I. Am. Spider-Man. (джен)

— Всё в порядке, Питер. Всё хорошо. Тебе не нужно это скрывать… мы одни. Пожалуйста, Питер. Просто… выплесни всё.

Шмыг.

Сжатые кулаки.

Опущенная голова.

— …Прости. Я не хотел… Прости, что всё испортил, стал обузой для всех… для экскурсии. Я не собирался… Я могу уйти…

— Питер.

— Мне не стоило приезжать…

— Питер.

Вздох.

— Тебе можно чувствовать. И можно плакать. Не нужно притворяться, когда ты со мной… мы с тобой похожи. Просто… просто чувствуй. Ты имеешь на это право.

Звучит это не как совет, не как приказ — как обещание. И Питер долго не отвечает.

Харли воспринимает молчание как возможность подумать.

Он даже не смотрит — и так знает, что Питер всё ещё плачет. Тихо, сдержанно.

Они идут по полю, напротив того, где были остальные.

Солнце в зените, и теперь становится жарко. Но Харли чувствует только холодный укол вины — за то, что посмотрел на этого мальчишку и подумал, что знает, как помочь.

Именно он активировал голограммы. Он думал, что это поможет Питеру. Но он ошибся. Он был резким. Беспощадным. Несправедливым.

Когда Питер, наконец, говорит, голос его почти уносит ветер.

— …Что это было? — тихо спрашивает он. — Там, в музее?

Они уже подходят к озеру, к деревянному настилу у беседки.

Может, если посадить Питера у воды, получится вернуть ему хотя бы крошечку Тони. Поговорить… как раньше с Тони. По-настоящему.

Харли садится рядом с ним на скамью в тени.

Глаза Питера покраснели, но слёзы уже не рвутся наружу, только изредка скатываются по щекам. Дышит он ровно.

Он ждёт ответа. И не торопит.

Харли собирается с мыслями.

— Это была технология, над которой мы с Тони работали. Я нашёл управление, когда копался в его старых вещах… Я подумал, если это очки Тони — значит, они не просто очки. И… вышло вот что.

Он смотрит на воду. Следит за кругами, расходящимися от волн.

Питер рядом опускает плечи. Харли почти тянется, чтобы обнять его, но удерживает руку — возможно, сейчас Питеру нужно совсем другое. Нужно пространство.

— Я просто думал… может, это поможет…

Резкий вдох.

Взмах головы.

И он тут же понимает: зря сказал.

Питер смотрит на него — не зло, но с болью. Будто сдерживает злость изо всех сил. А может, просто не хочет причинять боль в ответ.

И всё же в этом взгляде — обида. Яростная и такая же уязвимая.

Харли никогда не хотел, чтобы их встреча вышла вот такой.

Хотя… он и не думал, что они вообще когда-нибудь встретятся. Тем более — после смерти Тони.

Питер говорит, голос его ровный, но в каждом слове — упрёк:

— Может быть, мне не нужна была твоя помощь. Я не понимаю, почему все думают, что могут просто… что это вот так — и всё… — он запинается, сжимает кулаки. — Это не так просто…

— Я и не говорю, что просто. И… прости. Правда. Очень… очень прости.

Они не смотрят друг на друга.

Каждый из них — переполнен эмоциями, которые приносит осознание: в каждом из них живёт часть Тони. Частичка, которую они, возможно, никогда раньше не видели. И, быть может, увидят только друг в друге.

Один — по праву злой, с тяжёлым дыханием и сведённой челюстью.

Другой — с опущенной головой, лишённый уверенности. Вместо неё — только страх. Страх подвести того, кто стал для него всем.

* * *

Они оба в трауре.

И неважно, что глаза Харли не покраснели, а руки не дрожат. Каждый переживает потерю по-своему. Для Харли — это работа, помощь другим, стремление заполнить зияющую пустоту, что Тони оставил после себя.

Амбициозно. Почти безнадёжно.

Но именно потому он и выбрал этот путь.

На это уйдёт время.

(А может, и не получится вовсе.)

Он с этим смирился.

Пусть время идёт. Пусть руки заняты делом. Главное — не дать боли поглотить себя целиком.

Харли смотрит на Питера — одинокая фигура в тени, словно заключённая в кокон из тьмы — и вспоминает Тони. Как они сидели здесь когда-то, почти так же.

Он тогда тоже сидел, сгорбившись, почти как Питер сейчас. Только что рассказал Тони про младшую сестру — как ненавидит себя за то, что не был рядом, когда она нуждалась в нём. А теперь… теперь её нет. И каждый раз, глядя на Морган, он видел её лицо.

— Прости, Тони… прости меня…

В обоих случаях — он просил прощения.

И, наверное, не зря. Ведь это он выжил. Не его сестра, у которой вся жизнь была впереди. Не Тони, который ещё так нужен был другим.

Один из этих других сидит рядом с ним.

Харли собирает остатки мужества.

И пытается ещё раз.

— Знаешь… мы с ним разговаривали на закате. Каждый вечер, — голос его тих, но твёрд. Питер не двигается, но Харли знает — он слушает. — Мы говорили обо всём. Особенно в последние годы… после того как он встретил тебя.

Птица пикирует к озеру и тут же взмывает обратно в небо, капли с крыльев сверкают в лучах солнца.

— Сначала мне приходилось вытягивать слова клещами, но как только он начинал… остановиться уже не мог, — в голосе Харли появляется мягкость, светлая грусть. — Он как-то рассказал мне про пса… питбуля, кажется, который всё время блевал. Сказал, что проснулся в холодном поту — и первое, что вспомнил, был именно этот пёс. И добавил: лучше просыпаться от кошмаров о толстой собаке, чем от… ну, да.

Мимо пролетает пчела, зависает у них над головами. Харли слегка отклоняется.

— А ещё он говорил… — голос становится тише, — что ты такой болтливый, что твой голос у него в голове остался. Будто ты — его совесть. Особенно когда он начинал грызть себя изнутри. Именно твой голос его останавливал.

Питер поворачивается к нему.

Харли встречает его взгляд — и улыбается. Неуверенно, мягко.

— Он говорил, что ты показал ему, что он может быть не только болью и разрушением. Что он способен… приносить в этот мир что-то хорошее.

Харли видит: Питер ловит каждое слово, будто надеется — среди них найдётся что-то, что заглушит хотя бы часть боли внутри. И он продолжает:

— Он верил, что может быть отцом… благодаря тебе. Именно ты дал ему надежду на Морган.

Брови Питера хмурятся — то ли от удивления, то ли от страха поверить. Харли не знает. Но в этот раз он кладёт руку ему на плечо — тихо, осторожно. Может, хоть это придаст немного тепла.

— Я не знал… я… рад, что… он…

Но Питер не успевает договорить.

Потому что что-то летит прямо на них — точнее, на Харли. Он почти падает в озеро, если бы Питер не поймал его в последний момент.

Оказывается, это вовсе не что-то.

Это человек. Точнее — ребёнок.

— ХААРЛИ!!! — раздаётся визг, полный безумного веселья.

Харли расхохотался, лицо его озаряется такой нежностью, что Питер сначала не решается посмотреть. Слишком боится увидеть что-то, чего не готов принять. Но в то же время — нестерпимо хочется знать.

А вот и она.

Морган Старк.

Дочь Тони.

И Питер чувствует, как в груди расправляется нечто огромное, всепоглощающее, будто он вот-вот откроет величайшее из всех чудес. Существо, в котором — без остатка — живёт Тони Старк. Так, как не жила ни одна его машина, ни одно изобретение.

Это — его главное творение.

Наследие.

Питер не тянется к ней, хотя внутри всё сжимается от желания — прикоснуться, убедиться, что там, где-то под каштановыми волосами и блестящими глазами, правда есть он. Тони.

Но вместо этого он борется с собой. Старается не испугаться её. Хотя её крошечные руки — словно держат его сердце. Ту его часть, которая отчаянно боится быть отвергнутой… и жаждет быть принятой.

Потому что, несмотря на всю иррациональность, Питер чувствует: Морган — это Тони. Или… вторая версия Тони.

И он знает, что это жестоко — смотреть на кого-то и видеть кого-то другого. Возлагать груз чужого имени на чьи-то хрупкие плечи. Но ведь она… так похожа.

Он поклянётся себе быть осторожным. Не давать ей ощущение, что от неё чего-то ждут. Что ей нужно быть Тони. Он не хочет, чтобы она росла, гоняясь за тенями. Или, хуже, — росла, злясь на отца, которого никогда толком не знала.

Но прежде чем он успевает отступить — её глаза находят его. Брови хмурятся. Голова наклоняется вбок — так, как это делал Тони, — и лицо загорается узнаваньем:

— Я тебя знаю! — восклицает она с восторгом. — Ты Пити! Маленький Паучок!

И Питер…

Ну.

Он совершенно не знает, что делать.

Но времени на обдумывание нет, потому что Морган — мчится прямо к нему. Без страха, с детской безоглядной верой. Он едва успевает её поймать, и где-то сбоку он чувствует взгляд Харли.

Питер сначала даже не говорит — боится, что ещё одно слово, ещё одно движение разрушит эту хрупкую, невозможную сцену. Он обнимает её, будто она — хрустальная.

(Хотя он-то знает. Это Тони растил её. А значит, она — не стекло. Она — цветок с шипами, воительница с сердцем нараспашку. Да и мама у неё — Пеппер.)

Всё бесполезно — она говорит быстрее, чем он успевает думать, скача у него на коленях:

— Ты наконец-то здесь! Аможешьзапульнутьменянавоттотдуб? Я так долго хотела с тобой поговорить! Мамочка сказала, что ты отдыхал. Папа всегда звал тебя малышом, но ты большой! Ты БОЛЬШОЙ Паукан теперь! Ооо! Ты больше не… гиберни… гибери…?

— Гибернируешь, — подсказывает Харли.

— Да! Не гибернируешь? Ты придёшь к нам домой? Харли будет! — она тычет пальцем в сторону Харли, глаза при этом прикованы к Питеру. Почти тыкает Харли в глаз, и тот отшатывается, спасаясь от её бурной жестикуляции. — Мы будем есть фруктовый лёд и бургеры, потому что пятница! А в пятницу можно, если я была хорошей!

А потом — она обнимает его.

По-настоящему. Головой к груди, руками вокруг талии. Вдыхает запах его футболки, выдыхает, будто в полной безопасности:

— Папа говорил, что у тебя самые лучшие обнимашки. И что ты суперсильный, так что мои тебя не сломают.

Она поднимает взгляд.

Теперь её голос — слабо подрагивает от страха:

— Ты не ушибся? Всё хорошо? Мои обнимашки были не слишком крепкими? Почему ты молчишь? …Паучок?

* * *

Питер смеётся.

Харли присоединяется, их смех проносится по лесу, под утренним светом, как лёгкий ветер.

Морган дуется, губки трубочкой:

— Мама говорит, нехорошо смеяться над людьми.

— Мы… — Питер начинает, пытаясь отдышаться, — Мы не смеёмся над тобой, Мо—Морган. — Имя неловко слетает с языка, и он злится, что звучит так неуверенно, когда должен быть утешающим. Поэтому собирается с духом и говорит ровно: — Просто ты именно такая, какой я тебя представлял. Только лучше.

Он видит, как её глаза загораются. Эта искра — такая знакомая. В ней всё.

Морган гордо выпячивает грудь:

— Папа всегда говорил, что я «превосхожу ожидания». А мама…

— МОРГАН!

Её глаза распахиваются в испуге. Она замирает.

К ним торопится пожилая полноватая женщина, лицо красное от усилия:

— Ты ещё не доела! И на этот раз я не приму улыбку как ответ! Слезай с этого бедного юноши, немедленно! Или мама разрешит мне конфисковать все твое мороженное и чизбургеры!

И Морган уже бежит к ней, с надутыми щёчками, но, обернувшись, одаривает Питера фирменной улыбкой Старков:

— Я всё доем ради тебя, большой Паукан! Жду тебя в палатке! Садись в розовый стул, синий — мой!

Харли и Питер наблюдают, как она уходит. Упрямая, но не глупая — она уже расставила приоритеты.

А именно: лёд, чизбургеры, Харли и (надеюсь!) Питер.

Пока Морган с няней исчезают в башне, Питер закрывает глаза и ловит солнце лицом. Его греет свет. И внутри — тоже тепло.

— Она стала настоящим ураганом за этот год, — говорит Харли в тишине.

Питер позволяет слезам высохнуть.

Он рад, что Морган счастлива.

— Морган, — тихо говорит он. Харли сразу напрягается, внимательно слушает. — Я видел её раньше. На… на похоронах. А вот тебя… — он смотрит прямо на Харли, взгляд острый, — я не видел вообще.

Харли мог бы воспринять это как упрёк. Может, оно и есть. Но он слышит в этом что-то большее.

Поиск? Желание понять?

— Я был в самом конце. Как только… сказал «прощай», я ушёл от озера.

Питер всё ещё смотрит. Он ждёт.

И Харли начинает говорить. Возможно, чтобы они были на равных.

— Я… ушёл из дома. Даже не собрал вещи. Просто… не мог больше там быть после Тони. Не хотел, чтобы Пеппер смотрела на меня и видела очередного сироту, которого Тони подобрал. Не хотел быть для неё обузой.

Он чешет затылок, откидывается назад, ловит солнце лицом.

Запах озера под тёплым солнцем, лёгкий ветер — всё идеально. Баланс природы. Они — в её центре.

— Но Пеппер нашла меня. Я никогда не видел её такой злой и счастливой одновременно. Она нашла меня в той старой будке, где раньше было хранилище, обняла крепко и сказала, чтобы я больше никогда не исчезал.

Он склоняется вперёд, лицо скрыто под падающей чёлкой. На мгновение он снова мальчишка, не глава технологий, не правая рука Пеппер Старк.

— Думаю, я нашёл в ней мать. Потому что моя… исчезла во время тех пяти лет. А настоящую семью я нашёл у них. И был это Тони, кто показал мне путь.

Молчание. Ожидание.

Питер ищет слова.

Он думает о Морган — как она будет расти, окружённая чужими словами благодарности за то, чего не совершала. Но что, как чувствует Питер, она сделала.

Ему не нужно воображать. Он знает.

Он сам жил так.

Когда тебе благодарны, когда смотрят с уважением только потому, что знали твоего отца — внутри появляется горечь. Глубокая, тихая.

Питер научился скрывать это. И почти забыл. До Тони.

С Тони всё было иначе. С ним слова «карапуз» стали выражением любви, а имя «Тони» — самым тёплым словом.

Он думает о Морган. О том, что ей не суждено это испытать.

— Он… он правда ушёл, да? — голос хриплый. Словно только сейчас осознал. Глаза жгут, внутри всё болит.

Харли не знает, что сказать. Но он знает, что нужно сказать.

Он улыбается искренне:

— Он не ушёл. Не совсем. Не в том смысле, который важен.

Питер смотрит, потом кивает, натягивает улыбку в ответ.

— Наверное, — и, сжавшись, — Зато у них остался ты.

— Ну, да. Это мой способ отплатить им. А теперь, — он мягко бьёт Питера в плечо, — я смогу делать это с тобой. Вместе.

— Я… — Питер отводит глаза, — не знаю.

— Я подожду. Не буду давить. Просто… будь рядом.

Питер склоняется, смотрит на деревянный пол, подбирая слова:

— На самом деле, думаю, им будет безопаснее без меня.

— Да ну! Если Человек-Паук будет рядом, помогать Пеппер… Морган будет в полной безопасности.

— Даже не удивлён, что ты знаешь, — Питер вздыхает.

— У меня свои методы. — Харли подмигивает. — Подумай об этом.

— Но ты не прав, — тихо.

— Что?

— Я не Человек-Паук. — скептический взгляд. — Больше нет. — Питер пожимает плечами. — Я бросил. Видимо, герой из меня не вышел. Но как Питер Паркер — я могу помогать. Не всем нужно быть супергероем, чтобы быть героем.

Как же он хочет, чтобы Тони это знал.

— Но ты не можешь…

— Могу. Именно поэтому я здесь.

Харли замирает.

— Ты пришёл… проститься?

— …да.

— Тогда постарайся, чтобы Пеппер не узнала. А то она и к тебе в комнату ворвётся.

— Только не говори ей!

— Не скажу.

Улыбка.

— …по крайней мере, не нарочно.

Питер шутливо толкает его.

И они сидят. Под ветром. Под тенью деревьев.

— Пожалуйста… не пытайся меня остановить, — вырывается у Питера. — Я правда пытался… но не могу. Я больше не хочу никого терять. Паук — последний. Я хочу, чтобы всё закончилось на моих условиях.

И Харли вздыхает. Долго.

— Ладно, — кивает. — Большой Паукан.

Питер закатывает глаза. Только пятилетке позволительно так его называть. Харли смеётся.

Они проводят остаток утра, вспоминая Тони. Но на этот раз без тяжести, без тени. Только свет, озеро, детские истории, подгузники и бессонные ночи.

И до тех пор, пока дышат, пока существует этот мир…

Тони никогда не исчезнет.

Не по-настоящему.

* * *

Когда зазвонил телефон Харли, и интерн, заменяющий его, сообщил, что экскурсия завершена и школьники обедают в столовой, Питер воспринял это как сигнал — пора идти.

Харли встал следом, и они вдвоём направились к невзрачному коричневому зданию.

Стоило Питеру войти в просторный зал, как наступила почти абсолютная тишина. Воздух, казалось, застыл в ожидании, прежде чем всё вокруг вернулось к прежнему ритму — гул голосов, шум столовых подносов, оживлённые обсуждения.

Питер пробирался мимо длинных столов и любопытных взглядов, тогда как Харли свернул в другую сторону. Его цель — ЭмДжей, Нед и остальные из команды по академическим декадлонам.

— Чувак! — Нед вскакивает, возбуждённо размахивая рукой. — Помнишь мою дилемму с браслетом и суперкомпьютером? Так вот — никакой дилеммы не было! Мы попали в лабораторию уровня «супер», я всё взломал, и теперь…

Он с гордостью показывает браслет. Щелчок — и над ним вспыхивает голограмма с YouTube. Лёгкое касание — и видео ставится на паузу, точно как в той крутой лаборатории у Шури. Только в миниатюре.

Члены команды закатывают глаза, но видно — все заворожены технологией. Питер догадывается, что Нед не замолкает об этом с самого утра.

— Я ещё столько всего нашёл в этом браслете. Клянусь, если застряну на необитаемом острове и смогу взять только одну вещь…

— …возьму этот браслет вместо телефона, — хором подхватывают все за столом.

— Эй! — возмущается Нед, будто в первый раз.

— Ты говорил об этом не переставая, — хмыкает Абе. — Но даже это не так важно, как-то, что ты выругался при принцессе и всё равно получил подарок!

— Ты думаешь, она в тебе заинтересовалась? — добавляет Чарльз, подмигивая.

— Ребята, у меня есть Бетти! — Нед защищается, приложив руку к сердцу. — И если выбирать между ними — я всё равно выберу Бетти!

— Брат, мы потеряли товарища. В бой с романтикой вступил, но нас с собой не взял, — трагическим голосом заключает Чарльз.

Салли кидает в него смятый салфеточный комок, который с глухим шлепком попадает прямо Абе в рот. Смех сотрясает стол.

ЭмДжей, глядя прямо на Питера, молча подвигает к нему яблоко.

— Ешь, — говорит она.

Если бы она всегда смотрела на него так, он, наверное, ел бы вовремя и спал по расписанию. И, возможно, жил бы дольше.

Питер откусывает яблоко. Сок стекает по подбородку.

ЭмДжей переводит взгляд на остальных:

— Я знаю, у многих из вас — другие кружки, — она бросает взгляд на заёрзавшего Неда, — но мне всё равно нужна ваша помощь сегодня во время подготовки. Мы будем вести стенд-викторину. Факты о Тони Старке. Я уже отправила вам документы, так что надеюсь, вы хотя бы их скачали.

Коллективно все вздрагивают. Видно: никто не читал.

— Нед, Питер, вам придётся немного отвлечься от робототехники и дежурить на стенде. Все будут меняться. На стуле. Над водой.

Питер моргает. Над водой?

— А, я не сказала? — ЭмДжей кивает, будто между делом. — Директор Морита одобрил тот стенд, про который я шутила. Про водяную ловушку. Если кто-то неправильно ответит на вопрос, вас уронят в бак. Прямо как в парках развлечений.

Стон учеников разносится по залу, как землетрясение. А ЭмДжей улыбается. Улыбка — хищная, почти лукавая. Могла бы поспорить даже с ухмылкой Локи.

Локи — бог обмана. ЭмДжей — богиня стресса, мучений и…

— Чарльз, молчи, а то поставлю тебя на двухчасовую вахту, — спокойно говорит она, не поднимая глаз.

* * *

Из центра зала раздаётся голос Харли:

— Бесплатное мороженое для всех!

Реакция мгновенна — возгласы радости, аплодисменты, кто-то чуть не опрокидывает поднос в спешке, чтобы занять очередь первым.

Питер улыбается.

Это… нормально. Это — хорошо.

Не шумная победа и не спасение мира, не блеск технологий и не груз воспоминаний. Просто момент покоя. Лёгкий, человеческий.

Мороженое. Смех друзей.

Солнце за окнами.

Он чувствует, как внутри что-то разжимается — как будто можно сделать вдох до конца.

И этого — на этот миг — достаточно.

* * *

Два отведённых под сон этажа к вечеру уже и не напоминают жилое пространство — теперь это настоящая ярмарочная арена. Ученики и учителя суетятся, таскают, прикручивают, проверяют — каждый занят либо своей палаткой, либо помогает с общей организацией завтрашнего события.

ЭмДжей, отработав своё как координатор, теперь возглавляет сборку их собственного стенда — того самого злополучного Water Dunker’а.

Нэд, сияя, как будто лично изобрёл всю конструкцию, с энтузиазмом настраивает механизм. Эйб, Чарльз и Салли возятся со стендом, споря о надписях и эстетике. Синди пытается поднять слишком широкую вывеску, которая постоянно падает у неё с рук.

Питер молча двигает коробки с материалами — то туда, то обратно, не жалуясь, просто помогая.

Он проходит мимо Шури, которая с сияющей улыбкой машет ему рукой прежде, чем унестись в противоположную сторону, бормоча что-то про «несносного стажёра».

А вот и Флэш. На удивление… спокойный.

— Слушай, я знаю, я облажался, — говорит он ЭмДжей, явно стараясь не сорваться. — Но я всё ещё в АкаДек. Дай мне хоть какую-то задачу.

Питер слышит это, не вмешивается. Просто проходит мимо с очередным стеклянным щитом, чувствуя, как взгляд Флэша прилипает к нему, и — как волна — накатывает неловкость, смешанная с чем-то вроде зависти или обиды. Сердце у того, похоже, бьётся в беспорядке.

— Ладно, забудь, — резко бросает Флэш, уже разворачиваясь, когда ЭмДжей ловко хватает его за воротник.

— К Синди. Помоги ей. Будь… вежливым, — говорит она и смотрит прямо, не просто оценивая, а как будто проверяя, готов ли он меняться. И, кажется, впервые — верит, что может.

— Я буду, — почти шепчет он, но достаточно уверенно.

Питер, стоящий чуть поодаль, прячется за большой картонной коробкой, потому что чувствует, как невольно расплывается в улыбке. Он смотрит на Флэша, который идёт к Синди, чуть сгорбившись, но с явным намерением помочь — искренне, без позёрства.

Он не идеален. Но старается. А это, по правде сказать, уже многое значит.

И этого — пока что — достаточно.

Это… хорошо.

* * *

Два отведённых этажа разделили на секции. Первый — для самой ярмарки науки. Или, как они её назвали, «СтаркНаука». Питер представляет себе уменьшенную копию Старк Экспо: искрящееся пространство, где наука становится магией, а подростки — изобретателями будущего. Блестяще, дерзко и… немного наивно. В хорошем смысле.

Верхний этаж, бывшая девчачья спальня, теперь отдан под зону памяти. Зону Трибута. И от этой мысли у Питера во рту возникает знакомый металлический привкус — будто бы неуместно, будто в этом всём, полном жизни и энергии, не должно быть места утрате.

Хотя…

Если Пеппер разрешила, если она — та, кто сказал «да», — значит, другого ответа и быть не могло. Она знала, как никто.

Питер старается не думать об этом слишком много. Просто остаться в настоящем. В этом вечере, полном движения, голосов и смыслов.

Он наблюдает, как Бетти бегает от стенда к стенду, указывая другим журналистам, что куда — и видит в ней лидера. Настоящего. Горящего идеей, и не стесняющегося этой страсти.

Он видит, как Эйб обнимает младшеклассницу, слёзы которой утихают под его лёгкой болтовнёй, пока она не хихикает снова. И в этом — человек, выбравший счастье не как убежище, а как оружие. Потому что знает: и он, и все вокруг заслуживают немного света.

Он видит Синди, качающую головой в ответ на очередную технологическую выходку Нэда. А тот — жестикулирует, возбуждённо рассказывает что-то про механизмы и чудеса техники. И в Нэде — преданный друг. Верящий в лучшее. Ожидающий хорошего даже в мире, где хорошие дни Питеру кажутся чем-то невозможным, пока он остаётся… ну, им.

Он видит ЭмДжей, говорящую с Флэшем. Без колкостей. Без привычной жесткости. Прямо. Просто. По-доброму. И видит, как тот ёрзает, не привыкший к подобной честности. Лишённый своей привычной бравады — той самой, за которой он так часто прятался.

Питер разворачивается — и вдыхает.

В воздухе пахнет пластиком, металлом и… чем-то ещё. Тем, что Салли назвала запахом прогресса. Но, может быть, это что-то большее.

Будущее?

Новая глава?

Завтрашний день?

Он не уверен, но впервые за долгое время — хочет узнать.

Надежда?

Питер резко мотает головой, будто стряхивая с себя опасную мысль. Нет. Он не может позволить себе такую роскошь. Не так легко. Не сейчас.

Потому что стоит только поддаться — и он станет мягче. Уязвимее. Очевиднее. Простой марионеткой в жестоких руках судьбы, которая любит дергать за ниточки в самый неподходящий момент.

— Эй! — выкрикивает ЭмДжей, и её голос вырывает его из мыслей. Он оборачивается.

— Можешь отнести это в Трибьют-комнату? Прямо сейчас?

Она указывает на большую коробку с надписью: Хрупкое. Вернуть, если пломба нарушена. Питер кивает и бросается к ней.

Он осторожно поднимает коробку, делая вид, что она тяжелее, чем есть на самом деле. Наверное, чтобы никто не заметил, как легко ему это даётся. Или, может быть, просто чтобы почувствовать вес чего-то другого, не того, что всё время давит изнутри.

Флэш кажется готовым помочь. Он делает шаг вперёд — и Питер, на миг отвлечённый, чуть не роняет коробку. Но ЭмДжей уже даёт другое задание, не давая ситуации развиться дальше.

Они стоят посреди широкого зала, где всё кипит: бегают студенты, перекрикиваются друг с другом, таскают ящики, развешивают таблички. Каждый занят подготовкой. Каждый что-то строит, приносит, исправляет. Всё ради ярмарки — и ради другого события,о котором все шепчутся с трепетом.

Костёр. Сегодня вечером.

Питер не может сказать, что ждёт его.

Если быть честным — он совсем не хочет там быть.

Но Мэй говорила: маленький шаг. Один толчок. Одно движение вперёд — и этого достаточно.

Так что он старается.

Не радоваться. Не забывать.

Просто… быть.

Здесь. Среди них. В этом шуме, в этом вечере, в этом свете.

Пусть и не до конца.

Но уже — чуть ближе.

* * *

Питер осторожно ставит коробку на пол, словно она может в любую секунду развалиться, разлететься осколками — не внешними, а теми, что не видно, но больнее всего. Потому что он не знает, что в ней. Не знает, насколько на самом деле она хрупкая. И что сломается, если он оступится.

И именно в этот момент кто-то почти налетает на неё, спотыкается и, даже не обернувшись, идёт дальше. Ни извинений, ни даже взгляда. Питер уже собирается окликнуть этого человека, как вдруг узнаёт его.

Тот самый интерн. Парень, который случайно взорвал лабораторию Шури. Который пытался «починить Пятницу».

Сейчас он бежит куда-то вперёд, почти сквозь воздух, с безумным блеском в глазах. Если прислушаться — а Питер умеет прислушиваться — можно уловить быстрый, неравномерный стук сердца, будто в груди у парня барабанит целый рой. И что-то он шепчет себе под нос, спотыкаясь о собственные мысли.

Что-то в этом неправильное. Что-то… не то.

Но, может, он просто снова убегает от Шури. Может, снова наделал глупостей и не хочет сталкиваться с последствиями. Питер отгоняет тревогу. Он слишком устал, чтобы превращать каждую странность в угрозу. Иногда всё действительно оказывается просто нелепостью.

Он оглядывается. Здесь, в Трибьют-зале, меньше студентов, но работа всё равно кипит. Кто-то расставляет стулья, кто-то несёт декорации. Арт-клуб и театралы объединились, чтобы оформить сцену — и, конечно, всё в красно-золотом. Цвета Тони Старка. Цвета легенды.

В центре — круглая платформа, соединённая с основной сценой. Питер задерживает на ней взгляд. Она выглядит почти как алтарь.

Он слышит, как директор Морита отказывается занимать кресло возле платформы:

— Эти места для студентов, — говорит он твёрдо. — Значит, и стоять рядом должны они. Это их день.

— Но, сэр, — возражает кто-то, юный голос, тревожный.

— Я буду здесь, — мягко, но с решимостью отвечает директор. — С Пеппер. Мы будем наблюдать отсюда. И этого достаточно.

Питер переводит взгляд по комнате — и чувствует, как пространство будто вибрирует. Тихо, сдержанно, но уверенно. Как ток, что проходит по цепи, пока не достигнет искры.

Кондиционер гудит успокаивающе. В углу хихикает пара студентов. Где-то сзади учитель вполголоса говорит с кем-то — возможно, журналистом.

И всё это вместе — как тишина перед грозой. Или, может быть…

Как предчувствие чего-то важного.

* * *

Значит… вот и всё.

Вот оно. Именно здесь это происходит.

Финал месяцев труда, догадок и волнений. Вот так всё и закончится. Именно здесь он скажет своё последнее «прощай».

Питер не плачет.

Сегодня он начнёт становиться лучше.

Даже если придётся притворяться, пока это не станет правдой.

Эта жертва — ничто.

(Если бы Тони попросил его надеть Перчатку — он бы надел. Он даже мечтал, чтобы Тони выбрал его…)

И вдруг его мыльный пузырь одиночества лопается.

Флэш — здесь.

Он стоит прямо перед ним, неуверенный, но старающийся это скрыть. Ставит на землю коробку, которую нёс, и взгляд его мечется куда угодно, только не на Питера.

Питер ждёт. Молчит, опасаясь, что если заговорит первым — его снова оттолкнут.

Но проходит несколько минут, Флэш молчит, и тогда Питер берёт инициативу на себя:

— Всё в порядке, Флэш. Тебе не обязательно ничего говорить или делать. Просто… будь добр к себе, ладно?

И он уходит.

* * *

В Комплексе Мстителей приготовления постепенно подходят к концу. Ученики начинают стекаться к озеру, проходя мимо беседки, к самому лесу, чтобы помочь с подготовкой к вечернему костру.

Питер старается не думать о значении этого события, которое состоится позже. Он знает, что уйти незаметно не получится — ЭмДжей зорко следит за ним, а Нед проверяет его чуть ли не каждую минуту.

Это раздражает. Но, возможно, именно это и не даёт ему сломаться.

— Питер, иди собери дрова вон там. Эйб, Чарльз — идите с Синди. Салли и Нед уже заняты. Нам нужно поторопиться, через пару часов начнёт садиться солнце, — отдаёт распоряжения ЭмДжей.

Питер покидает поляну и направляется к лесу. Где-то позади кто-то из младших играет на гитаре — плавная, мелодичная мелодия вплетается в гул голосов, смех и беготню. И вдруг Питер понимает: здесь, среди всего этого — он чувствует себя как дома. Впервые за долгое время.

Он оказывается в глубине леса. И не боится.

Он уже бывал здесь.

Много раз.

Раньше.

Кустарники плотные, кроны деревьев отбрасывают причудливые тени на землю. Воздух прохладнее, а тишина — оглушающая, но в утешающе спокойном смысле. Где-то далеко перекликаются птицы, изредка слышен шелест.

Питер не даёт страху взять верх.

Он больше не Человек-Паук. Но даже без костюма в нём осталась острота чувств, инстинкт, готовность защитить себя. Без этого он бы не смог выжить.

Он вспоминает: Тони однажды приходил сюда. Когда Питер спрятался — глубоко, далеко, так, чтобы его никто не нашёл. Он тогда думал: «Он не станет меня искать. Я напортачил… сильно…»

То был один из редких случаев, когда Тони по-настоящему рассердился. Тогда он крикнул:

— Ты вообще думаешь о своей безопасности? Словно твоя смерть ничего не значит!

Питер ответил что-то вроде:

— Так и есть. Потому что если я умру, значит… значит, я не справился. Значит, я этого заслужил…

Тони не ударил его.

Но он так сильно хлопнул по столу, что тот развалился. Звук был такой, что Питер чуть не подпрыгнул до потолка.

Они оба тяжело дышали после этой вспышки — вымотанные, сорвавшие голоса. Кричали, когда должны были слушать. Оба были глупы — Питер, думая, что смерть решит всё, и Тони — потому что сам когда-то думал так же, и теперь просто не хотел, чтобы Питер повторил его ошибки. Чтобы он верил, что его ценность измеряется только синим и красным костюмом, именем героя и набором навыков.

Питер садится на упавшее бревно — старое, полуразложившееся, но всё ещё красивое. Он проводит ладонью по его шероховатой поверхности, изучая изгибы, следы времени. Это бревно — как рассказчик. Может, когда-то здесь была нора белки или гнездо колибри. А может, это дерево было могучим и величественным, сердцем леса, пока небо не решило, что оно стало слишком гордым, и молнией низвергло его на землю.

В этом старом лесу смерть и жизнь идут рядом — гниющая древесина, пробегающая белка, дыхание ветра в листве.

И здесь Питер не чувствует себя совсем одиноким.

Он поднимает взгляд — напротив, у основания дерева, возвышается камень. На нём можно было бы сидеть.

Он узнаёт это место.

Там, у куста с ягодами… и под тем самым большим деревом — именно там Тони тогда его нашёл.

Он был испуганным, дрожащим, глупым. Без костюма, без защиты. Холод той ночи пронизывал до костей.

Сегодня тепло. Приятное, ласковое. Лес окутан мягкой свежестью приближающегося вечера.

И всё же… всё же та промозглая ночь, с воем сов и полнейшей тьмой — была лучше, чем сегодняшний день.

Потому что в той ночи Тони был рядом. Он пришёл. Он искал его.

И всё ледяное в мире сменилось тем, что уже нельзя было потерять — осознанием: «Он здесь. Он всегда будет здесь.»

Под сенью деревьев одинокий подросток вдыхает прерывисто и глубоко.

Питер встаёт и продолжает идти. Он оставляет собранные дрова неподалёку — там, где потом сможет их забрать. Он знает: не сможет вернуться на это место. А ему и так предстоит провести ночь у костра, празднуя то, что не должно было становиться поводом для праздника.

Он отодвигает ветки, пробирается сквозь заросли, и вдруг…

…вау.

Он садится на плоский камень. Гладкий, но с отпечатками времени. Проводит рукой по его поверхности, ощущая шероховатости и трещинки. Вытягивает левую ногу, вторую сгибает, кладёт подбородок на руку.

Небо плывёт медленно. Облака лениво ползут, окутанные светом, который словно струится вокруг солнца. Оно — в ореоле лучей, словно венец. С каждым мгновением небо становится чуть темнее, но переход этот — чарующе плавный.

Солнце — огненная слава. Его тепло нежно обнимает Питера, а деревья раскачиваются, словно танцуют под музыку ветра.

Он — один здесь, в этой красоте. И оттого всё кажется горьким.

Потому что он не должен быть один.

Он мечтал показать это Тони.

И почти получилось. Он даже пригласил его. После долгих колебаний, после тысячи тревог вроде «А вдруг он скажет «нет», Карен? Вдруг он занят?..»

Они договорились на следующую среду.

Но наступила пятница — и пришёл Танос. Хладнокровный, беспощадный, не ведающий сострадания. И Питера прожигает волна ярости.

Он хочет порвать его на куски. Отрубить ему голову. Заставить почувствовать ту же боль, которую он носит каждую секунду — с каждым вдохом, с каждым взглядом, с каждой мыслью «его больше нет». Он хочет закричать:

— ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА РЕШАТЬ, КОМУ ЖИТЬ, А КОМУ — НЕТ! ТЫ… Ты не имел права отнять его у меня… Ты заплатишь. Я заставлю тебя заплатить…

Он сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. Камень под рукой трескается. Капли крови стекают по пальцам, падают на землю. Он не вытрет их — знает, ЭмДжей увидит, а Нед начнёт расспрашивать.

Он сидит в тишине, которая приходит лишь тогда, когда всё остальное — слишком громко.

В неподвижности, в которой нет покоя.

* * *

— Тебе бы это обработать. Регенерация — это, конечно, хорошо, но заражение никто не отменял. И больно всё равно будет.

Питер вздрагивает — не успел он скрыть удивление, как рядом уже опускается Клинт, усаживаясь на землю с лёгким смешком.

— Слышал, что случилось. Дети, знаешь ли, не особо умеют держать язык за зубами, — он смотрит на заходящее солнце так, будто это не солнце, а нечто иное. — Харли хотел как лучше, но у каждого из нас это проходит по-своему.

Перед ними, высоко в небе, скользит стая птиц — слаженное движение, почти волшебное в своём единстве.

— Эта боль, — он указывает на грудь, — она у нас от одного корня. Из одной категории, если хочешь. Но всё равно разная.

Питер опускается вперёд, прижимая рукав к губам:

— Я в порядке, мистер…

— Клинт. Мы же уже говорили.

— …Клинт. Правда, всё нормально. Я просто… подумал, закат сегодня должен быть красивым.

— Поэтому ты бесцельно шлялся по лесу больше часа?

— Что? Ты меня преследовал? Как ты…

— Я всё ещё шпион, Питер. И ты был рассеян. Я, между прочим, специально старался, чтобы ты меня услышал. Все эти шорохи и треск — не белки.

Питер закатывает глаза. Это уже выходит за рамки даже его стандартов странностей. Он должен был догадаться.

— Откуда ты знаешь про это место? Оно спрятано как надо. Не думал, что у тебя найдётся время на лесные прогулки.

— Ну, я теперь тут живу. Не в лесу, конечно. В округе.

Питер смотрит на него с тихим любопытством. Не задаёт вопрос, но выражение его лица — красноречивее слов.

Клинт тяжело вздыхает, будто то, что он собирается сказать, требует внутренней подготовки. Питер следит за его лицом и замечает ту самую долю секунды, когда мысли складываются в слова.

— То, чем я занимался… в то время… — Клинт сжимает пальцы. — Это было плохо. Ужасно. Нечеловечно. Я стал кем-то вроде наёмника. И это не круто, как некоторые считают. Но ты так не думаешь, я знаю, — он поднимает взгляд к небу. — Мы живём здесь с семьёй. Чтобы защитить их от последствий моих ошибок. Знаешь, если бы не Наташа, я бы так и не вспомнил, что такое надежда.

Солнце почти скрылось, тени сгущаются, но Питер не обращает внимания. Да и Клинт тоже.

— Это больно. Очень. Но надо…

— Только не говори мне «двигаться дальше», — хрипло бросает Питер.

— Не собирался, — Клинт усмехается, качая головой. — Любят они это говорить, правда?

Его улыбку Питер не понимает. И не отвечает ей.

В лесной тишине, в этой скрытой от мира капсуле тишины и зелени, он, наконец, решается сказать то, что боялся признаться даже себе. Может, потому что Клинт — не семья, не протеже Тони, не тот, кого он должен беречь от своего горя. Может, потому что Клинт — просто человек, рядом с которым можно быть уязвимым.

— Я просто… — голос срывается, едва слышен, — я не думаю, что смогу отпустить. Я пытаюсь, правда, но… не хочу. Я делаю это ради Мэй, ЭмДжей, Неда… Но… чувствую, будто, если отпущу эту боль, я предам его. Это всё, что осталось от него. Всё, что у меня есть.

— Питер, послушай себя. Ты ведь сам не веришь в это. Не может быть, чтобы всё, что Тони оставил тебе — это боль. А воспоминания? А моменты, когда вы были вместе, башня, шутки, полёты?

— Боль, — глухо повторяет Питер.

Клинт закрывает глаза. Конечно, он понимает. Кто, как не он?

— Ты ещё совсем юный. Ошибки, открытия — это каждый день. Но я надеюсь, что сегодня ты поймёшь одну вещь: Тони оставил тебе самый важный подарок.

— И что же это? — Питер вскидывает голову, готовый к спору.

Клинт смотрит на звёзды, только начинающие сиять в тёмнеющем небе. Делает глубокий вдох. И когда говорит — будто вынимает слова из самого себя, давно спрятанные и тяжёлые, но важные.

— Он дал тебе второй шанс. Шанс жить.

Питер замирает. Где-то среди звёзд, над головой Клинта, он чувствует… не боль, а что-то другое. Чудо. Признание. Тихую благодарность.

Он ощущает дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Каждая секунда — будто подарок. И он впервые принимает это не как наказание, а как благословение.

— Это тяжело. Боже, как же это тяжело, — Клинт смеётся, но в голосе дрожь. Он зарывает пальцы в волосы, утирает глаза. — Я каждый день просыпаюсь с мыслью, что это должна была быть не она. А я. За всё, что я сделал… А Нат была хорошей. Особенно в последние годы. Она этого не заслужила. Когда я… — он резко останавливается, будто срывается слишком глубоко. И, выдохнув, продолжает: — Она была моей лучшей подругой. Самой верной. И… Я не мог просить ни о чём большем. Боль не уходит. И время — это не панацея.

Питер чуть сдвигается и кладёт ногу рядом с его. Мелочь, но Клинт смотрит и отвечает лёгкой улыбкой. Этого хватает.

— Знаешь, время… оно не лечит. Оно даёт пространство. Чтобы осознать. Чтобы вспомнить. Чтобы просто почувствовать. И, спустя всё это, я понял — я прихожу домой к жене, слушаю детские рассказы о мечтах и планах, — благодаря Нат. Благодаря Тони. Мы сидим с тобой здесь, дышим, живём… пытаемся. Это они дали нам такую возможность.

Он поворачивается прямо к Питеру, в голосе — тихая твёрдость:

— Так что, когда люди говорят «нужно идти дальше» — это не значит забыть. Это значит оглянуться, сказать «спасибо» и идти вперёд. Не для себя — для них. Потому что они — причина, по которой мы вообще ещё здесь. Мы им это должны.

— А как же Морган? — почти выкрикивает Питер, и в голосе — боль, укор, слёзы. — Почему я должен жить, когда у неё… у неё остались только смутные воспоминания о нём? И куча людей, которые думают, что знают всё на свете?

— Ей будет тяжело. И её боль будет другой. Её отец не будет рядом, как был с тобой. Но… — Клинт мягко касается его колена кулаком, и от этого у Питера сжимается сердце, — ты будешь рядом.

— Главное — быть рядом, когда она поймёт. Когда начнёт спрашивать. Просто быть. Чтобы знала — она не одна.

Питер не отвечает. Он вообще хотел прийти сюда, чтобы попрощаться.

А теперь не знает, что делать. Сначала ему сказали: «отпусти». А теперь — «оставайся». Он просто запутался.

— Ты ведь тоже не один, Питер.

Тишина.

— …Знаю.

— Поговори со мной.

— …просто. Я просто… ненавижу всё это.

— Я тоже, Питер. Поверь, я тоже…

— Нет. Я ненавижу, когда они говорят мне «иди дальше», «живи дальше», будто это так просто. Прошел год, и они думают, будто этого достаточно. Но разве целой жизнь хватит, чтобы отплакать его? Нет. Никогда не хватит. Я ненавижу это. Ненавижу их глупые мемориалы, эти «дани памяти» — они делают вид, что этого достаточно. Будто это что-то исправляет. Они говорят, что это ради его «наследия»… да чёрт с два! Это они делают только ради себя. Чтобы самим стало полегче.

— Но разве это так уж плохо?

Питер смотрит на него, будто Клинт не услышал ни слова. Тот поясняет:

— Почувствовать себя лучше, — он делает широкий жест рукой, — ну… разве это плохо? Когда всё, что ты чувствовал до этого — это боль, вина, утрата… значит, всё вокруг было несчастным, да?

— Ну… может быть…

— А ты как? Сейчас? Легче стало — то, что ты носишь с собой всё это время?

Питер закрывает лицо руками, опираясь лбом на колени, пытаясь спрятаться в себе, уйти от ответа. Но Клинт не отступает.

— Питер? — мягкий, но настойчивый толчок плечом.

— Я… — слова предают его. Он чувствует себя лицемером. Но он говорит. Потому что Клинт уже дал ему больше, чем кто-либо прежде. И, может, это поможет. Когда-нибудь. — Я чувствую… чуть легче. Немного.

Клинт улыбается. Толкает его плечом ещё раз, одобрительно кивает:

— Вот видишь? Это хорошо. Это — правильно. — Он смотрит Питеру в глаза, серьёзно, внимательно. — Питер, почувствовать себя лучше — это не преступление. Это не предательство. Это не значит, что ты забыл. Это значит, что ты начал дышать. И это… хорошо. Ты имеешь право жить.

Питер выдыхает и улыбается — неловко, слишком широко, почти по-детски. Клинт улыбается в ответ, тоже шире, чем хотел. Над ними — звёзды, надёжные, вечные. Лес — как убежище, место, где можно быть настоящим.

Пауза.

— Ты же обещал не говорить мне «двигайся дальше».

Обвинение.

Поворот.

— И не сказал, — усмехается Клинт, хитро.

— Ты показал.

* * *

Питер возвращается вместе с Клинтом минут через двадцать. Тот растворяется в тенях, едва огни лагеря дотягиваются до кромки леса.

ЭмДжей кипит от злости, но молча принимает три охапки с дровами.

Нэд сразу оказывается рядом — как тень, как якорь. И Питер почти говорит, что с ним всё в порядке. Почти. Вместо этого он просто улыбается — легко, по-спокойному.

Это улыбка, в которой есть немного правды. И сила привычки.

Огонь в костре пляшет, отбрасывая на лица красные и золотистые отблески, даря тепло, которого так не хватало в этот прохладный вечер.

Те, кто оказался умнее и принёс куртки, начинают делиться ими с остальными. Кто-то передаёт напитки, большой холодильник стоит в стороне, а та самая старшеклассница негромко напевает балладу — для луны, для ночи, для всех, кто слушает.

Костёр устроили в центре просторной поляны, а неподалёку раскинулось озеро, наблюдая за их весельем. Учителя бродят по берегу — для порядка, ради успокоения. Пеппер расставила охрану по всему периметру, так что даже влюблённым не удастся сбежать в лес незаметно.

Никаких проделок. Только свобода, смех и тепло костра. Юные мечтатели, разбросанные вокруг — и сердце огня, бьющееся посреди них.

Питер, ЭмДжей и Нед усаживаются в паре метров от костра — достаточно близко, чтобы ощущать тепло, но не слишком. ЭмДжей и Нед в куртках, а Питер к холоду давно привык.

Бетти присаживается рядом с Недом, к ним присоединяются и остальные ребята из академической команды.

— Эй, Питер! — Эйб хлопает его по спине, а потом шепчет: — Слушай, я знаю, ты с тем Кинер-дядькой на короткой ноге… можешь, ну… уговорить его подкинуть нам немного нанотеха и того мороженого? Оно было просто божественное…

— Я постараюсь, Эйб. Постараюсь, — Питер усмехается.

— Вот это по-братски! — Эйб широко улыбается.

Позади него, метрах в двух, вздыхает Синди:

— Он, конечно, как из сна. Жаль, что такое романтичное место зря пропадает…

— Не обольщайся, Синди, он слишком взрослый, — лениво говорит Салли.

Синди резко поворачивается к ней:

— Прошу прощения, моему последнему крашу было 38 лет.

— Это был Том Хиддлстон. Он горячий в любом возрасте. А мистер Кинер — ну… он типаж, но явно не мой.

— Вы сейчас звучите, будто он старый учитель по химии, — лениво замечает Питер, не поднимаясь с места.

Девушки оборачиваются на него, удивлённые. И не только они.

ЭмДжей приподнимает брови, заинтересованная. Песня на заднем плане становится чуть громче. Но она наблюдает — это важнее.

— Вау, Питер, да ты у нас разговорился, — говорит Синди, хлопнув его по плечу.

Питер тут же начинает заикаться, покраснев до ушей, руками будто хочет развеять воздух:

— Я-я не хотел… Я просто…

— Да ладно! — Синди улыбается. — Всё нормально. Просто, — она переглядывается с Салли, — прошло столько времени с тех пор, как ты действительно с нами разговаривал.

— Ага, — добавляет Салли, протягивая руку. — С возвращением, Питер.

Он берёт её руку. Его заставляют — но берёт. И пожимает.

— Добро пожаловать обратно, Питер.

* * *

Костёр разгорается не сразу — сначала медленно, с мягким потрескиванием, пока к нему постепенно подтягиваются друзья. Они рассаживаются вокруг, берут напитки, шутят, обмениваются взглядами, словами, прикосновениями. Завтрашний день их не пугает — нет страха, нет бремени, нет нужды что-то доказывать.

Есть только желание — что-то показать, что-то сделать, чем-то стать.

Это чудо. И это волнительно — как первый шаг к чему-то большому, к чему-то настоящему, к будущему, о котором мечтаешь вслух и про себя.

И когда директор Морита смотрит в глаза этим детям — сверкающим, восторженным, живым… таким живым, что это превращается в особую энергию, в магию юности, способную преобразить даже самое усталое место — его лицо озаряется ослепительной улыбкой.

Потому что вот оно, будущее — в этих смеющихся детях, вокруг пылающего костра. Чтобы создать завтрашний день, ради которого хочется жить. Чтобы наполнить смыслом это хрупкое, зыбкое, прекрасное, что зовётся жизнью.

— Звёздное зрелище, правда ведь? — тихо говорит Джим, подойдя к Пеппер, стоящей у озера с бокалом вина в руке.

— Да, — отвечает она, не сводя взгляда с детей. — Никогда бы не подумала, что это место может быть таким. — Её жест указывает на весёлую, искрящуюся компанию. — Будто попала в рай. Тихое, мирное прибежище.

— И всё это благодаря…

— Нет, Джим. — Она поворачивается к нему. — Это тебе нужно сказать спасибо. За то, что собрал их всех. За то, что подарил им второй шанс.

Джим отводит взгляд к костру, и в его глазах отражается то же пламя, что и в глазах этих подростков. Пламя, выжившее несмотря ни на что. Он находит среди них взглядом Питера Паркера — окружённого друзьями, смехом, светом.

— Каждый заслуживает второй шанс, — говорит он, и голос его звучит уверенно, как обещание, которое уже начало сбываться.

* * *

Когда поле наполняется до краёв — сотни студентов в одном месте, смех, шаги, голоса сливаются в единое дыхание — в центр выходит юноша с гитарой. Его зовут Крис, как позже узнает Питер. Он садится на деревянный настил у костра, держа инструмент на коленях, а его друг наклоняет к нему микрофон.

Крис проводит рукой по струнам, давая звуку осесть, и, не поднимая глаз, говорит в микрофон:

— Ну, короче, я спросил, чё мы вообще делать собираемся с этой трибьют-фигнёй, — он обводит поле взглядом, выискивая учителей, которые не делают даже попытки одёрнуть его за язык. Директор Морита лишь с приподнятой бровью наблюдает, едва сдерживая усмешку. Крис усмехается в ответ, показывает большой палец. — И, как оказалось, можно делать что угодно. Ну, и поскольку я спросил, то теперь я типа как главный.

— Типа, — раздаётся голос из толпы.

— Ну да, типа, — соглашается он, не смущаясь.

Мисс Уоррен только устало вздыхает.

— Так что… кто хочет выйти и сделать что-нибудь?

Тишина.

Школьники нервно переминаются с ноги на ногу. Паника — коллективная, как пульс в одной кровеносной системе. Никто не хочет стать первым. Никто не хочет выйти неподготовленным — перед сотнями глаз, перед этим живым огнём и этим пульсирующим, чувствительным вечерним воздухом.

Питер чувствует напряжение больше, чем слышит его — этот несказанный страх, затаённый под кожей каждого.

Он точно знает, что не он выйдет первым. Ни за что.

Но кто-то выходит.

И это — совсем не тот, кого ожидали.

* * *

Вперёд выходит худенький, легкоранимый семиклассник. Брекеты блестят при свете костра, очки большие, не по размеру — словно сошёл с экрана старого фильма о гиках, над которыми издеваются. Он дрожит. Слишком явственно, чтобы это осталось незамеченным. Но это волнение — общее. Его разделяют все, кто сидит сейчас вокруг костра.

Они выдыхают вместе с ним. И вместе — молятся про себя, чтобы у него получилось. Ради него. Ради всех них.

— Держи, — улыбается Крис, протягивая микрофон с мягким, тёплым взглядом. — Что ты собираешься сделать?

— Я-я хотел бы… ну, кое-что сказать, — заикается мальчик.

— А как тебя зовут?

— С-Стив, — пискливо.

— Эй! Как Капитан!

Шум пробегает по толпе. Кто-то хихикает. Крис кивает на это:

— Ну, давай, Стив. Микрофон твой.

Пальцы Стива дрожат, сжимая микрофон. Голос — почти шёпот. Он пробует начать, но заикается на первом звуке. Крис, не отходя, тихо — только для него (и для Питера) — подсказывает: всё хорошо, не спеши.

Несколько секунд — и сотни глаз устремлены на одного хрупкого мальчика, в котором собралось всё их общее сердце.

Стив откашливается. И начинает:

— Пять лет н-назад… я рассыпался, как и все остальные.

О.

Вот о чём это будет.

Теперь все слушают. Внимательно, как никогда. Потому что это — правда, которую они не привыкли слышать от кого-то такого маленького. От ребёнка. От того, кто только начал жить.

Они обычно не говорят об этом. Разговоры всплывают лишь в самые тяжёлые моменты — когда кто-то держал это слишком долго и вот-вот сломается. Тогда позволительно. Тогда вспоминают. Плачут. Кричат. Но вслух — редко. Тем более вот так — на публике.

Но когда выходит Стив, с дрожащими коленями и сердцем, полным чего-то необъяснимого, весь «Мидтаун Хай» замолкает, чтобы услышать.

— А потом, ну, почти два года назад, мы вернулись. Все вместе, — продолжает он, — я снова обнял маму. И я доделал с братом нашего робота, которого назвали Бартоломью, ну, или… Барт-Вейдер, — кто-то прыскает. Стив коротко улыбается. — И не знаю… наверное, я счастлив, что узнал в таком возрасте, насколько драгоценна жизнь. И как мало у нас времени. Не знаю…

Он пожимает плечами, чуть растерянно, но продолжает:

— Когда некоторые хулиганы тоже вернулись… и окружили меня… и сказали, что я зря вернулся. Что, мол, если бы меня не стало — никто бы и не заметил… я подумал только о том, как сильно мама меня обняла. И…

Вдох.

— …и как мой папа, который никогда не говорил, что любит меня. Который ушёл от нас до Теневого Периода. Вернулся… только чтобы обнять меня. Я… никогда не чувствовал себя таким нужным, таким… желаемым, как в тот момент, когда он поцеловал меня в щёки… он плакал. Он никогда не плакал. — голос дрожит. Но он не отступает. — И сказал… что любит меня.

Крис вырывает из гитары тихую, трепетную ноту. Кто-то рядом всхлипывает. Другой вторит ему, напевая что-то под мелодию.

Питер смотрит на этого мальчика — и видит себя.

Но больше того — он видит кого-то лучше.

Он видит не просто ребёнка. Он видит пережитую боль, ощутимую и знакомую до боли. Он чувствует её. Как собственную. Видит в этом мальчике — в его имени, в его словах, в его дрожащем теле и сияющем духе — больше силы, чем чувствовал в себе когда-либо.

Потому что этот Стив… этот хрупкий, напуганный, смелый Стив… несёт в себе то, чего Питер Паркер знает: у него самого никогда не будет.

Покой.

— И именно это место… — голос Стива больше не дрожит. В нём уже нет страха — только неподдельная, искренняя страсть. — Именно здесь, где наше будущее было под угрозой… где за него боролись… и где его отстояли. Я знаю, что это уже говорили. Лучше, чем я смогу когда-либо. Но мне всё равно нужно это сказать. Не ради себя. Ради всех, кто здесь. Ради того, почему мы все здесь.

Он вдыхает. Медленно. Глубоко. А потом смотрит прямо на Питера.

Питер не дышит.

— Тем, кто боролся за нас. Кто отдал за нас жизни, — Крис теперь не просто подыгрывает на гитаре. Он слышит слова Стива и поднимает музыку до кульминации, позволяя звукам слиться с голосом мальчика, — Наташе Романофф — за её чистую душу… и Тони Старку — за сердце героя… за то, что вернул мне мою семью. Спасибо вам.

Питер не может отвести взгляд. Он не может уйти от этой улыбки, чистой, сияющей, которая пробивается сквозь него, как свет сквозь трещину.

Он хочет исчезнуть. Спрятаться. Сбежать. Пожалуйста. Просто вырваться отсюда.

И тут за его спиной раздаётся голос. Мягкий. Узнаваемый.

— Спасибо и тебе, Стив, — говорит Пеппер, подходя к мальчику.

Питер резко выдыхает. Громко. Как после долгого погружения под воду.

На миг ему показалось, что Стив смотрел прямо на него. Что он говорил именно ему. Что он знал, кто стоит в толпе, и что он сделал. Или, вернее, чего он не сделал.

Потому что Питер знает: его не за что благодарить. Не его. Если бы он сделал всё правильно… если бы он сделал хоть что-то… тогда Тони…

Он ненавидит это. Всё это. Каждое слово, каждую улыбку, каждое «спасибо».

Он должен уйти.

— Эта ночь — для мечтателей, — говорит Пеппер. Голос её звенит на фоне ночи, как серебро. — Тони никогда не спал по ночам. Он всегда работал. Всегда создавал… следующего Железного Человека. И хотя я настоятельно советую вам всё-таки спать, я признаю — ночь по-своему прекрасна. Луна, например. Сегодня, «Мидтаун Хай», ночь принадлежит вам. Пусть она будет чудесной.

Крис берёт микрофон у Стива. Тот сияет, как звезда — от простого, тёплого прикосновения Пеппер к макушке. А пока он возвращается к своим, к костру, на сцену выходят ещё трое. Девушка с гитарой, парень с клавишами, и третий с битбоксом и тарелками.

Крис закрывает глаза.

И начинает петь:

«Когда ты стараешься изо всех сил, но у тебя ничего не получается…»Fix you — Coldplay

О.

Вот что он напевал.

Со всех сторон раздаются крики восторга — радостные возгласы, улюлюканье, хлопки. Толпа гудит от узнавания — от песни, глубоко вросшей в их кости, в память, в сердца.

Они не сопротивляются, потому что невозможно сопротивляться, когда начинает звучать эта песня.

— «Когда ты получаешь то, чего хочешь, но не то, что тебе нужно…» — поёт Синди, тихо, но отчётливо, стоя рядом с Салли. Их плечи едва касаются, тела движутся в одном ритме, словно волны.

— «Когда ты настолько переутомился, что не в состоянии уснуть, Значит, у тебя полоса неудач.»

Питер чувствует, как уголки губ сами опускаются вниз. Он пытается остановить это — выпрямляет лицо, заставляет себя. Но его мимика застыла где-то между тем, что есть, и тем, что должно было быть. Он справится. Он же держался уже год. Он может…

«Слёзы текут по лицу…»

Нед поёт. Его голос летит ввысь, как птица, рука вытянута вверх, будто он черпает силу из самой ночи. Бетти, стоящая рядом, смотрит на него снизу вверх — с такой нежностью, будто видит его впервые.

«Когда ты теряешь то, что никто не заменит»

«Когда ты убиваешь себя мыслью о безответной любви. Может ли что-то быть хуже?»

Теперь поют все. Музыка стала заклинанием, таинственной ниткой, связывающей их друг с другом и с тем, что они пережили. Это не просто песня — это голос их общего прошлого, их боли и света, вырванного сквозь тьму.

Питер чувствует вибрации в воздухе — голос Мишель рядом с ним сливается с единым ритмом толпы. Битбокс отбивает удары, в такт с сердцем. Гитара ведёт их за собой, как компас. А голос Криса направляет всех.

Они плывут в этом музыкальном потоке, словно в заклинании, и ночь вокруг — не просто ночь, а чудо. Питер чувствует это в пальцах — ток, магию, единство. Несколько слов — и целый мир внутри.

Он встречается взглядом с Недом — в его глазах блестят слёзы. Рядом ЭмДжей сжимает его ладонь.

Питер бессилен.

Против чего-то столь большого, столь чистого… ничего больше нельзя сделать.

И он сдается.

Он отпускает всё.

И поёт.

«Огни помогут найти тебе дорогу домой, И воспламенят твою душу…»

«И я попытаюсь излечить тебя.»

Волна аплодисментов поднимается с задних рядов и катится вперёд. Питер чувствует свой голос — в горле, в груди, в каждом вдохе. И вдруг — поразительно — это ощущается хорошо. Кричать. Петь. Быть.

Клавиши звучат в воздухе, растворяются в звёздном небе. Крис на секунду отходит от микрофона, обходит толпу, всё ещё играя. И поёт:

«А высоко над землёй, или здесь,

Когда ты слишком держишься за свою влюблённость…»

Толпа подхватывает.

Он проходит мимо Питера и его друзей. Эйб хлопает его по руке, словно передавая силу.

«Но если ты никогда не попытаешься, ты никогда не узнаешь, …» — мальчик напротив кивает с рвением.

»…Чего ты стоишь…» — девочка слева утирает слёзы.

Крис встречается взглядом с Питером. Улыбается широко, по-дружески. Его рука — с красным кольцом — поднимается вверх. Он делает короткий жест, и толпа следует.

Инструменты вокруг звучат в идеальной гармонии.

Он отсчитывает. Рука сжата в кулак.

У Питера — тоже.

Все остальные — тоже. Их кулаки — вверх. К небу. К будущему. К обещанию, которое невозможно нарушить.

Раз.

Два.

ТРИ.

«Огни помогут найти тебе дорогу домой…»

И вдруг — загораются огни. Сотни ладоней, поднятых к небу, озаряются светом — ярким, живым, словно звёзды опустились на землю.

Это не просто вечер.

Это их ночь.

«И воспламенят твою душу…»

И их сердца — одно целое.

И их чувства — одно.

И всё это горит, искрит, не исчезает — пульсирует в темноте, обещанием, клятвой, заверением, что всё будет хорошо.

«И я попытаюсь излечить тебя.»

Если бы кто-то посмотрел на них сверху — с балкона небес, если такие вообще существуют, — то увидел бы звёзды, раскачивающиеся в ритме дыхания, в сияющем танце, как чудо, сотканное из света и надежды.

И вот — с неба начинает сыпаться дождь. Не громкий, не ливень, а тонкая вуаль, будто сама ночь обнимает их. Костёр догорает, но пламя — то, что внутри — горит ещё сильнее.

В темноте остаются лишь огни в их ладонях.

И сила — в этих руках.

И сотня надежд.

Питер видит их всех: кто-то стоит с закрытыми глазами, переполненный чувствами, кто-то — с широко распахнутыми, глядит в небо с восхищением, руки вытянуты вперёд, губы дрожат от слов, рвущихся наружу.

Слёзы на их лицах смешиваются с дождём. Костра больше нет. Но музыка — всё ещё звучит. Девушка с гитарой поёт песню своей жизни. Барабанщик бьёт за всех.

Они прыгают, раскачиваются, кричат, плачут — энергия, бурлящая в их груди, вырывается наружу — неудержимая, неудобоваримая, взрывающаяся.

И тут — Крис выбегает на середину. Толпа, сначала удивлённая, отступает, но через миг — будто по молчаливому соглашению — бросается следом.

Они снова дети.

Ночь снова молода. И добра.

Они бегут.

Но не прочь от чего-то.

Навстречу.

С вызовом.

С упрямой решимостью.

С смехом.

Крис ведёт эту армию — армию душ, которые требуют право на счастье. За ним мчится толпа, группа на сцене играет всё громче, вокруг — крики радости.

Эйб — один из первых, он не сомневается ни секунды. Синди хватает Чарльза за руку. Салли хочет остановиться, но ЭмДжей тянет её вперёд, а Нед хлопает Питера по спине.

И тогда…

Питер бежит с ними.

Унесённый волной свободы и возможностью завтрашнего дня, пусть даже — лишь на одну ночь.

Он кричит:

— УУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУ!!!

— ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА!!!

Нед — рядом. Потому что он — Нед. А Питер — всегда будет рядом с ним, как и он с Питером.

Синди смеётся в голос, выбрасывая кулак в небо. Салли прыгает, волосы прилипают к мокрому лицу.

Они чувствуют холод росы на ногах, но им всё равно. Всё тепло, что им нужно — здесь. В руках, которые они держат. В руках, что держат их.

Крис оглядывается. Он уже на вершине холма. Оба его кулака высоко в воздухе.

Толпа продолжает бежать за ним, срываясь на смех, крик, слёзы.

И вот он — у самого края холма.

Он делает шаг —

И прыгает.

Вау.

* * *

Салюты вспыхивают в небе — красные, золотые, синие, жёлтые — и каждый взрыв будто откликается эхом в их груди.

Они останавливаются на месте, тяжело дыша после бега, с глазами, прикованными к небу. Кто-то держит друг друга за руки, кто-то прижимает ладони к сердцу.

Эти цвета складываются в узор — узор памяти, истории, боли и надежды.

Крис дирижирует небом. И оно слушается.

И если в эту ночь чувствовать, то они чувствуют — по-настоящему.

И чувствуют.

И чувствуют.

И…

С краю зрения Питер замечает, как Флэш падает на колени.

Он кричит в траву, пытается сдержаться, но из горла вырывается жалобный всхлип. И он — не один.

Один за другим, душа за душой — они отпускают.

Сначала — тихо.

А потом — все сразу.

Крис поёт: «Слёзы текут по лицу, Когда ты теряешь то, что никто не заменит…»

ЭмДжей — первая, кто подходит к Флэшу. Он сжимает руками траву, как будто пытается в ней зацепиться за что-то, что можно удержать.

«Слёзы текут по лицу, и я…»

Остальные — следом. Они садятся рядом с Флэшем, каждый находя своё место вокруг него. Они плачут вместе с братом.

Потому что этой ночью они — не просто друзья.

Они — семья.

Сёстры и братья, прошедшие через потери, боль и непонимание. И выжившие.

«И я…»

Флэш пытается спрятаться. Но ЭмДжей берёт его за руку — крепко. Он хватается за неё так, будто всё внутри него просило об этом с самого начала. Как ребёнок, который так отчаянно хочет быть обнятым, что, получив это, замирает в неверии.

Салли опускается рядом. Эйб и Чарльз склоняются вперёд. Питер садится возле ЭмДжей и тихо кладёт руку поверх руки Флэша — надеясь, что он не заметит и не разрушит волшебство. Нед — тоже рядом.

Толпа поёт в унисон: «Слёзы текут по лицу, я обещаю, я буду учиться на своих же ошибках, слёзы текут по лицу, и я…»

Крис приближается к ним. Он ложится прямо на траву, вытягивает руки к звёздам, касаясь их светом с ладони: «Слёзы текут по лицу, и я…»

Один за другим, остальные ложатся рядом. Дым от салюта рассеивается. Над ними раскрывается бездонное небо, усыпанное звёздами.

Они чувствуют, что звёзды ближе, чем когда-либо.

Они чувствуют себя ближе друг к другу.

И они знают — они запомнят это навсегда.

Крис перебирает струны гитары — той самой, что ему подарил друг. И единственный звук, что остался в этом мире — это их голоса.

«Огни помогут найти тебе дорогу домой…»

Они тянутся к небу. Каждое мигание звезды встречает движение руки. Уверенное. Спокойное.

«И воспламенят твою душу…»

Флэш немного успокаивается. Слёзы солоноватые на губах. Дыхание — всё ещё рваное.

ЭмДжей ложится на мокрую траву и поворачивает голову.

Она видит Синди, что обнимает Салли, и Эйба с Чарльзом, кричащих в небо. Вдалеке она встречает взгляд Неда — он кивает подбородком в сторону Питера.

И тогда…

ЭмДжей смотрит на Питера.

И она не может точно описать, что она чувствует.

Морщинки у его глаз настоящие. Смех в груди — искренний.

Но брови…

В них есть изгиб — напряжённый, упрямый. Как шёпот, живущий где-то в глубине, и который не уходит. Не отпускает.

Музыка затихает. Только тьма и свет звёзд на поле, которое когда-то видело битву.

Теперь же — оно видит исцеление.

И они поют. Как гимн. Как лекарство.

«И я попытаюсь излечить тебя.»

И в ту секунду, когда Питер чувствует её взгляд — ищет его и находит — он понимает:

Он смеётся.

Но.

Он всё ещё болен.