со стороны, схватила за руку и потащила куда-то вбок, игнорируя попытки сопротивляться. — Ты чего застыла? Скоро выход Полумны, мы должны стоять там и ждать её!

— Я просто... — Гермиона запнулась, но Джинни уже тащила её к небольшому возвышению сбоку от светящейся дорожки.

— Никаких «просто». Давай, давай, церемония вот-вот начнётся.

Они встали на пьедестал — невысокий, но достаточно заметный, чтобы всех подружек невесты и друзей жениха было видно гостям. Гермиона поправила платье, сделала глубокий вдох и тут же напряглась — к ним поднимались двое.

Теодор Нотт и Драко Малфой.

Нотт выглядел расслабленно-элегантно в костюме цвета хаки — том самом оттенке, который сидит идеально только на тех, кто вообще может носить всё что угодно и выглядеть божественно. Пиджак свободного кроя, светлая рубашка без галстука, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, лёгкая небритость, от которой хотелось проверить, колется ли она. Тёмные волосы слегка взлохмачены — нарочно или случайно, но создавалось впечатление, что он только что встал с кровати, причём не один, и даже не особо стесняется этого факта.

А рядом с ним...

Драко Малфой поднимался по ступеням и выглядел так, будто лично придумал слово «порочность».

Волосы — платиновые, гладкие, уложенные с идеальной небрежностью, разделённые аккуратным пробором сбоку и спадающие на лоб ровно настолько, чтобы хотелось отвести эту прядь. Пальцами. Медленно. А потом ещё раз, уже специально, чтобы снова упала.

Чёрная рубашка облегала его как вторая кожа — тонкая ткань, под которой угадывался каждый мускул. Не накачанный, нет, но рельефный, сухой, опасный. Верхние пуговицы были расстёгнуты, открывая бледную шею, ключицы и ложбинку между ними, куда хотелось уткнуться носом и дышать.

Поверх — чёрный свободный классический костюм, который сидел так, будто Малфой в нём родился. Пиджак расстегнут, рукава слегка подвернуты, открывая запястья с тонкими серебряными часами. Брюки сидели низко на бёдрах, подчёркивая длинные ноги и то, как уверенно он двигается — медленно, хищно, с грацией человека, который знает, что на него смотрят, и получает от этого удовольствие.

Они поднялись на пьедестал и встали рядом — Нотт сбоку от Джинни, Малфой напротив Гермионы.

В метре. Не больше.

Воздух между ними будто сгустился. Гермиона вдохнула. Этот запах она узнала бы из тысячи. Он не смешивался с ароматами моря, цветов и нагретой солнцем зелени — он существовал отдельно, пробиваясь сквозь всё, властный и неуловимый одновременно.

Цитрусы — не сладкие, не приторные, а острые, холодные, как цедра бергамота на лезвии ножа. И дубовый мох — терпкий, влажный, земляной, пахнущий лесом после дождя и чем-то древним, тёмным, опасным.

Этот запах принадлежал только ему.

Гермиона вдруг с ужасом осознала, что помнит его.

Серые глаза скользнули по её лицу, задержались на губах на долю секунды дольше, чем позволяли приличия, и встретились с её взглядом.

— Грейнджер, — кивнул он.

Голос — низкий, с хрипотцой, будто он только что проснулся или наоборот — ещё не ложился.

— Малфой, — выдохнула она.

И замерла.

Рядом Джинни что-то говорила Нотту, кажется, о том, что он занял её пространство, но голос подруги доносился будто через толщу воды. Все звуки стёрлись, остался только этот запах и этот взгляд.

Музыка заиграла громче. Гости зашептались.

Первым вышел Блейз.

Он появился из-за поворота дорожки — высокий, тёмнокожий, в идеально сидящем кремовом костюме, который подчёркивал его стать и ту особенную уверенность, с какой Забини всегда носил себя по жизни. Ни тени волнения на красивом лице, только лёгкая улыбка и блеск в глазах. Он занял своё место у импровизированного алтаря — под аркой из оливковых ветвей, увитых серебристыми цветами — и замер, глядя туда, откуда должна была появиться невеста.

И она появилась.

Полумна выплыла на дорожку, и у Гермионы перехватило дыхание.

Платье было... Полумной. То есть абсолютно, совершенно, потрясающе необычным.

Белое, длинное, струящееся, с лёгким шлейфом, который тянулся за ней по светящемуся мху, не касаясь его, будто жил своей собственной жизнью. Но главное было не в фасоне — главное было в цветах.

По всему платью, от плеч до самого подола, были рассыпаны мелкие разноцветные цветочки. Они не казались вышитыми или приклеенными — они выглядели живыми. Потому что они были живыми. Нежно-голубые незабудки, жёлтые лютики, розовые маргаритки, лиловые колокольчики — все те крошечные полевые цветы, что растут на опушках Запретного леса и цветут только под полной луной — переливались, мерцали и, кажется, даже шевелились, поворачивая головки к невесте.

Когда Полумна делала шаг, одни цветочки закрывали бутоны, словно засыпая, а другие, наоборот, раскрывались, создавая ощущение, что платье дышит, живёт, цветёт в такт её движению.

Волосы Полумны — длинные, прямые, пепельно-русые — были распущены и переплетены тонкими серебряными нитями, на концах которых покачивались крошечные ракушки, издававшие при каждом шаге едва слышный перезвон, похожий на шум моря вдали. На голове — никакой фаты, только венок из тех же живых цветов, что и на платье.

— Ничего себе, — выдохнула Джинни рядом, забыв даже препираться с Ноттом. — Она прекрасна.

Гермиона кивнула, не в силах говорить.

Блейз у алтаря сделал шаг вперёд, протягивая руку.

Церемония прошла на удивление спокойно. Блейз смотрел на Полумну так, будто она соткана из лунного света и утренних снов, и говорил такие слова, от которых даже видавшие виды гости начинали украдкой промокать глаза платками. Полумна в ответ рассказывала что-то про нарвалов и то, как Блейз напоминает ей северное сияние — тёплое, хотя все знают, что оно холодное — и Гермиона поймала себя на мысли, что в этом есть своя, совершенно полумновская логика.

Она даже краем глаза смотрела на Малфоя. Тот стоял с каменным лицом, но когда Полумна заговорила про северное сияние, его бровь дрогнула — и, о Мерлин, он не скривился. Совсем. Просто слушал. Как обычный человек.

Когда церемония закончилась и молодожёнов объявили мужем и женой, гости взорвались аплодисментами. Воздух наполнился лепестками роз, которые посыпались откуда-то сверху вместе с блёстками, и все ринулись обниматься, целоваться и поздравлять.

Гермиона с Джинни, как и положено подружкам невесты, оказались в эпицентре суматохи. Бесконечные букеты, которые нужно было держать, пока Полумна обнималась с очередным родственником, поправление платья после каждого третьего поздравляющего (шлейф норовил запутаться в ногах гостей), поиск воды для невесты, которая почему-то всё время испарялась из бокала.

Гермиона двигалась на автомате, улыбалась, кивала, принимала цветы от незнакомых гостей, чтобы передать их Полумне, и лишь краем сознания отмечала происходящее вокруг.

Она даже забыла, что совсем недавно выискивала в толпе рыжую макушку.

Потому что взгляд то и дело, совершенно непроизвольно, находил другое.

Малфоя.

Он стоял чуть поодаль, в кругу каких-то явно важных гостей — скорее всего, друзей Блейза из чистокровных семей, — и слушал, что ему говорят, с тем особенным выражением лица, которое означало «я здесь, потому что должен, но если вы сейчас не заткнётесь, я вас прокляну». Одна рука в кармане брюк, пиджак расстёгнут, чёрная рубашка обтягивает плечи. Он кивнул что-то собеседнику, повернул голову — и их взгляды снова встретились.

На секунду.

Малфой не отвернулся сразу. Он смотрел на неё поверх гостей, и в серых глазах было что-то, что Гермиона не могла определить и что заставило её замереть с букетом в руках.

— Гермиона! — Джинни дёрнула её за локоть. — Ты чего застыла? Полумна зовёт, у неё там цветок из причёски выпал.

— Да, конечно, иду.

Она отвернулась первой и пошла за Джинни, чувствуя спиной взгляд, который, кажется, никуда не делся.

Поправив Полумне цветок (тот самый, живой, который норовил уползти за ухо), Гермиона выпрямилась и наконец огляделась уже осознанно.

И первое, что она увидела — Лаванду. Бэмби.

Та стояла в компании каких-то девушек, что-то оживлённо рассказывала, жестикулировала и смеялась. Выглядела она... нормально. Даже хорошо. Голубое платье, чуть ниже колена, с открытыми плечами и аккуратным вырезом, который подчёркивал фигуру, но не кричал «смотрите все, у меня есть сиськи!». Волосы уложены мягкими волнами, макияж свежий, улыбка искренняя.

Гермиона моргнула, пытаясь понять, что Лаванда вообще забыла на свадьбе Полумны и Блейза. Они же даже не знакомы... хотя, может, через Блейза? Или через кого-то из чистокровных?

И тут рядом с Лавандой возник Рон.

Под ручку. С довольной улыбкой. В том самом сером костюме, который Гермиона выбирала для него в понедельник.

Он что-то шепнул Лаванде на ухо, та рассмеялась и чмокнула его в щёку. Потом поправила ему галстук — тот самый, узкий, чёрный, который Гермиона советовала, — и они пошли дальше, воркуя о чём-то своём, не замечая никого вокруг.

В руках у Бэмби были пионы.

Светло-розовые. Пышные. Те самые. Черт бы их побрал!

Гермиона смотрела на эти цветы и чувствовала, как внутри что-то сначала сжимается в тугой комок, а потом — отпускает.