I. Am. Spider-Man. (джен)

— Я знаю, ты можешь это увидеть. Если послушаешь достаточно внимательно, ты это тоже услышишь. Но ты даже не пытаешься. Прости, что прошу об этом. Но прошёл уже год. Я сделал всё, что мог. Ничего не получается.

Тишина.

— Я не прошу, Пеппер. Обычно не прошу. Но… я балансирую на грани отчаяния, и я знаю, что ты можешь помочь.

Тишина продолжается.

И потом.

— Нет, Джим. Я хочу, правда, но я просто не могу, не сейчас. Слишком рано.

— Посмотри на это — то академическое десятиборье нашей школы. Они выиграли на национальном уровне в Вашингтоне до «щелчка», и у них даже не было своего химика. Когда я посетил их сессию сегодня, они были измотаны так, как я видел это только в глазах своих солдат. В армии.

Между ними возникает напряжённый взгляд. Он тяжёлый, но Пеппер, похоже, несёт что-то гораздо более тяжёлое, поэтому она не колеблется.

Прядь клубнично-русых волос падает на её лицо.

Она не убирает её.

— Я спрашивал Харрингтона. Он сказал, что раньше они были более живыми. Шутки, смех… Они были детьми тогда. Но после щелчка всё стало другим. Эти студенты — одни из самых ярких в Америке. Но даже их оценки и успехи оставляют желать лучшего. Они проваливаются, Пеппер, они падают. И не только они. Робототехника, Математические олимпиады, «Авангард» — все застряли.

В голосе ощущается хрипота, которая не связана с часами разговора, пытаясь убедить непоколебимую Пеппер Старк-Поттс. Это исходит из чего-то более глубокого. Например, из-за того, что он целый год пытался найти решение, но безуспешно. До сих пор.

— И я делаю всё, что могу, чтобы вернуть их. Но куда бы я ни пошёл, всё всегда ведёт сюда.

На этот раз Пеппер говорит.

— Что именно ты видишь здесь?

Это выверенный вопрос.

Джим Морита, директор старшей школы науки и технологий Мидтаун, более чем способен ответить на этот вопрос. Но он позволил своим мыслям немного отвлечься, и длинный стол стал казаться ему ещё длиннее, перенося его в место, которое он уже несколько лет называл своим домом.

Здесь он видит своих учеников, пять лет пролетели в мгновение ока. Он видит тёмные облака, что пролетели над их головами. Он видит их оценки и работы, и он не видит обычного блеска в глазах, обычного рвения, обычной любви к обучению.

Он думает, после разговора с школьным психологом, что они используют учёбу как отвлечение от тех пяти лет, что прошли.

Или они совсем не учат, потому что то, что случилось за эти пять лет, было настолько серьёзной нагрузкой для их молодых умов.

И когда Джим Морита посмотрел в глаза одному ученику, тому, кто кажется самым потрясённым этим, этому парню, Питеру Паркеру, он не мог больше просто стоять в стороне.

Он знал, что должен что-то сделать.

— Я вижу будущее здесь, — начинает он.

Пеппер поднимает брови, как бы говоря «ты можешь сказать лучше», и он соглашается, продолжая.

— Я вижу основы чего-то яркого здесь, чего-то, что могло бы говорить с моими учениками так, как старик в костюме не может. Я вижу, что это лучшее место, где мои студенты могут получить что-то важное, что-то меняющее жизнь. Ведь это место Тони — Железного человека, — Пеппер вздрагивает, но держит голову высоко, — и нет лучшего места, чтобы вновь научиться жизни, чем замок человека, который отдал свою жизнь за неё.

— Ты уверен, Джим?

Она устала. Больше, чем он когда-либо видел. Возможно, это потому, что они друзья, и она позволяет ему увидеть хотя бы часть её сердца. Это всё, что ему нужно, потому что хотя бы он знает, что Пеппер достаточно сильна, чтобы показать ему, что она всё-таки ещё не потеряла сердце.

Что оно не умерло вместе с…

Джим печально улыбается ей. Он действительно проходил курс публичных выступлений, и не был генералом в армии просто так.

Но когда он просит, а обычно не просит, он пытается скрыть это за красивыми словами. В качестве компенсации.

Здесь это не работает. И поэтому, с видом усталого, как и она, мужчины, он хрипло говорит:

— Можешь хотя бы… пожалуйста, рассмотреть это?

* * *

В последнее время в Средней школе Мидтауна ходят слухи о том, что их директор Джим Морита, вернувшийся в школу после визита в Старк Тауэр в пригороде, выглядит очень довольным.

Однако назвать его просто довольным — это слишком мало. Потому что директор Джим Морита был не просто доволен, он был весёлый, в восторге, в экстазе, чёрт побери, он шел по коридору в сторону директорского кабинета, напевая «Don't Stop Me Now» группы Queen — (Эйб клянётся, что он это видел, но другие не поверят ему, пока он не заставит Неда взломать камеры школы и показать недоверчивым ученикам — Мишель — что он, правда, шел по коридору, напевая.)

Учителя тоже что-то знают. Сеймур видел, как учителя собрались в кучку, шептались между собой, а потом начали суетиться, когда он вбежал в учительскую.

Так продолжается уже месяц. Волнение и спекуляции вокруг всего этого создают некую лёгкость в этой унылой обстановке.

Питер большую часть разговора игнорировал, отключаясь при одном упоминании Ста.. Но далеко не всегда удаётся это сделать, когда везде, куда бы он ни пошёл, на него смотрят.

Прошёл почти год с момента Пробуждения.

Весь мир взял паузу, все как могли приспосабливались — правительство, система, вакантные места, которые пытались занять обратно.

Это было беспорядочно. Поэтому и потребовалось некоторое время, чтобы школьные ворота средней школы снова открылись для студентов, которые только что пробудились.

Все пытались быть прежними студентами, прежними детьми, но когда ты оглядываешься через всю комнату, чтобы поделиться шуткой, и видишь, что место твоего лучшего друга пустует, потому что, да, да, он сейчас в колледже, это заставляет тебя переосмыслить всю свою жизнь и задуматься о том, что могло бы случиться, если бы Тони Старк не пожертвовал своей жизнью ради мира.

Но именно это он услышал от рыдающего мальчика за обедом.

Довольно трудно не услышать это, когда у тебя обостренный слух.

Иногда Питеру хочется, чтобы у него не было всего этого — Человека-паука, стажировки, Тони…

Нед подталкивает его в бок. Питер поворачивается к нему. Нед улыбается.

На данный момент все стало тише. Все в порядке.

* * *

Пауза.

Пеппер закрывает глаза.

Вдох.

Она хмурит брови, а затем расслабляется.

Вздох.

Он не знает, что это значит, но Пеппер смотрит на него сейчас, и он понимает, что должен слушать.

— Ладно.

Директор Морита моргает.

— Это — правда?

Не самое его выразительное предложение, но ладно.

— Да, Джим. Я помогу тебе.

На мгновение он собирает себя и улыбается:

— Спасибо, Пеппер.

Пеппер отвечает ему улыбкой и наклоняет голову вперёд, как бы молча говоря «пожалуйста».

В её глазах горит нежный огонь, тлеющий огонь, похожий на камин зимой, когда гости ушли, дети спят, и только они вдвоём — Пеппер и Энтони — на диване, разговаривают. И Джим понимает, что не должен думать об этом, но он видит Тони в глазах Пеппер, и он видит любовь — любовь к жизни, которая настолько велика, что он отдал свою в обмен на половину мира.

Тогда можно сказать, что Энтони Эдвард Старк стоит половины населения Земли. И это если вы его не встречали. Если бы встретили, возможно, сказали бы, что он стоит больше половины Земли или даже всей Вселенной — он стоит бесконечности. Джим знает, потому что уже участвовал в этом разговоре и не хочет снова в него углубляться.

Ему действительно нужно начинать сейчас, презентацию, планы, но он думает о Тони, и его шокированное «спасибо» вдруг становится недостаточным.

Джим начинает:

— Правда, правда, Пеппер, всё это, спасибо.

Лицо Пеппер на мгновение мерцает, но она быстро восстанавливается:

— Ты тоже, Джим. Отдай себе должное.

И тут входит ребёнок.

Она медленно идёт к своей матери, в красивом платье и с синей шлемом Железного человека на голове.

Морган Старк.

Пеппер поворачивается к дочери, простирая руки, и пятилетняя девочка обнимает её:

— Морган, милая, ты опять сбежала от Джуди?

Пеппер нажимает кнопку, открывая надутое личико ребенка.

— Да… она скучная. А я хотела поиграть в это, — она постукивает по шлему, — но она сказала, что нельзя, так что я спряталась!

— Ладно, — Джим наблюдает, как Пеппер смеётся по-настоящему, впервые с момента его прихода, — Лучше убегай и спрячься где-нибудь ещё, она найдёт тебя здесь!

Морган визжит и убегает, а два взрослых наблюдают за её движениями.

— Она…

— Да. Она, — соглашается Пеппер, с любовью в глазах, — И она такая же удивительная, как и он.

* * *

Это приходит из ниоткуда.

Ну.

Нет.

Это не совсем правильно.

Они ждали, слушали, наблюдали, как учителя раскрывают тайну. Что это за секрет, который всех так задел?

Президентов клубов вызывают как-то после обеда, и когда они возвращаются, их сразу осыпают вопросами, но они отвечают тайными улыбками.

Клуб робототехники сообщает порцию информации, что их президент сказал подготовить лучшие дроны и гаджеты, а также отточить навыки презентации.

Бетти Брант из «Авангарда», главный редактор, собирает встречу, информируя всех о важном событии, на которое нужно прийти, потому что это будет крупнейший материал года, и что нужно набрать больше фотожурналистов.

Студенческие лидеры — от капитанов спортивных команд до математиков — постоянно вылетают из класса, суетятся, беседуют в тихом кругу. И всем хочется узнать, о чём речь.

В коридоре жужжание, глубокий контраст с пустой тишиной и тихими шепотами, которые всегда присутствовали раньше. Питер чувствует это. Подтекст энергии, дыхание жизни, они смеются.

После этого Питер легко улыбается. Он пытается на секунду забыть о бремени Человека-паука.

И ему это удаётся, на несколько благосклонных мгновений.

До тех пор, пока.

Флэш проходит мимо. Он смотрит с презрением.

— Смотри куда идёшь, Пенис Паркер.

Есть какая-то горячность в этих словах, которой раньше не было, некая обида, которая говорит о более глубокой ране.

Флэш, то есть Юджин, потерял своего отца. В одну секунду он был в автобусе, в следующую очнулся на улице, а потом вернулся домой к урне и рыдающей матери.

И Флэш, и его мать были превращены в пыль. Его отец остался. Пока не смог больше вытерпеть и не выстрелил себе в голову. Дядя Флэша управляет их бизнесом. Технически, теперь всё принадлежит Флэшу. Но ценой потери отца.

И Питер это понимает.

— Флэш, — Питер зовёт его, но его голос срывается на полпути…

Что он собирался сказать? Что ему жаль? Чушь. Флэш не нуждается в извинениях; ему нужен его отец.

И сейчас, хотя это больно, когда Флэш упоминает его стажировку и мистера… и его «ложь», Питер это принимает. Потому что он может это вынести. Потому что он должен это принять, иначе они оба сломаются, а лучше, если сломается только один из них — Питер готов стать этим одним, к тому же он заслуживает этого.

— Что, Пенис? Ты пришёл разъяснить про стажировку? Слышал, что из-за этого весь сыр-бор. Наверное, теперь боишься, да? Дрожишь в своих ботинках, пытаясь противостоять единственному, кто достаточно смел, чтобы назвать тебя лжецом.

Питер стоит и принимает всё это.

— Что ты вообще мог бы сказать, чтобы я, или, или кто-то, поверил, что хоть доля из этого правда? Даже если ты попробуешь сейчас, Тони Старк мёртв, никто не поверит…

Питер не слышит остального, потому что он уже повернулся и ушёл, прежде чем Флэш успел закончить его имя.

* * *

Они на химии, когда это происходит.

Звуковая система трещит и начинает работать.

Учитель останавливается на полуслове.

Все знали, что однажды будет объявление, но никто не знал, что оно будет именно таким.

Столько спекуляций, а разгадка оказалась такой анти-климактической?

Или, как они думали, нет.

Это говорит директор Морита, его голос эхом разносится по комнате:

— Вы можете их освободить.

Учитель химии, мисс Уоррен, оживает.

Она вся гудит от волнения и едва сдерживает радость в глазах.

Все сидят на краю своих мест.

Если они могут так повлиять даже на мисс Уоррен, то это что-то да значит.

— Хорошо, класс, я знаю, что вы долго ждали этого момента, и сейчас настал момент, когда мы наконец расскажем вам, — говорит она, оглядывая класс с широкой улыбкой, вся её энергия буквально пульсирует от восторга. — Благодаря усилиям множества преподавателей и учеников, и, конечно, в первую очередь директору Морите, который смог договориться, я с гордостью и волнением объявляю, что…

Все затаивают дыхание.

— Научно-Техническая Школа Мидтаун отправится в единственную и неповторимую компанию «Старк Индастриз»…

Весь класс снова кричит.

— …которая теперь расположена в северной части штата, и это значит, что мы также отправимся в штаб-квартиру Мстителей.

Это уже похоже на стадион в классе.

Ученики топают ногами и стучат по столам, но мисс Уоррен ещё не закончила, о, она только разогревается.

— Но это ещё не всё! Конечно, это ещё не всё! — улыбка мисс Уоррен становится шире и шире, она наслаждается реакцией учеников. — Пеппер Старк-Поттс, генеральный директор «Старк Индастриз», также одобрила наш план на двухдневную поездку туда…

Если крики раньше едва не лопали барабанные перепонки Питера, то сейчас это определённо их разрушит.

Ученики уже стоят, обнимаются, кто-то плачет…

Если бы это было до «Щелчка», реакция, возможно, была бы спокойнее. Но это первое настоящее событие для них после всего, что произошло, и не удивительно, что они вопят в экстазе.

Они знают, что после «Пробуждения» компания «Старк Индастриз» была закрыта для публики, восстанавливаясь после разрушений, принесённых войной.

Пеппер одна подняла компанию и Комплекс Мстителей, взяв на себя ответственность как за своё, так и за дело мужа. Хотя ходили слухи о помощнике, но никто не мог этого доказать из-за секретности.

Так что они понимают, что то, что происходит сейчас — это нечто особенное, и только они будут свидетелями этого момента, этого возрождения, восстановления разрушенной башни и возрождения человека, павшего в битве.

Питер моргает, пытаясь прийти в себя.

Эм-Джей кладёт колено на его, сидя слева, а Нед наклоняется к его плечу.

Мисс Уоррен всё ещё не закончила.

— Как я уже говорила, поездка будет двухдневной. В первый день…

* * *

Пеппер внимательно слушает, кивая, в то время как Джим объясняет планы и обоснования.

— …в первый день было бы лучше начать с экскурсии по Башне Старка. Это станет отличной отправной точкой для следующего дня. А следующий день — это мини-фестиваль для учеников Мидтаун Хай. Но перед этим можно устроить небольшой костёр у озера с музыкой — это будет хорошим способом снять напряжение. Плюс, это идеальный способ для студентов наладить связь друг с другом — снова стать детьми.

Пеппер задумчиво кивает.

* * *

Все смотрят друг на друга. Друзья, вибрирующие в унисон, с едва сдерживаемой энергией.

Нед бросает взгляд беспокойства на Эм-Джей, над головой Питера, который сидит в своем кресле, накрыв лицо руками.

— …мы будем оставаться в Комплексе Мстителей, где достаточно места, чтобы разместить нас всех. Берите спальные мешки, потому что мы будем ночевать там. Да, в комплексе, на полу, для нас освободят два этажа, да, это настолько большое…

— Теперь, второй день — это самый важный день. Можно даже сказать, что это кульминация всей поездки. Это будет очень насыщенный день, действительно. Потому что именно тогда мы проведем мини-фестиваль — на котором все творцы школы смогут представить свои работы, тема: жизнь.

На этих словах Питер поднимает голову.

— И то, что делает это особенным, так это то, что директор Морита и Пеппер Старк-Поттс договорились сделать это официальным событием, данью уважения герою, Тони Старку…

Нед бежит к Питеру, который уже выбежал из класса, его стул скрипит и падает на пол с громким БУМ!

Из-за внезапности этого движения воцаряется коллективное молчание.

Эм-Джей вздыхает:

— Он болен, мисс Уоррен. Лидс уже на месте, так что если всё в порядке…

Мисс Уоррен просто кивает и продолжает.

— А теперь перейдем к вашему поведению во время поездки…

* * *

Питер не хочет ехать.

Не так скоро.

Не… не на дань уважения, потому что это значит, что он…

(Он мертв, Питер, он никогда не вернется, он…)

Питер сгибается над раковиной, не может дышать, но не думает, что ему стоит это делать, потому что если он сделает это, он сделает что-то хуже — он заплачет…

(На его щеках выступили слёзы, они стекают по щекам к губам — они солёные, но он не думает, что это слёзы — он не плачет, он не плачет.)

Нед врывается в мужской туалет, тяжело дыша, и направляется прямо к своему дрожащему, сломленному брату.

Питер замечает его как-то вяло, периферийно. Вода продолжает течь, и если бы он мог, он бы утопил себя в воде из раковины, но так как не может, он просто топит себя в своих слезах.

Нед рядом, он гладит его по спине круговыми движениями, и он кажется что-то говорит, может быть, Питер уловил пару слов, но не достаточно, чтобы понять, что он имеет в виду.

Он не хочет ехать, он не хочет, нехочетнехочетнехочет…

— Я знаю, Питер. И никто не заставляет тебя. Ты не обязан ехать.

Он сказал это вслух?

(Да, да, сказал. Это всё, что он повторял с тех пор, как выбежал из класса. И Нед понимает.)

Позже, когда звенит звонок на третий урок, и Питер с Недом валяются на полу в ванной, второй продолжает гладить спину своего дрожащего друга, Нед говорит ему, что тоже не хочет ехать, и что он присоединился бы к нему, куда бы тот ни захотел поехать, потому что так поступают лучшие друзья.

Они остаются с тобой до самого конца.

* * *

— Студенты все будут в восторге от этого места, Пеппер, — говорит Джим, поднимая свою папку, когда Пеппер встает.

— Ну конечно. Ты ведь продумал и отстоял всё это для них, — отвечает она, смотря вниз. — И, я думаю, это действительно хорошо с твоей стороны, Джим. Заботиться о них так, как ты это делаешь.

Джим смотрит на неё. Он мягко улыбается.

— Ну, когда ты видишь лучшее в человеке и видишь его в худшие моменты, ты хочешь помочь ему встать на ноги. Только умножь это на сто для меня.

Пеппер отвечает ему улыбкой. Он прав. Во всём, что имеет значение, как бы больно ей ни было, он прав.

Мэй раньше работала по 12 часов в смену в больнице.

Это обеспечивало аренду и еду на столе.

Но всего несколько часов назад Пеппер, эта замечательная, удивительная женщина, пришла и предложила деньги, которых хватит, чтобы Мэй могла работать меньше.

Когда она пришла, чтобы вежливо передать деньги, вся такая в строгом костюме, с выпрямленной спиной и сострадательным взглядом, Мэй решительно отказалась.

Она не собиралась брать деньги из жалости. Нет. Мэй выше этого. Она может хорошо работать ради себя и Питера. Это может быть утомительно порой, но этого хватает, всегда хватало.

(Ну.

Раньше хватало.

Теперь это не просто истощает её, это разрывает её изнутри. Потому что Питер больше не разговаривает, и он всё время сидит в своей комнате, смотрит, сидит, ничего не делает, но при этом чувствует абсолютно всё — и она не может сделать ничего…)

Но Пеппер усаживает её за стол на кухне после вспышки злости и ждёт, пока Мэй успокоится. Это занимает некоторое время, но никто не может её за это винить.

Проходит 34 минуты, прежде чем Мэй немного расслабляется, и она смотрит Пеппер в глаза, готовая снова отказать.

Пеппер опережает её.

— Мэй, — говорит она медленно и осторожно, улыбаясь, чтобы ослабить бдительность Мэй (это работает, хоть немного), — я не пытаюсь переступить свои границы, и я не жалею тебя. На самом деле. Я считаю, что ты потрясающая тетя. Без сомнений. Но я вижу это в твоих глазах. Ты устала.

Мэй фыркает.

— Разве мы все не устали?

Губы Пеппер дрогнули в слабой улыбке, прежде чем она продолжила:

— Я хочу помочь, Мэй. ПЯТНИЦА следила за Питером через Карен. Он не спит и не разговаривает ни с кем…

— Прости, но откуда ты всё это знаешь? Я думала, что Карен активируется только через костюм, а я точно знаю, что Питер больше не носит его.

— Они установили Карен в его телефоне. Это помогает в экстренных случаях, когда он просто Питер.

Мэй опускает голову.

— Он всё продумал, да?

Глаза Пеппер мягчеют.

— Да.

Они погружаются в осторожное молчание, и только жужжание холодильника нарушает тишину, и понимание укрывает обеих женщин, когда они думают о своих мальчиках.

Пеппер первой нарушает тишину, её голос звучит с настойчивостью:

— Есть миллиардеры, Мэй, которые благодарны «героям» за то, что они вернули их близких. И вопреки общему мнению, эти миллиардеры не такие холодные и жадные, как их описывают. Особенно когда они плачут от радости.

Мэй заинтересовано вслушивается. Деньги. Она снова начинает говорить о деньгах, и Мэй готова снова отказаться.

— Так вот, они пожертвовали огромную сумму денег — средства со всего мира, арабы, китайцы, британцы — деньги идут отовсюду, Мэй. И всё это, чтобы передать простое послание: «Спасибо.»

Мэй молчит, слишком уставшая, чтобы начинать спор, которого ещё нет, но готовая бороться, когда он начнётся.

— Эти средства мы использовали для восстановления Комплекса Мстителей и Башни Старка, чтобы вернуть всё как было раньше. Мы также использовали их для помощи организациям, которые занимаются возвращением хоть какой-то нормальности.

На это Мэй реагирует:

— Да, я видела эти организации. Они ищут людей, которые потеряли работу и были заменены за те пять лет, что мы отсутствовали, верно?

Пеппер кивает.

— Я одна из счастливиц, которая сразу нашла работу. Медсестры — ценнейший ресурс, в конце концов.

— Да, это так.

Пауза.

Мэй видит этот взгляд. Она готовится.

— Но ты перегружаешь себя. И я думаю, что могу дать тебе достаточно средств, чтобы ты вернулась к нормальному графику работы. Для себя. И… для Питера.

Её голос становится более нежным, в нём чувствуется эмоция, и Мэй смотрит, как Пеппер наклоняет голову в сторону, её взгляд сосредоточен на узорах древесины, но мысли где-то в другом месте, далеко — возможно, с одним мужчиной, у которого когда-то была стальная кожа и сердце из светящегося голубого дугового реактора.

(Мэй понимает этот взгляд. Она видела этот взгляд в зеркале больше раз, чем могла сосчитать. Это взгляд тоски, воспоминаний, поиска. Для Мэй — это Бен. Для Пеппер — это Тони.)

Они сидят друг напротив друга за старым, скрипучим столом Мэй. Они сломлены, но держатся за свои трещины и стараются изо всех сил.

Тихий шепот, но Мэй слышит:

— Ему нужно, чтобы ты была рядом, даже если он не говорит этого.

Мэй выпрямляется. Это происходит автоматически. Всё её внимание сосредоточено.

Сначала она думает, что сказать. Она могла бы быть формальной и вежливой. Дистанцированной. Но под поверхностью уже скрывается нечто большое, давление, которое скапливалось день за днём, и вот-вот готово вырваться.

И она даёт волю всему.

— Я знаю, знаю. Просто… — она нервно рвёт волосы, — Он больше не видит меня… — её глаза полны отчаяния, требующие ответов, — а он, мой ребёнок, так сильно страдает, и я так хочу помочь, но он не разговаривает, что бы я ни делала, и я могла бы так много ему сказать, могла бы притвориться, что всё в порядке, прежде чем я… — Мэй собирает себя, поднимает взгляд на Пеппер и, тяжело вздохнув, говорит: — Я не сдамся. Я этого не сделаю.

Это обещание, когда она говорит это. Но потом что-то ломается, и она снова чувствует себя беспомощной:

— Но я не знаю, как ему помочь, кроме того, чтобы просто быть рядом.

Это хаос, неловкость, и теперь слёзы, Боже. Но Пеппер здесь не как генеральный директор компании-мультимиллиардера. Нет. С её глазами, полными невысказанных слёз, и её тёплыми словами утешения, Мэй понимает, что Пеппер здесь как подруга.

Она нуждалась в этом уже давно.

Так что, когда Пеппер снова начинает говорить, её слова звучат тише, она немного уступает, открываясь больше, чем в тот момент, когда они сели за этот стол.

— Эти средства, Мэй, — мягко начинает Пеппер, — всё это для героев. Они пришли в чемоданах с карточкой — для Человека-паука — и он не единственный, но он один из тех героев, кто сражался за нас всех, и он получает признание, которого заслуживает, даже если Питер думает, что он этого не заслуживает. Ты можешь использовать это, чтобы расслабиться и провести больше времени с ним.

Мэй кивает, рыдая, да, и бесконечно благодарит Пеппер. Потому что она говорит то, что Мэй боится признать себе. Она является другом, чем-то, что Мэй потеряла, когда Питер вернулся с красными глазами, разорванным костюмом в руках и зияющей дырой в сердце.

Да, Питер заслужил этого, несмотря на то, что это деньги, и это не то, что он хочет.

И Мэй примет это, потому что это даст ей время, которое нужно, чтобы помочь своему малышу.

* * *

Проходит чуть больше 36 минут, прежде чем Мэй снова успокаивается, и когда это случается, они уже обмениваются шутками и переживаниями.

Они обе матери. И обе любят двух супергероев-гениев.

(Любили? — поправляет себя Мэй, задавая вопрос. Любим, — повторяет Пеппер. Мэй улыбается. Она понимает, что такое вечная любовь к кому-то, даже спустя долгое время после того, как этого кого-то больше нет. И в её груди расцветает тепло, её разум кричит одно имя — Бен. Мэй не сомневается, что Пеппер тоже думает о нем.)

Мэй узнаёт, что Пеппер живёт в доме на озере, далеко от города. Она задаётся вопросом, как это возможно, учитывая, что она так занята.

— Ну, я не часто там сплю. Но каждую неделю я стараюсь с Морган провести там хотя бы пару дней. Время, потраченное на дорогу, обычно бывает приятным, и у меня есть кто-то, кто может меня подменить, так что… в общем, — Пеппер пожимает плечами, — это дом.

Это молчание, которое они делят, теперь более комфортное, расслабленное, и Мэй чувствует себя ближе к Пеппер, чем когда-либо. Они одинаковые. Это почти сверхъестественно.

— Знаешь, ты можешь приехать туда, если захочешь. Скажи только слово, и Хэппи с радостью тебя заберёт.

Они хихикают над неудачной шуткой. И Мэй действительно думает об этом.

— Это было бы неплохо, — размышляет Мэй, сидя на диване. Пеппер откинулась на другом конце. — Может быть, я как-нибудь спрошу у Питера.

Обе о чём-то думают.

Пауза.

Холодильник жужжит так же, как грудная клетка Тони, но гораздо громче и механичней. У Тони это имеет более человеческое звучание, энергичное, но не роботизированное — а Пеппер сравнивает холодильник с мужем и думает, что это глупо, фыркает и качает головой, прогоняя эту мысль.

Пеппер переходит к другим темам. Отошедшим от холодильников и грудных клеток, от жужжания.

— Он тебе говорил про поездку?

Брови Мэй нахмурены.

— Про какую поездку?

Неуверенность.

— …поездку в СИ⁽¹⁾, на севере штата.

— Не понимаю?

— По сути, это будет поход с ночёвкой. Два дня, и ещё будет фестиваль. Питеру там может понравиться. Мы запланировали кучу всего. К тому же он не был там с… с давних пор. Я немного скучаю по нему.

Вздох.

— Когда это будет?

— Послезавтра, на самом деле. Я приехала сюда, потому что только что завершала планы с Джимом. Морита, директором школы.

— Да… он не сказал об этом ни слова.

Грустная улыбка. Успокаивающая. Понимающая.

Пеппер тянется к руке Мэй, что не удивительно за всё время их общения, сжимает её с сопровождающим взглядом сочувствия.

— Питер особенный, Мэй. Не только потому, что он Человек-паук. У него золотое сердце. И… они правы. Прошел год. Может, его нужно немного подтолкнуть?

* * *

Питер возвращается домой всего через несколько минут после того, как Пеппер ушла.

Мэй думает, что Питер пришёл поздно нарочно.

Но у неё нет времени думать об этом дольше, потому что он шагал по коридору, выглядя более усталым, чем прежде.

Это, наверное, связано с поездкой.

(Чушь собачья.)

Это точно связано с поездкой.

(Вот это уже другое дело.)

— Питер, дорогой, почему ты так поздно?

Питер что-то бурчит, снимая обувь.

— Ты же знаешь, что я не обладаю твоим суперслухом. Нужно говорить громче.

Мэй наблюдает, как Питер медленно встаёт.

Его волосы теперь больше напоминают клубок завитков, чем забавные волны, какими они были раньше. Раньше их можно было укладывать. Теперь они просто в беспорядке.

— Сказал, что закончил домашку у Неда.

Он направляется к ней.

Её сердце сжимается, когда она замечает, что его щеки впали.

Мэй знает, что он не ест столько, сколько должен.

Питер останавливается перед ней. Он ёрзает. Мэй приподнимает бровь.

— Шутка, я соврал. — Он удивляет её своей внезапной сладкой улыбкой, её мальчик, — Я был в городе, пробки ужасные, и… я купил это для тебя.

Он нервничает.

Питер протягивает руку перед ней, в которой держит голубой пакет с покупками и смотрит на неё застенчивыми глазами.

— Эм-Джей и Нед помогли.

Мэй кидается к своему мальчику.

— О, Питер, — и вдыхает его запах.

Питер кладёт подбородок ей на голову. Она осознаёт, что он стал выше. Как он вырос…

— Ты можешь надеть это сегодня. Я также принес еду. Мама Неда приготовила очень вкусную пасту, и я думаю, он уговорил её приготовить твоё любимое хрустящее пата… с днём рождения, Мэй.

Он шепчет ей на ухо. Мэй возвращается в то время, когда Бен был здесь, делая то же самое, а Питер тянул её за рукав, с восторгом показывая свои подарки.

Она сталкивается с мыслью, что Питер теперь в том возрасте, когда он и Бен, и её мальчик одновременно.

Шмыг.

Она не отпускает его долго.

* * *

Они танцуют, когда она ему говорит.

— Знаешь, я сокращаю свои часы в больнице.

Она покачивается в танце с племянником — скорее сыном — в своем новом красном платье, которое ей кажется дорогим, потому что на нем есть бирка, которая выглядит так, будто оно могло бы принадлежать представительнице высшего общества Нью-Йорка.

Билли Холидей поет особую версию песни «I’ll Be Seeing You» только для них через динамики телефона Питера.

— Это здорово, Мэй.

Вот его третья улыбка за день.

И из-за этого Мэй чувствует прилив уверенности.

— Мы можем взять выходной послезавтра. Ты и я. Мы могли бы арендовать отель где-нибудь в Вашингтоне, просто потому что можем, или поехать на тот курорт, о котором мы всегда говорили. Тебе не нужно ехать в поездку, а я наконец возьму свой выходной…

В своей радости она не сразу замечает, что племянник перестал покачиваться. На самом деле он стоит, застыл, с лицом, на котором ничего не написано.

Его голос тихий, когда он снова заговорит.

— Я никогда не говорил о поездке.

Когда Мэй делает ошибку, она обычно покрывает её чем-то красивым. Это её первый инстинкт. Поэтому она берёт Питера за руки и улыбается.

— И тебе не нужно. Потому что ты не поедешь, если не захочешь.

(Красивая ложь, красивая бесполезность)

Но ущерб уже нанесен.

Питер уже встревожен, он тянет за волосы, сжимае челюсти, и его глаза вот-вот зальются слезами.

— Кто тебе сказал о поездке? Это не мог быть Нед — он сказал, что останется со мной, а Эм-Джей не стала бы просто так звонить тебе…

— Пеппер была сегодня.

На эти слова Питер поднимает голову и встречает взгляд Мэй, полон удивления и умоляющих эмоций.

— Она по тебе скучает, знаешь?

Не только она. Я тоже очень по тебе скучаю.

— Она всё ещё здесь.

Я всё ещё здесь, детка, поговори со мной.

Его реакция мгновенная. Мэй почти жалеет, что заговорила об этом. Почти.

Пеппер права, когда говорит, что его нужно немного подтолкнуть. Реакция Питера хуже, чем на смерть Бена, и она была хуже, чем на смерть его родителей.

(Мэй думает, если он потеряет ещё кого-то, он просто медленно развалится до такой степени, что уже не соберёт себя, и поэтому она обещает себе, что останется жива, чтобы Питер остался жив.)

Но Питер уже шагает в свою комнату, почти захлопывая дверь перед её лицом и запирая её с рекордной скоростью.

Мэй может только стоять беспомощно, пока Билли Холидей заканчивает свою балладу.

* * *

— Удивлён, что ты пришёл.

— Тони.

— Стиви.

— ОНИ, НАКОНЕЦ, ПРИЗНАЛИ ДРУГ ДРУГА! ГОТОВЬСЯ, СУПЕРМЕН, ПОТОМУ ЧТО ЭТА ВЕЧЕРИНКА ВОТ-ВОТ СОРВЕТСЯ!

— Может, тебе стоило бы немного отступить, ты самодовольная курица…

— ЭЙ!

Волна аплодисментов и смеха прокатилась по комнате, украшенной красным и золотым. Это было похоже на общую комнату Гриффиндора, если бы Питер действительно получил своё письмо.

Он решил, глядя на смеющегося наставника, что это лучше.

Это было маленькое дело. Правда.

Питер решил, полтора года спустя после Гражданской войны и нескольких месяцев странных стычек с командами, когда Капитан Америка и его разношёрстная группа просто появлялись без предупреждения, что он должен закончить это… что бы это ни было.

Недоразумение? Недосказанность? …разрыв?

Конечно, было сложнее связаться с ними через обычные каналы. Даже попросить Неда передать сообщения было тяжело для этого энергичного подростка.

Стив Роджерс, каким бы простым Тони его не представлял, был ужасно скользким и сложным, если хотел.

Поэтому Питер выбрал более прямолинейный путь.

Они были после очередного сражения, и неловкость немного рассеялась, когда они провели несколько спокойных минут (которые были не такими спокойными, как им хотелось бы, потому что Человек-Паук был очень разговорчивым)

— Мистер Старк устраивает вечеринку на этой неделе, и у меня есть отслеживатели по всем вашим базам, так что если вы не явитесь, я могу случайно выложить это на ТВ позже…

— Чёрт, парень, чего ты от нас хочешь?! Разве не достаточно, что ты всё время появляешься на наших секретных миссиях? — с раздражением спросил Сокол, сидящий слева от Стива.

— Я хочу, чтобы вы извинились перед мистером Старком…

— …ты прав, Стив, он ребёнок!

— Эй! …тогда это ребёнок уделал твою задницу в прошлом году…

— Баки, друг, отпусти, приятель, мне нужно преподать этому ребёнку урок…

— Сэм.

— …ладно.

— Я не знаю, что ты задумал, сынок, но я не думаю, что это приведёт к тем результатам, которых ты ожидаешь.

— Это приведёт. Я, может, и поругался с ним немного, — пять часов крика и неделя молчания, — но он согласился. Он готов поговорить с вами, по крайней мере. Плюс, это будет моя вечеринка, так что я сам выбираю, кто на неё пойдёт. Не хотел бы, чтобы мои любимые временные союзники отсутствовали!

ТВИП!

И он ушел.

И вот он здесь, через неделю после той ночи, на вечеринке веселится со всеми Мстителями.

Он был готов раскрыть свою личность, когда они придут. Но не был совсем откровенен. И после того, как «случайно» подслушал текущие договорённости через Наташу, (ЧЁРНАЯ ВДОВА…!!!) он узнал, что они будут оставаться на самом верхнем этаже в секрете, выходя только ночью на свои миссии.

Всё в порядке. Всё хорошо. Всё на самом деле даже лучше, чем хорошо — это лучшее, что могло бы быть…

Пока…

— Эй, малыш, это твоя вечеринка в конце концов. Возьми микрофон.

— Я не… эээ, не пою, мистер Старк…

— Учитывая, что твой лучший друг — филиппинец, можно было бы подумать, что ты кое-что знаешь о караоке, да, Дидс?

— Это Лидс, мистер Старк…

(О, БОЖЕ, Мистер Старк назвал меня Дидс — Эй, мама, могу я сменить имя на Дии…)

— А это Тони, маленький Паучок.

Питер нахмурился. Это была его вечеринка, так что он имел право на…

Почти все в комнате, Мстители, Пеппер, Эм-Джей, Нед, тётя Мэй и несколько избранных агентов, как, например, Мария Хилл, смотрели на него с улыбками на лицах (ну, может, не Эм-Джей, это уже было слишком).

Он посмотрел направо, где сидел Стив, прося о помощи, потому что если кто-то и мог всё исправить, то это был он.

— Давай, сынок. Я пришёл, как ты просил, разве не пришёл? Думаю, теперь твоя очередь выполнить свою часть сделки.

— Какая сделка, мистер Капитан Америка, сэр?

— Что ты сделаешь, как сказал человек, или твоя тётя может узнать о твоих ночных приключениях.

Питер прекрасно услышал, что шепчет Стив. И он поклялся, что это был самый сильный момент, когда он хотел бы дать по морде этому самодовольному придурку национального уровня, Капитану Америке, Стиву Роджерсу, а также, частично, — засранцу…

— Наконец-то мы с тобой в чём-то согласны, Роджерс. Молодец, карапуз. Видишь, мы уже почти лучшие друзья.

Питер выхватил микрофон из рук мистера Старка, сверкая глазами, когда делал это.

Он не знал, что Капитан Америка такой приколист. Может, это были 70 лет накопленного сарказма, или… или что-то ещё, он не мог больше думать, потому что все смотрели на него, будто он собирался показать лучшее в мире представление.

Единственное выступление, которое он когда-либо давал в своей жизни, было в первом классе, когда оно было обязательным, и…

И в душе («Я не пою в душе, я даю шоу»).

Питер фыркнул в своей голове, покачал головой в поражении и вздохнул.

— ПЯТНИЦА, это так грустно, включи песню «Это я» из «Величайшего шоумена».

Он мог бы хотя бы немного повеселиться.

* * *

— Я не новичок в темноте… Прячься, говорят они…

— Потому что нам не нужны твои сломанные части…

— Мистер Старк?!

— Пой, малыш, это твой момент блеснуть!

— Э-э, ладно — я научился — я научился стыдиться всех своих шрамов… Убегай, говорят они… Никто не будет любить тебя такой, какая ты есть…

* * *

Все подпевали.

Питер не понимал этого.

Хотя, если бы он подумал об этом хоть секунду, то мог бы.

* * *

Всё началось с Сэма, он, возможно, и раздражал, но у него были хорошие песни.

— Но! Я не позволю им стереть меня в порошок! Я знаю, что для нас есть место…

— Потому что мы — великолепны! Ха! Я великолепен, не так ли?

* * *

Все хлопали, пели с разной степенью вокального мастерства — от хорошего до… терпимого.

Питер перестал петь в микрофон и стал выкрикивать слова вместе со всеми, когда музыка дошла до первого припева…

— Я храбр, я избит! Я тот, кем должен быть, ЭТО — Я!

Тётя Мэй расхохоталась, когда Нед опрокинул чашу с пуншем, так сильно тянув руки, как в кино.

Они дошли до нескольких «О-о-о», и даже Эм-Джей пела и покачивалась под мелодию.

Стив улыбался, глаза его были широко раскрыты от веселья.

У бара Питер слышал мелодичное пение Пеппер, а рядом с ним, удивительно, пел Тони своим гладким голосом.

Баки, удивительно, тоже пел, начав с неправильного бита, на секунду раньше: Еще одна очередь пуль попадает в мою кожу, и все начали смеяться.

Они успели восстановиться достаточно быстро, чтобы крикнуть: МЫ — ВОИНЫ!

Ванда спела, «Да, вот кем мы станем!» — в одиночку, немного покраснела, но смеялась вместе с толпой.

Они топали ногами, их тела двигались под ритм, выкрикивая каждую строчку: Я не позволю им стереть меня в порошок, Я знаю, что для нас есть место.

Это голос Сэма стал громче и дольше, чем у остальных, и снова он поёт с таким страстным напором:

— ПОТОМУ ЧТО МЫ — ВЕЛИКОЛЕПНЫ!

ХЛОПКИ!

И они снова вернулись к припеву, Питер наполнялся тем теплом, которое бывает только с семьёй.

Стив начал петь, его голос был на полтона ниже, и был совершенно фальшивым. Он и Баки встретились глазами и разразились самой монотонной декламацией текста, нарушив пение толпы, заставив всех смеяться ещё больше.

Наташа притопывала ногой под ритм, обмениваясь взглядами с Брюсом, который напевал с ними.

После второго раунда «О-о-о», которые все с удовольствием выкрикивали вместе, Тони хлопнул Питера по плечу и вернул ему микрофон.

— И я знаю, что заслуживаю твоей любви.

Питер качал головой, отказываясь нарушить хоровое пение группы.

— Нет ничего, чего я не достоин…

Но Тони не слушал. Однако Питер удивлённо моргнул, когда мужчина взял микрофон в руки и начал петь, задыхаясь, драматично:

— Когда самые острые слова захотят меня порезать…

ОДИН.

— Я пошлю потоп…

ДВА.

— …потоплю их…

ТРИ!

Питер взял микрофон в свои руки, тихо напевая своим высоким голосом:

— Это храбрость, это доказательство…

Он вспомнил тот момент из Кэмп — Рок, когда Джо Джонас понял, что Деми Ловато — это та девушка, и продолжил петь по своим собственным словам, без подсказки. По иронии судьбы, мысленно фыркнул Питер, песня тоже называется «Это я».

(Он ждал Финеса и Ферба, и это было после этого фильма, он его не смотрел — он ему не понравился)

(Да, да, он смотрел)

— Это то, кем я должен быть, это я!

Питер поднял взгляд, и все смотрели на него. Мэй шептала «Я тебя люблю», и Питер хотел расплакаться.

Сэм пел из-за него, подбираясь к напору оригинального исполнителя:

— Смотрите, потому что я идуооо-о! Шагаю вперёд! Шагаю вперёд!

Это теперь третий «О-о-о», Сэм наслаждается моментом, и Баки с Стивом снова разразились своей монотонной песней, но были «пойманы» Клинтом с его резиновыми стрелами, побуждая их (попробовать) петь в гораздо более терпимом тоне:

— Когда слова захотят меня порезать! Я пошлю потоп! Потоплю их!

— ОО-О-О-О-О—АГХК!

Питер не мог остановить слёзы, которые текли из его глаз, и подумал, что всё в порядке, потому что мистер Старк действительно плакал от смеха, а даже Наташа немного вытирала глаз, потому что Сэм укусил собственный язык и теперь катался по полу.

В музыке, смехе и дружбе был момент кульминации.

Может быть, вот что значит счастье.

— Это я! — завершил Питер.

Тони смотрел на него снова, с глазами, свернутыми в морщинки, и губами, растянутыми в улыбке:

— Я горжусь тобой, парень. Подойди сюда.

И он обнял его, Питер трясся, он крепко держал его, так крепко, он был счастлив — о боже, он счастлив — наконец-то.

* * *

Он сжимает руки в кулаки, его трясёт, но он не сжимает их слишком сильно

— Питер…

Выдох, выдох, вдох, выдох.

— Мы победили, Мистер Старк.

Дыхание, дрожь, дышите, мистер Старк.

— Мы победили, Мистер Старк…

Ну же, не надо… пожалуйста… о боже…

— Мы победили — мы сделали это, сэр, мы сделали это.

На его плечах оказалась рука, которая не принадлежала мистеру Старку, она была тяжёлой, но в его сердце было что-то более тяжёлое.

— Мне очень жаль, Тони…!

* * *

Питер просыпается с резким скачком — холодно, темно, и он падает.

БУМ.

Он приземляется на кровать, тяжело дыша, на лбу у него блестит пот, и он просто вымотан.

Солнце ещё не взошло, но он привык просыпаться так. Быстрый взгляд на часы на столе — 4:23 утра, он встает с кровати.

Его футболка мокрая от пота, и он сбрасывает её с отвращением.

Он снова ползает по потолку.

Ему это не нравится. Ему это не нравится. Он ненавидит…

…самого себя.

Питер бодрствует, насколько это возможно, и когти его снов начинают проникать в его воспоминания.

— Я горжусь тобой, мальчик…

— Мы победили, Мистер Старк…

— Прости, Тони…

Он уже у раковины, вода льётся, но этого недостаточно. Он открывает крышку с маслом для растираний и выливает его себе в руки. Оно ментоловое, и он ощущает его жгучее воздействие на лицо, глаза и губы. Но этого всё равно недостаточно.

(Никогда не будет достаточно.)

Питер набирает воду в руки и обливает ей лицо, оно жжёт, пылает.

Болит.

Мы победили, шепчет оно, шипит — МЫ ПОБЕДИЛИ, оно кричит теперь, орёт на него. Мы победили, Питер затыкает уши руками, уходи — мы победили — настаивает оно…

— Мы победили…

Но почему кажется, что он потерял всё?

* * *

5:23 утра, когда Мэй находит Питера, свернувшегося в клубок, смотрящего куда-то на стену и в свои воспоминания, глаза красные, а масло для растираний пустое.

Она подходит медленно, осторожно, и объявляет о своём присутствии, потому что в прошлый раз, когда она этого не сделала, он начал кричать и чуть не бросил её на стену, и она не посмеет позволить себе получить травму, потому что это причинит боль Питеру гораздо больше, чем ей.

— Питер, дорогой, — она шепчет, её руки проводят по его волосам, прижимая его голову к своему сердцу.

Может, звук её сердца напомнит ему, что она ещё здесь.

— Ты можешь пропустить сегодня, если хочешь.

Он качает головой в ответ. Это всегда так. Он никогда не пропускал день в школе с тех пор, как вернулся. Мэй не знает, хорошо ли это.

Когда он говорит, его голос звучит, как злой плач, глаза сфокусированы на полу, брови нахмурены:

— Я больше не хочу быть собой — я… я не хочу быть Человеком-Пауком.

Мэй успокаивает его, кивая, потому что, конечно, никто не заставляет тебя быть Человеком-Пауком, всё будет хорошо, детка.

Но это не так, думает он, никогда не будет всё хорошо.

* * *

Нед должен был прийти позже в тот же день вместе с Эм-Джей, потому что Питер сегодня пропустил школу. Впервые за долгое время.

Питер уснул на Мэй, сидя на полу в их кухне. Ей потребовалось несколько минут, чтобы увести его в комнату, где он чудесным образом не проснулся.

— Недосыпание наконец-то догнало его, да? — задумчиво говорит Эм-Джей Неду после их телефонного разговора с Мэй.

— Мне бы не хотелось, чтобы поездка разрушила его так сильно… — он нахмурился, глядя на Эм-Джей, — Ты знала об этой поездке целый месяц. Почему ничего не сказала?

Она пожимает плечами.

— Не могла. — Она закатывает глаза на обвиняющий взгляд Неда, — И дело не только в конфиденциальности. Я думала сказать ему, но он бы сразу стал защищаться и не стал бы с нами разговаривать. Он уже и так не разговаривает, а если бы я сказала это сама, было бы только хуже.

Нед задумался над её ответом, а затем свалился на диван.

— Он узнавал об этом в каждом сценарии, который я проигрывала в своей голове. И я проигрывала все сценарии.

Это вызывает улыбку.

— Рад, что ты, даже после всего этого, осталась немного прежней.

— Что значит немного? — с акцентом на «немного» отвечает она, — Я — единственное постоянство в твоей жизни, и я никогда не изменюсь.

Эм-Джей кладет ногу на маленький столик перед собой. Вот. Она выглядит расслабленной.

(Хотя это самое далёкое от этого, что только можно представить.)

— Ты стала более открытой теперь. По поводу твоих переживаний, с Питером, и вообще по поводу всего.

Нед немного смущённо замечает это, но он прав. Она фыркает. Вот так вот, вся смелость.

— Ну, быть пеплом пять лет что-то делает с человеческой психикой.

— И дело не в во время, а в после. Это так сбивает с толку — видеть, как твоя младшая сестра продолжает жить, а ты не можешь. Я просто… компенсирую потерянное время.

Они сидят в задумчивом молчании, их мысли блуждают.

Тогда Питер громко выходит из комнаты.

Первое, что они замечают, — его уставшие глаза.

Второе — то, что он без футболки.

И дело не в том, насколько хорошо он сложен, а в том, как сильно он похудел, что заставляет Эм-Джей оторопеть. Не только это. Эм-Джей быстро осматривает его руки и грудь, на которых красные царапины.

Первый раз Эм-Джей узнала об этом от Неда. Оказывается, так как раны быстро заживают, Питер не использует лезвия. Что он делает, так это пользуется своей чувствительностью и тем, как всё усиливается в ощущениях.

Она думала, что это только из-за масла для растираний. Но оказывается, он ещё и царапает себя.

(Он не просто царапает себя. Ты как будто говоришь, что это невинно. Это похоже на то, как он медленно, мучительно рвёт себя изнутри.)

Эм-Джей сразу становится не по себе. Её мысли — это вихрь из язвительных шуток и серьёзных заявлений. И она не знает, что сказать, она никогда не знает.

Вместо этого первым заговорил Нед.

— Бро, мы получили «А» по проекту по робототехнике!

Он выбрал метод Игнорировать Всё и Сделать Вид, что Всё В Порядке.

Типично.

— О… э… здорово.

Тишина.

— Почему бы тебе не надеть рубашку, прежде чем мы приступим к нашей маленькой встрече?

Питер краснеет до невозможности, затем вскрикивает и возвращается обратно в свою комнату. В нём есть что-то от прежнего Питера. Так что он всё-таки не совсем потерян.

Когда он снова выходит в гостиную, доносится запах корицы и горячего шоколада.

Они принесли каждому по чашке и оставили одну в холодильнике для Мэй.

Нед и Эм-Джей молча решили сделать всё возможное, чтобы отвлечь Питера от всего происходящего завтра.

Нед сказал Эм-Джей, что останется с Питером. Ей было жаль, но она пыталась списать это как-то легко, когда сказала ему, что не может пропустить поездку, потому что, «я капитан «Академа», Нед. Это будут напряжённые два дня»

Так что, когда они заставили Питера засмеяться над тем, как Джейк, главный герой из Бруклин 99, начал петь «Я хочу, чтобы было так» с мужчинами в списке подозреваемых, чтобы найти убийцу, Эм-Джей подумала, что они добились успеха.

Звёздные войны даже не рассматривались как выбор. Питер был слишком хорошо с ними знаком, чтобы не отвлечься и не подумать о чём-то далёком-далёком.

Кроме того, это космос. Это как самый большой триггер.

Нед встал, когда началась заставка, поспешно собирает мусор в руки, потому что любит чистоту, даже когда находится не у себя дома.

Но через несколько секунд раздался громкий шум из кухни, и Питер рванул туда, прежде чем они успели что-то сделать.

Ну, прежде чем она успела что-то сделать.

Питер уже бежит к нему, останавливаясь, когда видит красно-синий костюм в руках своего лучшего друга.

— Нед, это…

— Питер, ты не можешь просто выбросить свой костюм!

Это выходит из уст Неда с отчаянием и слезами, и Эм-Джей поражена. Это первый раз, когда он так себя проявляет по отношению к Питеру. Даже Эм-Джей, с которой он делился слезами по поводу благополучия Питера, никогда не видела этого.

— Отдай мне это, Нед, — голос Питера напряжён, и теперь Эм-Джей стоит между ними. Хватка Неда на костюме сильная и настойчивая. Эм-Джей думает, что если это перерастёт в драку, Нед будет сражаться до последнего дыхания.

— Не отдам, пока ты не пообещаешь, что сохранишь его!

Он звучит как ребёнок.

Но Нед так долго был сильным.

Эм-Джей делает шаг вперёд.

— Питер. Нед.

— Нет, Эм-Джей. Ты не можешь остановить это. Это длится слишком долго, парень — и я больше не могу притворяться, что всё в порядке. Я не отпущу это, пока ты не скажешь мне, что сохранишь его. Выбрасывание ничего не даст — это просто создаст ещё большую дыру.

— ЗАТКНИСЬ, НЕД, — Питер держит руками лицо, глаза плотно закрыты, а тон полон злости.

— Он прав, Питер. Это не поможет… отрицание Человека-Паука ничего не изменит.

— Так что ты хочешь, чтобы я СДЕЛАЛ?

Когда Эм-Джей впервые увидела такого Питера, она не знала, что делать. Она была совершенно беспомощна и бесконечно благодарна Неду, что тот смог спасти день — спасти Питера. Но оба её лучших друга были сломлены, уставшими от боёв, а у неё было немного сил, чтобы помочь.

И вот она делает шаг вперёд. Медленно, осторожно.

В его глазах дикая тревога, когда он смотрит на неё, его руки белые и напряжённые, когда он вдавливает пальцы в щеки. Она наблюдает, как он буквально разрывает себя на глазах.

Она кладёт свою руку на его и осторожно берёт его руки в свои. Если бы всё зависело от неё, Питер не страдал бы так, как сейчас. Он пережил слишком много. Поэтому она старается быть нежной.

— Я думаю, — она осторожно и с опаской говорит, наблюдая за его реакцией, каждым движением, каждым взглядом, — что если ты собираешься отказаться от Человека-Паука, это не должно быть из-за того, что ты убегаешь. Это не должно быть из-за страха, Питер. Это должно быть из-за принятия.

В мгновение его тело расслабляется, и Эм-Джей думает, что он сейчас потеряет сознание. Но он остаётся на ногах, смотрит на Неда, фоново играет Круклин 99, и протягивает руку:

— Ладно. Я не выброшу костюм. Можешь… пожалуйста, отдать его мне обратно. Сейчас?

Нед колеблется, но он доверяет своему другу как самому себе и знает, что Питер не станет ему лгать, поэтому он протягивает костюм.

(Это тот же костюм, который они когда-то с восхищением рассматривали. Боже, тогда они были мальчишками. Эм-Джей убила бы за то, чтобы вернуть своих мальчиков.)

Питер разворачивается и быстро шагает в свою комнату.

— Куда… ты его несёшь?

— В свою комнату.

БАХ!

— Что ж, все прошло хорошо.

— Не сейчас, Эм-Джей.

— Давай, Нед, Бруклин 99 ждёт нас.

— Но… действительно ли нормально оставлять его одного так?

— Он вернётся, когда будет готов. Ожидание не поможет. Особенно после того, как мы сорвали его затею.

— Уф, Эм-Джей, мне и так уже не нравится то, что я сделал…

— Не надо. Ты поступил правильно. А теперь. Давай посмотрим какой-нибудь криминальный комедийный сериал.

* * *

Питер слышит Эм-Джей и Неда из своей комнаты.

Он жалеет, что заставил их пройти через всё это. Если бы он был лучше. Если бы он был сильнее — тогда, может быть, он сам надел бы эту чёртову перчатку — и Тони — Тони был бы здесь…

Питер чувствует ткань своего порванного костюма в руках.

Он знаком и мягок, и это ощущается неправильно держать его, когда всё остальное так чуждо и жестоко уже долгое время.

Это бессознательное действие, когда он сжимает ткань в руках, сжимая её в порыве злости.

А потом он думает о Карен, которая одна из его самых верных друзей, наряду с двумя людьми за дверью.

Если он сожжёт этот костюм, умрёт ли Карен вместе с ним?

Он не может больше никого терять.

Питер опускается на колени.

(«Что это было? Должны мы зайти туда?» «…Нет, я думаю, ему нужно побыть одному.» «Я правда ненавижу это, Эм-Джей, но… ты права…»)

Но Человек-Паук… он был слишком сильно частью Тони, чтобы Питер мог нормально функционировать, не разрываясь на слёзы каждую минуту.

* * *

Он пытался. Один раз. Но всё закончилось тем, что он упал с самого высокого небоскрёба, и, наконец, сдался гравитации, его глаза закрыты, маска немного сложена, чтобы его губы почувствовали воздух, и он уходит, думая: «Я почти там, мистер Старк…»

Но парашют сработал, и его паучьи стрелы двинулись сами по себе, и он приземлился мягко на паутине.

Даже… даже после того, как он ушёл, он — Тони — продолжает спасать…

Питер не покидает паутину, пока не встаёт солнце, и у него 99 пропущенных звонков от Мэй, несколько десятков сообщений от Эм-Джей и в ушах истеричный, плачущий Нед, который успешно взломал Карен.

После этого Питер больше не носит свой костюм.

Но потом он думает о тех днях.

(О, ты не хочешь туда идти, дружище, не если хочешь выйти отсюда с твоим достоинством…)

Питер позволяет себе окунуться в лучшие дни.

Лучшие дни с Тони.

Там, в башне, где Эм-Джей и остальные из его школы будут через несколько часов.

Там, в башне, где он и Тони стали больше чем просто Человеком-пауком и Железным человеком, больше чем просто учеником и учителем, больше чем просто мальчиком и мистером Старком.

Там, в башне, где он, Тони, Стив, Наташа—(их тоже нет теперь)—Пеппер, Клинт, Брюс и все остальные стали— стали семьей.

Питер прижимает руку к лицу. Он не может издать ни звука.

(Всё, что выходит за стены — это задыхавшиеся всхлипы Питера Паркера, и Эм-Джей с Недом чувствуют себя абсолютно беспомощными— но Питер не должен об этом знать.)

Отказаться от Человека-паука значит отказаться от башни, и ему становится отвратительно, когда он только думает об этом.

Но ему нужно попробовать.

Итак, Питер принимает решение.

* * *

Питер выходит из своей комнаты через полчаса.

Нед первым встаёт.

Эм-Джей сидит и наблюдает с места, отдавая всё своё внимание тому, чтобы выглядеть расслабленной и замедлить сердцебиение, потому что она знает, что он может это услышать.

Она почти не слышит его, потому что он смотрит на Неда и шепчет. Но Питер повторяет, когда Нед спрашивает снова, потому что, очевидно, он всё равно не расслышал, хотя они стояли друг напротив друга.

— Я еду на экскурсию.

Что?

— Я еду в Башню Старка.

---

Примечания:

П.А.: И на этом всё.

Получилось довольно длинно. Почти в полтора раза больше, чем в прошлый раз.

Следующая глава — это экскурсия.

---

1) Старк Индастриз

Вернуться к тексту

— У тебя есть всё, что нужно?

Мэй поправляет волосы Питера, приглаживая непослушные кудри надо лбом. Они мягко падают на его лицо, а губы Мэй сжимаются в тонкую линию.

Его руки крепко держат дорожную сумку, на ручке которой выгравированы инициалы Бена. Питер проводит пальцем по ним.

— Да, Мэй. К тому же мне особо ничего не нужно. Это всего на два дня.

— Да, но… — Мэй теребит руки, как будто нервничает, но, несмотря на это, продолжает. — Ты, э… ты взял костюм?

Конечно.

— Он в сумке.

— Ладно.

Толпа вокруг школы постепенно заполняется учениками и их родителями. Воздух вскоре наполняется сдерживаемой энергией, которая с каждой секундой набирает обороты. Колеса по асфальту, заверения и командующий голос учителей, собирающих учеников в управляемые группы.

Что-то меняется в лице Мэй, и Питер замечает это как едва скрываемую озабоченность.

— Мы все еще можем забронировать отель в Вашингтоне, знаешь ли.

Питер решает, что сегодня тот день, когда Мэй перестанет переживать за него. Она так много для него сделала. Меньшее, что он может сделать, — это притвориться ради неё.

(Он тренировался в темноте, ночью, когда его веки отяжелели, а плечи поникли. Хотя это и не очевидно, Питер может видеть всех вокруг себя. Более того, Питер может чувствовать всех вокруг себя — тонко, болезненно. Он может слышать, как их сердца бьются быстрее, медленнее.

Стоп.

Он видит, как их губы инстинктивно искривляются в недовольной гримасе, как голос Эм-Джей иногда дрожит в середине шутки, и как Нед бесконечно пишет сообщения: «Эй, чувак, где ты?» с тех пор, как он пропал на всю ночь, в последний раз надев свой костюм.

И Мэй прямо сейчас стоит перед ним, и в ней есть всё, что он перечислил, и даже больше. Итак, он пытается применить это на практике.

Глаза прищурены. Рот растянут, но не слишком — только чтобы оживить взгляд. Голос мягкий.)

И вот, Питер улыбается.

Улыбка яркая, сияющая, и почти настоящая.

Питер видит это в том, как Мэй отступает, с широко раскрытыми глазами и слегка приоткрытым ртом. И она тает.

— Я точно уверен, Мэй. Я ни в чём не могу быть уверен больше, чем в этом.

Он видит это в её глазах, в тот момент, когда она сдается. Она обнимает его.

Объятие крепкое, и это всё, что нужно Питеру прямо сейчас.

— Ладно, дорогой. Береги себя.

— Обещаю, Мэй.

И вот он идет к автобусу.

* * *

На дороге стоят примерно девять автобусов с учениками и учителями.

Питер, Нед и Эм-Джей сидят на тройном ряду, на трёхместном сиденье, Питер — у окна, а Эм-Джей — у прохода

Окно слегка приоткрыто, и Питер наблюдает за бурей цветов, которые мелькают мимо. Ветер касается его лица и шеи, и он снова переносится в небо, мчащееся по Нью-Йорку, с остаточным адреналином от выигранной битвы и тем особым чувством эйфории, которое приходит только с осознанием, что он спас чью-то жизнь.

Питер когда-то любил быть героем.

Но теперь…

Нед болтает с не реагирующей Эм-Джей о каком-то мрачном новшестве «Изгоя Один» и великолепной игре актёров — особенно Фелисити Джонс, — а Эм-Джей… подождите, она на самом деле участвует в разговоре.

Она в разгаре страстного монолога о фильмах с женщинами в главных ролях в Голливуде и их значении для девочек по всему миру, когда замечает, что Питер на нее пристально смотрит.

Голос Эм-Джей замирает у неё в горле, и она ограничивается кивком в знак согласия. Нед поворачивается и восклицает:

— О, чувак! Я забыл тебе сказать, этот робот, который у нас…

Нед продолжает рассказывать о роботе, в создании которого Питер принимал малое участие.

Питер слушает, улыбается и шутит.

Он чувствует на себе взгляд Эм-Джей и растущее воодушевление Неда, его широкую улыбку и размахивающие руки. И его сердце просто тает от любви к двум лучшим друзьям.

Питер задумывается, что он сделал, чтобы заслужить их.

* * *

Позже, когда возбуждённая болтовня студентов стихает до шёпота, и Нед погружается в атмосферу сонливости и расслабленности, которую может создать только поездка в 5 утра в другой конец штата, Питер снова погружается в свои мысли.

(Эм-Джей спит, подложив под голову книгу. Судя по всему, учителя заставляли их усердно работать перед фестивалем. Сон был прекрасным, редким подарком для учеников, изучающих естественные науки, особенно для тех, кто был капитаном команды идиотов, и, ну, она книжный червь. Так что ты можешь помолчать, Нед, или да поможет нам Бог.)

(Нед похрапывает, а голова Эм-Джей покоится на его плече. Питер задается вопросом, когда они стали так близки. Он не может точно определить этот момент.)

(Питер может смотреть на одни и те же вещи снова и снова в течение примерно часа, прежде чем ему надоест отвлекаться от своих громких мыслей.)

(Мимо окна пролетает муха — и БАХ — она мертва.)

Он долго смотрит на неё, пока не слышит сонный ворчливый голос Эм-Джей:

— Смотря на неё, ты её не вернёшь, тупица. Есть другие, гораздо более интересные вещи, на которые можно посмотреть.

— Например, ты?

Фырканье.

— Нет. Например, Нед, когда я закончу рисовать на его лице.

Питер обменивается с Эм-Джей озорным взглядом. Но это всё равно не совсем отвлекает его достаточно, чтобы закончить свои мысли…

(Питер когда-то любил быть героем.

Но теперь…

Он просто хотел бы, чтобы никогда не становился им.)

* * *

Это безумие, как быстро все приходят в себя после утреннего сна. За тридцать минут до прибытия автобус, полный студентов, бурлит энергией. Ни для кого не секрет, что все взволнованы и нервничают из-за событий, которые произойдут в ближайшие 48 часов, и все согласны с тем, что каким бы ни было это событие, оно запомнится им навсегда.

Их встречают широкие просторы зеленых полей.

Воздух здесь кажется прохладнее, чем в задымленном городе.

И всё как-то кажется немного более величественным.

Земля, на которой они стоят, священна, а слава передается каждому студенту.

Эйб кричит кому-то:

— ЧУВАК, ЭТО ПОХОЖЕ НА—ЭТО ЖЕ—ГДЕ—БОЛЬШОЙ ВИНОГРАДНЫЙ ЧУВАК—И—И ЧЕЛОВЕК—ЖЕЛЕЗНЫЙ!

Нед зевает в этот момент, растягивая руки и приседая, чтобы размять свои слабые ноги.

Мистер Харрингтон кричит с расстояния:

— Ладно, ребята! Соберите свои вещи и следуйте за назначенными руководителями каждой группы!

В этот момент к ним подходит директор Морита, с рукой за спиной и глазами, сканирующими студентов.

— Я уже говорил с Пеппер. Пожалуйста, проводите их к тому зданию, там вас будет ждать женщина, которая осмотрит ваши сумки. Это по соображениям безопасности.

— Конечно, сэр.

— И, Лидс?

Нед поднимает взгляд. Директор указывает на его лицо.

— Ты, наверное, захочешь проверить зеркало.

Нед возмущённо фыркает, требуя зеркало, прежде чем взять себя в руки и вместо этого воспользоваться телефоном, повернув голову в сторону хихикающей Эм-Джей и её товарищам по Академической команде, которые делают фотографии.

— Это буллинг! Буллинг! И угнетение!

— Не думаю, что ты понимаешь, что это значит, Нед. Это больше… ах, дружба. И месть, — задорно размышляет Эм-Джей.

— Если ты говоришь о том разе — это было пять месяцев назад, серьезно!

Директор наблюдает за ними несколько секунд с улыбкой, прежде чем повернуться к другому учителю у другого автобуса, Харрингтон собирает студентов и направляет их в здание.

Питер передаёт Неду влажные салфетки, которые тётя Мэй положила в его сумку. Нед благодарит его с чувством, сверкая глазами в сторону виновника — той предательницы Эм-Джей.

Питер может только тайком улыбаться.

* * *

Когда они идут, Питер осматривает территорию. Широкий, травяной холм и озеро позади. На самой вершине холма величественно стоит Башня Старка. Несколько зданий, все с окнами от пола до потолка, окружает территорию внизу холма. Некоторые соединены, другие, в разных стилях, стоят отдельно.

Вот столовая — коричневая двухэтажная.

А вот посадочная площадка для квинджета.

Еще несколько метров впереди — самое большое и широкое здание на всей территории. Комплекс Мстителей.

— И здесь мы будем жить. Два этажа, только для нас. Не забудьте поблагодарить директора Мориту за это, будьте уважительными и активными во время фестиваля.

Студенты с благоговением смотрят, как здание исчезает из виду.

— Ого, чувак, я бы не хотел вообще уезжать!

— Как думаешь, сколько времени я смогу скрываться здесь, прежде чем они узнают?

— Миллисекунду. Здесь есть агенты, Чарльз. Агенты. Они, возможно, не будут в тебя стрелять, но напугают так, и ты улетишь отсюда со всех ног.

— Я знаю, что ты такая, Эм-Джей, но, вау, сегодня ещё больше?

— Клянусь, если ты пытаешься сказать мне, что я горячая штучка, то я лучше не буду слушать остальное.

— Ладно, во-первых

— Лучше не продолжай.

(Единственная причина, по которой они используют Комплекс Мстителей, это то, что это единственное здание достаточно большое, чтобы разместить сотни студентов, при этом нормально функционировать с сотнями сотрудников.)

Они заходят в комплекс через две автоматические раздвижные двери. Несколько сотрудников уже суетятся, не обращая на них внимания.

Интерьер высококлассный и эффективный. Слева стоят несколько диванов, рядом с ними газетный стенд и кофемашина. Преобладающие цвета — синий и серебристый, все в профессиональном стиле, придерживаясь оригинального дизайна.

Их повседневная школьная форма вдруг кажется неуместной в этом высококлассном окружении.

Но это не мешает им продолжать шуметь, как обычно.

— Тут пахнет прогрессом и инновациями!

— Это не запах, Салли.

— Заткнись, Чарльз.

Они заполняют половину лобби, насколько оно просторно. Но им не нужно долго ждать, потому что к ним подходит женщина с решительным видом.

— Доброе утро, школа Мидтаун! — Приветствует она. — Меня зовут Лиза, и я буду помогать вам устроиться, чтобы вы могли перейти к более интересным частям этой поездки — например, экскурсии.

По студентам прокатывается волна предвкушения. Но прежде чем она успевает обрести самостоятельную жизнь, Лиза направляется к правой стороне здания, где стоит более крупная и высокотехнологичная версия металлодетекторов, чем в торговом центре.

— Пожалуйста, следуйте за мной к сканеру безопасности. Это называется «Завеса» — и да, как в «Гарри Поттере». Назвали так, потому что после того, как вы пройдете, считается, что вы попадаете в новый мир. Возможно, даже в мир такой же волнующий и новый, как в книгах.

Она кивает сама себе и добавляет, заметив восхищенные лица студентов:

— Тони Старк был действительно очень драматичным.

— И, похоже, читал Гарри Поттера.

— Он мог бы просто посмотреть фильмы.

(Питер поправляет их мысленно. Он читал и смотрел фильмы. Шесть раз.)

* * *

— Вы будете проходить через «Завесу» по пять человек, чтобы сэкономить время. Пока вы проходите, ваши сумки будут проверять на наличие запрещённых предметов, и вам выдадут значок, вот этот, — Лиза достаёт красную булавку с логотипом «Старк» на прямоугольной пластине и своим именем, напечатанным чётким белым шрифтом на чёрном фоне.

— Это необходимо как для обеспечения безопасности, так и для записей в журнале. Мы фиксируем каждого, кто заходит и выходит из каждой комнаты или здания, и в случае потери одного из них придётся много работать с документами, поэтому я настоятельно рекомендую вам всегда носить его с собой.

Лиза внимательно смотрит на всех, затем вытаскивает красный металлический браслет.

— А вот это ваши репульсоры…

— ВАУ, ОНИ ЧТО.!

— Нет, он не излучает такие же энергетические лучи, как у Железного Человека, — перебивает Лиза. — Его цель, — она начинает, надевая браслет на своё изящное запястье, что вызывает изменение цвета значка на ярко-жёлтый, а имя становится чёрным, — разделить учеников на группы, в которых вы будете участвовать в фестивале завтра. Он также служит устройством слежения, чтобы мы могли отслеживать, где находятся все, и обеспечивать безопасность каждого ученика и учителя.

— Хотя обычно это просто наши удостоверения личности, а не браслеты, наш босс, Пеппер Старк-Поттс, разрешила использовать этот прототип только для студентов школы Мидтауна. Он служит одновременно инструментом и произведением искусства, потому сегодня вечером, прямо перед тем, как разжечь костёр, вы все примете участие в чествовании нашего покойного бывшего генерального директора, великого, блестящего ума «Старк Индастриз» и Мстителей, Тони Старка.

Наступает момент тишины. Остальные сотрудники, которые постепенно набираются, тоже замолкают и кланяются в знак уважения к герою.

Питер ненавидит каждую секунду этого.

И он безмерно благодарен, что Лиза быстро завершила этот момент уважения.

— Поэтому, — она показывает на браслет, рука выставлена к студентам, — он превратится вот в это.

Красный металлический кольцо на её запястье внезапно расширяется с лёгким щелчком. Оно растягивается, как нанотехнология, но используемая как игрушка…

Школа взрывается от разнообразных удивлений и восторга — первый настоящий знак технологии Старк — и скоро это будет у них на руках!

В ту секунду можно было почувствовать, как энергия действительно обретает физическую форму, и весь настрой школы превращается в огромный сгусток энергии, его сила источает вдохновение, чтобы найти и разобрать металлический браслет просто чтобы посмотреть, сработает ли он.

— Нет, Нед, ты не можешь вскрыть браслет только для того, чтобы посмотреть, можно ли превратить его в жуткую помесь твоего робота и других таких же жутких «игрушек».

— Но…

— Нет, задница.

— Это было… грубо даже для тебя, Эм-Джей.

Лиза сжимает руку, теперь покрытую красным металлом нанотехнологии, и затем разжимает её, чтобы показать синий свет, исходящий из центра её ладони.

Вот тогда они по-настоящему теряют голову.

* * *

Вот как будут выглядеть диалоги с тире, как вы попросили:

— ЧТО ЗА ЧЕРТ…

— СРАНЬ ГОСПОДНЯ, ЧУВАК…

— О, БОЖЕ МОЙ, НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ. Я ПЛАЧУ ОТ ЧИСТОГО УДИВЛЕНИЯ ТЕХНОЛОГИЯМИ ЭТОЙ КОМПАНИИ…!

— Должен признать, это— это, вау.

— Мисс Лиза! Могу я поговорить с учёным, или с кем-нибудь, кто смог сделать нанотехнологии настолько доступными и воспроизводимыми в таком масштабе? Я буду писать статью об этом для научно-технической страницы в школьной публикации.

Лиза извиняющимся улыбается.

— Извините, мисс…

— Бетти Брант.

— Извините, мисс Брант, но тот, кто смог это сделать, был Тони Старк.

Эти слова заставили всех замолчать.

— Но вы можете поговорить с некоторыми учеными, которые работали над воспроизведением этих технологий. Они знают об этом достаточно.

Бетти с энтузиазмом кивает, записывая заметки на своем телефоне.

— Есть ли еще вопросы?

При этих словах Питер смиренно поднимает руку.

Лиза указывает на него, чтобы он заговорил.

— Могу я, э… использовать ID-метку вместо этого? Я не… чувствую себя комфортно, э… с использованием нанотехнологий.

Все смотрят на него, как на человека, совершившего что-то невероятно неправильное.

Нед готовится придумать любое оправдание или отвлечь внимание.

Лиза говорит, медленно:

— Я не думаю, что мы сможем распечатать ID в такой момент. Экскурсия и фестиваль — это особенное событие даже для нас в «Старк Индастриз», поэтому метки уникальны. У нас нет доступных ученых, которые могли бы закодировать данные метки в обычный ID. Если у вас есть особые потребности, мы обязательно…

— Нет, э… — Питер вытаскивает что-то из своей сумки и поднимает это перед Лизой (и всеми) на показ, — У меня уже есть один…

Женщина хмурит брови так низко, что они могли бы соперничать с Марианской впадиной. Она быстро подходит к Питеру, который неловко топчется на месте, а затем берёт удостоверение личности в руки, чтобы изучить его.

Все смотрят, как она ахает, глаза расширяются от удивления:

— Это версия ID до щелчка! Их собратья были деактивированы и брошены в огонь. Откуда у вас такая бесценная вещь?

Как будто она забыла обо всех присутствующих и пристаёт к Питеру с вопросами. Похоже, студенты — не единственные восторженные создания в этом здании.

— Я был стажером— у него— лично…

Что бы он ни говорил, это не имеет значения, потому что Лиза уже идёт к колонне Завесы. Она сканирует её с помощью экрана, и когда он загорается зелёным, Питер расслабляется.

— Ну, тогда всё в порядке. — Лиза возвращает ему его ID, бормоча: — Не могу поверить, что такие вещи существуют прямо сейчас.

Затем она снова берёт командование в свои руки и откашливается:

— Теперь, когда все улажено, пожалуйста, формируйтесь в группы и проходите через Завесу. Все по порядку.

После этого все идет так гладко, как Питер мог надеяться.

Пятница не отреагировала на его идентификационную метку, как он и боялся, а все остальные слишком увлечены своими нанотехнологическими браслетами, чтобы обращать на него внимание.

Лиза ведет их на их этаж.

Он в четыре раза больше вестибюля и пуст. Он похож на большой спортзал без сидений и сцены. То, как они это сделали, — лишь одно из немногих свидетельств эффективности и находчивости «Старк Индастриз».

— Девочки и мальчики будут находиться на разных этажах, и каждое пространство на этаже будет разделено на разные группы. Это будут разные клубы и роли, которые будут у каждого участника в соответствии с фестивалем. Ваши бейджи будут отражать этот порядок. Пожалуйста, ознакомьтесь с информацией на стене справа.

Питер бросает быстрый взгляд на стену и замечает зелёный цвет, которым светится табличка Неда. Робототехника.

Технически, Питер и Нед тоже могли бы спать рядом с мальчиками из Академической команды, потому что они тоже состоят в группе. Но поскольку Нед, кажется, одержим идеей присоединить их робота в качестве участника, Питер спит в клубе робототехники.

Питер последовал бы за Недом, куда бы тот ни захотел, как это сделал Нед.

И было бы неправильно жаловаться. Они совсем не похожи на сардин в банке, как кто-то из его класса обеспокоенно заметил ранее.

На самом деле он настолько огромен, что сотням студентов всё равно хватило бы места, чтобы не задохнуться. К тому же потолок высокий, а вентиляция хорошая.

То, как Старк прикоснулся к зданию, впечатляет, и это мнение разделяют все присутствующие.

Девушек отводят на верхний этаж, где они должны оставаться.

Питер смотрит на вид, открывающийся с их этажа, на зелень травы и лёгкую рябь на озере вдалеке. Он слышит щебетание птиц, поющих песню природы, и чувствует, как солнце слегка согревает его щёки.

Это, возможно, самый спокойный момент, который он переживет.

* * *

Оказывается, для Питера это слишком — искать покой в месте, где всё изменилось — и продолжает меняться (это постоянное, дышащее изменение, и Питер не совсем понимает, нравится оно ему или нет).

Поле застилает ему глаза, и ему хочется просто бежать.

Но он не может, потому что тогда люди увидят его, когда он должен быть в здании Мстителей прямо сейчас.

Итак, вместо этого он идет пешком.

* * *

Кто-то идет за ним, и их глаза сверлят глубокую дыру в его уже пустом сердце. Он продолжает идти куда-то, в конечном итоге оказавшись за другим зданием, противоположным тому, где они находятся.

Питер останавливается.

Они тоже останавливаются.

— Что за штуку ты провернул, Питер.

Это Флэш.

Ну, конечно, это Флэш.

Питер думает, что он спустился сюда нарочно. Но его разум уже давно затуманен, и он не задумывается об этом.

Вместо этого он ждёт.

(Он не упускает из виду, что Флэш назвал его по имени, а не обругал, как он привык.)

Питер наблюдает, как Флэш делает тяжёлые, болезненные вдохи. Он собран, как хищник, готовый разорвать свою жертву на части, заставить её истекать кровью при каждом укусе и смотреть, как она падает, едва мерцая глазами, пока не умрёт в мучениях. Он знает, что именно это и собирается сделать. Питер подчиняется.

И, как всегда, Флэш не подводит.

В его глазах горит яростное презрение, он едва сдерживает гнев, и когда он говорит, в его словах чувствуется яд, и Питер купается в нём.

— Мне даже всё равно, как ты это сделал, — выплёвывает Флэш. — Просто… когда я вижу, как ты достаёшь фальшивое удостоверение, думая, что сможешь обмануть нас всех, мне хочется спрыгнуть с моста от того, насколько низко ты пал. Это просто чертовски жалко.

Флэш оценивает его реакцию, отслеживая каждое его движение. Питер ничем не выдаёт своих мыслей. Но Флэш неумолим.

— Жалкий Пенис Паркер, — снова пытается Флэш, — Собирать крошки внимания и жалости от тех, кто достаточно глуп, чтобы в это поверить. Видишь этот мусор там? Это ты. И таким ты всегда останешься.

Питер по-прежнему молчит, его разум — как губка, а сердце — как лужа, но Флэш этого не знает, и его видимое спокойствие лишь разжигает в Флэше ярость, которую Питер видел лишь однажды.

Он набирает тёмную энергию, набирает обороты, и Флэш трясётся от безудержной ярости.

— Я просто… я не понимаю, как ты продолжаешь это делать, — он разводит руками, — как ты продолжаешь вести себя так, будто тебе грустно, что… я бедный Питер Паркер, мои родители умерли, когда я был ребёнком, дядя умер несколько лет назад, и, очевидно, Железный Человек смотрел на меня как на особенного, а теперь он тоже умер, так что теперь я грустный ублюдок!

У Питера перехватывает дыхание, и гравий жжёт ему ноги. Он хочет убежать, но не может пошевелиться. Он знает, что если побежит, то уже не остановится.

— И я не понимаю, почему ты всё это продолжаешь, как будто, как будто это что-то изменит — потому что я тебе скажу, что ЭТО НЕ ИЗМЕНИТ НИЧЕГО!

Голос Флэша — единственное, что он слышит сейчас, и он эхом отдаётся в его душе.

Флэш не закончил.

— Как ты можешь стоять здесь и притворяться, что между тобой и Тони Старком когда-либо что-то было?! Как будто тебе мало людей, целующих саму землю, по которой ты ходишь. — Это горькое шипение, и он продолжает с чем-то более сильным, пальцы дрожат, когда он указывает на Питера со всем своим гневом: — Как ты можешь стоять там, хандрить и вести себя так, как будто ты что—то потерял, когда тебе не о чем плакать, потому что я… — Флэш хлопает себя рукой по груди с силой, которая может только усилить боль, — Я ПОТЕРЯЛ СВОЕГО ОТЦА ИЗ—ЗА ЭТОГО ЩЕЛЧКА, А ТЫ НЕ ПОТЕРЯЛ НИКОГО …

Глаза Флэша покраснели от гнева и слёз, тело напряжено, чтобы обвинять, обесценивать и причинять боль, и он продолжает:

— Как ты смеешь быть грустным — когда я — я даже не могу грустить или злиться, потому что я не особенный, как ты, и у меня нет тёти, которая понимает, потому что будет если я буду грустить? Кто знает, может, моя мама не выдержит и выстрелит себе в голову, как и мой отец…

Питер в мгновение ока оказывается перед Флэшем и удерживает его, ну, по крайней мере, пытается.

Флэш так сильно отдергивает его, что его слёзы ощущаются теплыми на руках Питера.

Питер не знает, как утешать людей, но когда Нед или Эм-Джей или тётя Мэй обнимают его, он всегда чувствует некоторое облегчение.

Флэш не чувствует этого.

Флэш ненавидит Питера.

И вот почему, когда его инстинкты кричат о том, чтобы увернуться, а его глаза ловят момент, когда Флэш сжимает кулак, Питер не двигается.

Один удар.

Его зубы сжимаются, и кровь течет изо рта.

Флэш трясёт его, держит за рубашку и снова кричит.

— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ, ТЫ ЖАЛКАЯ СУКА—НИКОГДА НЕ ДУМАЙ, ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ ЧТО-ТО СДЕЛАТЬ—ПОТОМУ ЧТО ЭТО НЕ ПОМОЖЕТ…

Питер падает на жёсткий асфальт, а Флэша отбрасывает к стене.

— ЧТО ЗА ЧЕРТ…

И.

Шлепок эхом разносится по всему безмолвному лесу.

Эм-Джей стоит перед Флэшем, возвышаясь над ним и впиваясь взглядом в его душу. Ее сердце бьется — лудуб, лудуб, лудубдубдубдуб, и она выдавливает из себя слова.

— Я не знаю, как это — потерять кого-то, потому что мне повезло никогда не пережить что-то подобное. Но я знаю того, кто это пережил. И каждый день для него — это борьба. И он побеждает, просто живя, день за днём, даже несмотря на то, что я знаю, он никогда не чувствует, что он побеждает.

Глаза Эм-Джей пронзают, но если Питер присмотрится, он может увидеть её умоляющий взгляд, пытающийся, просящий Флэша понять что-то.

— Так что, если кто-то и может понять, как ты себя чувствуешь, это будет он.

Как Эм-Джей, так и Флэш поворачиваются в сторону Питера, который вытирает кровь с губ, его челюсть онемела после сильного удара.

Эм-Джей больше не осаждает Флэша, но, когда она приседает, чтобы помочь Питеру встать (хотя он может сделать это сам), она шепчет достаточно громко, чтобы Флэш услышал:

— Ты не единственный, кто страдает, Флэш. И, может быть, если ты попросишь вежливо, тебе не придётся делать это в одиночку.

Флэш наблюдает за Питером и Эм-Джей, как они уходят на холм в этот приятный утренний час. Он опирается на стену, пытаясь отдышаться.

Когда они исчезают вдали, у Флэша подкашиваются ноги, и он даёт волю слезам — синим и печальным.

Где-то в небе свободно летают птицы.

* * *

Когда Питер и Эм-Джей приезжают, Нед с тревогой ждёт их у входа в другое гигантское здание, самое высокое из всех, — единственную Башню Старка.

— Куда ты, чёрт возьми, подевался, братан? Они уже начинают! Пойдём внутрь, пока у нас не возникли проблемы… погоди, это что, кровь?

Эм-Джей проходит мимо него.

— Все в порядке, я уже поговорила с Флэшем.

Этот ответ порождает ещё больше вопросов у Неда, но он продолжает идти, бросая обеспокоенный взгляд на Питера.

Их встречает прохладный поток воздуха из кондиционера, слабый запах ароматического увлажнителя где-то в углу и борющиеся друг с другом голоса их одноклассников, дополняющие атмосферу.

Издалека доносится голос мистера Харрингтона.

— …по классам, и каждым классом будут руководить старосты. Пожалуйста, постарайтесь собрать всё своё самообладание и уважение в этих ваших сморщенных сердцах. Или, клянусь Богом, я…

Некоторые исподтишка сверлят его взглядом, другие хихикают.

Навстречу им идет человек с тихой, уверенной походкой, хлопает в ладоши, громко объявляя:

— И Бог уже на пути, чтобы помочь вам!

Все головы поворачиваются в одну сторону.

Высокий мужчина с растрепанными коричневыми волосами улыбается, его шутка остается незамеченной, но его присутствие невозможно игнорировать. Несколько девушек начинают таять, одна из них без стыда подзывает его, а несколько парней начинают размахивать веерами.

Питер слышит, как Флэш входит в здание и встает в уголке сзади.

— Привет, — радостно приветствует он, — я буду вашим личным рассказчиком во время этого волнительного путешествия! — он поднимает руки, приветствуя подростков. Те смотрят на него с недоумением, и он вздыхает, говоря более монотонным тоном. — Экскурсовод, я ваш экскурсовод. Если вам нужно скучное представление.

Через секунду он снова становится бодрым:

— Средняя школа Мидтауна! Добро пожаловать в Башню Старка!

Ученики аплодируют, когда мистер Харрингтон смотрит на них.

Гид обращается к учителю:

— И это в порядке, мистер учитель, пусть дети остаются детьми и идиотами — эти две вещи идут рука об руку… Я помню это время.

Если это возможно, после этого все еще глубже влюбляются в него.

— Я буду отвечать на вопросы в ходе экскурсии… о, какой энтузиазм, не правда ли? Да, мисс…?

— Синди! — пискнула девушка.

— Ах, какое милое имя! Да, Синди?

Она краснеет и спрашивает:

— Сколько вам лет и можете ли вы быть моим спутником на выпускном?

Все глаза обращены либо к Синди, либо к удивленному мужчине.

Он быстро скрывает свое удивление под маской легкости, а затем задумчиво и с серьезным выражением лица отвечает:

— Ну, я бы хотел, но боюсь, что ваши родители могут подать жалобу, — он смеется, приглашая остальных следовать его примеру. — И как правая рука Пеппер Поттс и глава отдела технологий, я не могу себе это позволить.

Питер слышит, как Салли шепчет смущенной Синди:

— Ну, это стоило попытки. Спасибо, что взяла пулю за нас.

— Ладно! — вдруг восклицает он, заставляя учеников перед ним вздрогнуть. — Так как, кажется, я беру на себя десятиклассников! Давайте, ветераны, маршируем! Встаньте сюда. Нам нужно активировать ваши браслеты и перчатки. Встаньте в очередь и проведите браслетами по экрану. Быстрее, давайте, чтобы закончить с этой скучной частью.

Как только первый студент выполняет его просьбу, все начинают прыгать от нетерпения, нанотехнологии возбуждают их внутреннее детское любопытство, а для некоторых (например, из клуба робототехники) — их демоническую шалость.

— Алиса Алайза, доступ для посетителей. Уровень: Турист.

После этого ученики начинают громко аплодировать и восторженно искать источник голоса.

— Или нет. Видимо, проверка безопасности и регистрация — это так увлекательно, — он улыбается и с легким сожалением смотрит на них. — Черт, как я скучаю по таким простым удовольствиям.

Затем он указывает на потолок:

— Это была Пятница. Наша местная ИИ. Она особенная, потому что она одна из последних пяти, созданных Тони. Пятница — одна из последних пяти, не считая Джарвиса, который был основным ИИ Тони, прежде чем трансформировался в Вижена.

Бетти Брант записывает все важные сведения в своем телефоне, заставляя и остальных студентов-журналистов тоже записывать и документировать все происходящее.

Время течёт неторопливо. Как только большинство учеников пересекают границу, Эм-Джей оглядывается и под ободряющие кивки Неда (и Флэша, который не смотрит на него как на отбросы общества) Питер нерешительно предъявляет свой пропуск.

Сидя на другом конце стола и отвечая на быстрые вопросы Бетти, мужчина приподнимает бровь, заметив старый ID.

(Старым его трудно назвать, ведь прошло всего пять лет, но это по-прежнему ценная редкость, возможно, последний такой, если Пеппер не выбросила свой вместе с их).

Он уже готов был задать Питеру вопрос, но…

— Питер Паркер, доступ для руководителей. Уровень: Мастер.

Все замолкают, а потом в один голос думают: «Что?» и в унисон с интересом наблюдают, как смущенный подросток возится перед экраном.

И затем, более человечески, чем любой ИИ, и еще более глубокое:

— Давно не виделись, Питер.

Питер сгорает от стыда, понимая, что теперь ему придется отвечать на вопросы о том, как этот ИИ все о нем знает.

Но, конечно, на этом не все.

— Пожалуйста, проходите на 98-й этаж, — произносит голос. Питер думает: моя комната.

* * *

Следующие слова, которые скажет Пятница, будут записаны Сеймур на его телефон. На самом деле, он записывал все с момента интервью и теперь использует возможность зафиксировать всю эту сцену, Питер — в центре всего этого.

Позже они пересмотрят запись, чтобы убедиться, что всё произошедшее действительно произошло, но даже после просмотра они не поверят в это.

Тогда Эм-Джей пришлось бы подкупать и запугивать Бетти Брант, используя силу и чувства (Неда), чтобы она ничего не написала об этом. Ей пришлось бы нелегко, потому что Бетти уже придумала заголовок и планировала разместить его на первой полосе.

Блондинка была бы агрессивной, но Бетти достаточно было бы взглянуть на умоляющее лицо Неда, и она вспомнила бы историю страданий Питера в те особые моменты, когда она была с Недом, и любовь взяла бы верх, потому что Питер тоже её друг.

Однако Салли не участвует в школьной газете, и у Эм-Джей будет мало времени, прежде чем она опубликует это в Instagram, — на экране появилось встревоженное лицо Питера.

Она потом удалит это, но вред уже будет нанесен.

Видео распространилось бы по другим классам, и Питер не остался бы один, без чьих-либо взглядов, перешёптываний и домыслов.

Иногда дети должны оставаться детьми, но если это происходит за счёт её друга, то Эм-Джей хочет, чтобы другие взрослели быстрее.

Потому что Питер не заслуживает того, чтобы его воспринимали как загадку, которую нужно решить (хотя в своей сути он — одна из самых великих загадок, существующих на свете, и одно из самых чистых открытий).

Потому что мир не заслуживает того, чтобы видеть, как его лицо искажается от абсолютного отчаяния, как дискомфорт сменяется разбитой надеждой.

Потому что никто, абсолютно никто, не должен иметь доступа к видео, которое так жестоко показывает тот момент, когда сломанный мальчик ломается ещё сильнее — трясущиеся колени, белые пальцы, стиснутые губы и быстро моргающие глаза.

Но Эм-Джей немного смягчает своё суждение, потому что знает, что, когда они нажали на красную кнопку, чтобы записать видео, они думали только о том, что ИИ из этой легендарной компании-мультимиллиардера знает их впечатлительного одноклассника и что, каким бы гениальным он ни был, есть и другие, более гениальные и более опытные люди, так что как такое возможно?

Потому что в тот момент они не думали, что Питер — это нечто большее, чем кажется, и что в тот момент, когда искусственный интеллект «Пятница» произнесёт свои следующие слова, произойдёт что-то ужасное.

— Твоя комната такая, какой ты её оставил, Питер. Пожалуйста, иди на 98-й этаж. Давно не виделись. Босс ждет тебя.

И вот, именно в этот момент Питер ломается.

И ЭмДжей думает, как это жестоко, когда Питеру становится лучше, он становится сильнее (идёт дальше? Не совсем, ещё нет. Но. Достаточно близко.) И теперь нам придётся начинать всё сначала.

Когда Питер достаточно набирается самообладания, и Эмджей видит его скалистую основу, он тихо говорит:

— ПТ, он не…

Никто не задает вопрос по поводу прозвища, но настаивание бота явно заметно.

— Питер, пожалуйста, иди на 98-й этаж. Давно не виделись. Босс ждет тебя.

Как может ИИ звучать таким ужасно хрупким?

Питер прочищает горло, но голос все равно полон эмоций, когда он выдавливает:

— Он действительно не…

Эм-Джей могла предсказать, что Питера ждёт новая волна чего-то. Она пока не знает, что именно, но это будет что-то масштабное и причиняющее сильную боль.

Мистер Харрингтон первым выходит из оцепенения и пытается привлечь внимание их гида, который тоже чем-то глубоко потрясён, судя по тому, что его рот приоткрыт, а взгляд следит за каждым движением Питера.

— Верно, э-э, прости, иногда пятница бывает такой.

Внимание теперь поделено между Питером и гидом, некоторые смотрят на мужчину, ожидая объяснений, а другие ждут, что произойдет дальше.

Питер застыл посреди ЗАВЕСЫ.

— После войны код Пятницы был поврежден камнями, и хотя мы пытались его починить, доктор Беннер и принцесса Шури работали над тем, чтобы вернуть эффективность, она в итоге не поняла концепцию жизни и смерти. Для неё Тони всё еще жив.

— Тони жив.

Это говорит Питер. Резко, умоляюще, отчаянно.

— Он жив, — соглашается экскурсовод, серьезно, — Его физическое тело ушло, но это не значит, что он умер в том смысле, в каком это важно.

Питер хочет причинить боль этому гиду «так, чтобы это имело значение». Его слова заучены, и он ненавидит то, что говорит их с такой уверенностью. Он слышит вариации этого с того самого дня, как вернулся, и каждый раз, когда он это слышит, ему просто хочется, чтобы этого было достаточно, чтобы вернуть его.

Но, как бы там ни было, Пятница снова говорит.

На этот раз, это просьба:

— Питер Паркер, пожалуйста, иди к своей комнате прямо сейчас. Босс ждет тебя.

И прежде чем Питер успевает закричать в потолок, в пустоту, в что-то или кого-то, потому что нет, он не ждёт от меня, чёрт возьми, даже подумать на секунду, что он вернулся.

Мужчина, их гид, с взъерошенными каштановыми волосами и без следа мальчишеской улыбки на лице, выдыхает:

— Подождите — Пятница, заткнись! — она сказала, что твоё имя Питер Паркер? Питер, химик, любящий «Звездные войны», тот… тот парень?

Это отвлекает Питера достаточно, чтобы он перестал думать о том, что было до этого.

Он отвечает настороженно:

— …Да?

То, как сияет лицо гида, и то, как он взволнованно бежит в сторону Питера с таким видом, что Питер отступает. Но он уже обнимает его, и хотя Питер мог бы просто сбить его с ног, он понимает, что не сможет этого сделать, не перед всеми, и поэтому позволяет себя задушить.

Мужчина похлопывает Питера по голове, когда отстраняется, глядя на него с чем-то вроде гордости и удивления, восхищаясь видом этого молодого парня:

— Посмотри на себя, — восклицает он с гордостью и чем-то ещё, чего Питер не совсем понимает, — я думал, ты будешь ниже ростом, судя по тому, как он говорил о тебе. Но, наверное, в последний раз он вспоминал о тебе в восьмом классе. Что бы я только ни отдал, чтобы он увидел тебя прямо сейчас.

Ностальгия, тонна привязанности, и Питер ошарашен, как и все в группе.

— Извините, но… кто вы?

В миг его все поведение меняется на ту же самую тихую уверенность, с которой он представился, с задором, в его пальце на груди:

— Ну конечно, я не кто иной, как верный сообщник механика!

На его лице появляется дерзкая улыбка.

Затем он протягивает руку Питеру.

— Приятно наконец-то встретиться, Питер. Я — Харли. Харли Кинер.

— Приятно наконец-то познакомиться, Питер. Я — Харли. Харли Кинер.

Харли протягивает руку, на его лице расплывается тёплая улыбка, и Питер ощущает себя настолько принятым, как никогда раньше, от человека, которого едва знает.

Но одновременно с этим его охватывает странное чувство дискомфорта. Этот Харли ведёт себя так, словно они давно знакомы, а Питер едва ли когда-либо встречал его. Однако в его словах есть что-то, что говорит о глубокой связи, основанной на чем-то незримом, но явно общем.

Питер стоит, застыв на месте, пытаясь осмыслить происходящее, но в его голове нет чёткого ответа, который он мог бы принять.

Харли продолжает смотреть на него с ожиданием, а тишина затягивается, словно секундная стрелка замерла в воздухе.

Понимая, что его мысли не способны найти выход, Питер позволяет своему телесному состоянию взять верх.

Что оказывается наихудшим выбором.

Потому что…

БАХ!

— О, чёрт… — с удивлением произносит чей-то голос в тишине.

В этот момент Питер всерьёз думает, что мистер Харрингтон сейчас выскочит из-за угла и разорвет его, как дикий медведь, но этот страх в миг исчезает, сменяясь мыслями…

«Пожалуйста, мистер Харрингтон, лучше сразу отдай меня на растерзание львам.»

Однако Харли начинает смеяться (над ним? Питер не знает и, честно говоря, не сильно хочет разбираться — лишь бы выбраться отсюда…). Он качает правой рукой, на которой уже видны следы покраснения от удара, но в его смехе не звучит ни капли агрессии.

Периферийным зрением Питер замечает, как Нед держится за лицо, а Эм Джей качает головой, выражая полное разочарование.

Питер чувствует, что момент затягивается слишком долго, и внимание окружающих слишком сильно его давит. Поэтому он резко хватает руку Харли и начинает её энергично сжимать.

— Пр-приятно познакомиться, мистер Кинер! Я — я Паркер Питер — Питер Паркер — ты можешь звать меня Питер…

Оглядываясь назад, он понимает, что, возможно, в одном предложении было слишком много «Питера».

Харли вздрагивает и, с лёгким смехом, отвечает:

— Просто Харли, Питер. Ты заставляешь меня чувствовать себя старым. Мне всего 21, чувак. Оставь официальности.

Затем он наклоняется вперёд, шепча так, чтобы все, кто стоит рядом, могли услышать:

— К тому же, мы оба — протеже Тони. Если хочешь, можешь звать меня Мастером Харли. Я пришёл сюда первым.

Питер не может поверить своим ушам.

Он переживает настоящий кризис в своей жизни, а этот парень — Харли — просто раздаёт шутки, одна за другой, и это не выглядит даже немного смешно.

Он кивает, стараясь не обидеть старшего, и тихо шепчет в ответ:

— Думаю, нам стоит начать с экскурсии, мистер Ха— Харли.

Харли снова смеётся, и Питер испытывает зависть. Он не понимает, как можно быть таким лёгким, как будто мир не давит на него, как будто нет постоянного тяжёлого комка в горле.

— Без Мастера, да? Отличный выбор. Я просто подшучивал. Ты уже умнее всех остальных интернов.

Затем Харли поворачивается к группе десятиклассников:

— Простите за задержку, но Питера я давно хотел встретить. Если вы простите это небольшое отклонение, возможно, я проведу вас в кафетерий за бесплатным мороженым.

Вся группа с воодушевлением встречает эту новость — бесплатное мороженое — это почти как рай, даже для нервных и перегруженных эмоциями десятиклассников, а для Питера это может стать тем спасением, которого он так долго ждал.

* * *

Харли ведёт их по третьему этажу, с энтузиазмом рассказывая о истории Stark Industries и отвечая на вопросы любопытных студентов.

— Видите, эта башня была построена после того, как продали первую. Решили, что будет лучше переместить её поближе к базе Мстителей, потому что Тони, по сути, был их крупнейшим частным спонсором…

Питер на самом деле наслаждается этим больше, чем ожидал. Эм Джей шепчет саркастичные замечания, вызывая смех у Питера и Неда, а Нед указывает на вещи, которые вызывают у него творческий восторг.

Это его первый раз здесь, и, наверное, именно это и делает момент особенным. В каждом открытии есть своя красота — нечто замечательное, что наполняет его глаза жизнью. Он видит башню с нового угла и ощущает лёгкость, которую можно испытать только в тот момент, когда понимаешь, что что-то в жизни действительно изменилось.

И на этот раз — к лучшему.

Они проходят мимо разных этажей, пропуская по четыре этажа, представляя каждое отделение: связи с общественностью, бухгалтерия и финансы, управление и тому подобное.

Они приходят на почти пустой этаж, где открывается ясное небо. Здесь стоят стулья и столы, а в конце комнаты — небольшой бар. Напротив — открытая стена, двадцать этажей над землёй, и студенты спешат к балкону.

Харли отстаёт, наслаждаясь видом живых студентов.

Люди сегодня слишком серьёзны. Особенно в этой компании. Лёгкость, с которой они двигаются, — это настоящая редкость.

Оглядываясь, он думает, как бы хотелось, чтобы все были такими.

Небо по-прежнему ясное, утреннее солнце освещает пространство, а воздух, хоть и тёплый, всё же приносит лёгкий холодок, характерный для такой высоты.

— Можете делать фотографии, кстати! — крикнул он.

Подростки поспешили достать свои телефоны, кто-то уронил его, ругаясь на того, кто неожиданно его напугал.

Остались трое особенных студентов: одна девушка, которая только делает вид, что ей скучно. Но если приглядеться, можно заметить, как её брови поднимаются, а губы слегка искривляются в улыбке — на самом деле она получает удовольствие. Она достаёт свой блокнот для рисования, когда другой парень, излучающий тепло, толкает её локтем и кивает в сторону третьего члена их группы.

Питера.

Пита.

Карапуза.

…как бы сказал Тони в редкие моменты, когда упоминал его.

* * *

Харли стоит позади всех, и его мысли возвращаются к тому первому моменту, когда это всё случилось.

Прошло несколько месяцев после щелчка, и Тони пришел в его детский дом. Харли был поражен, что Тони не забыл о нём и каким-то образом нашёл его.

И вот, по какой-то причине, он увидел облегчение и тепло в глазах Тони, когда тот открыл дверь. Эти чувства были такими же, как и те, что, он уверен, отражались в его собственных глазах.

И вот они сидят у озера, беседуя. Это было их общее время — после очередной, хотя и привычной, но всё же изнуряющей работы механиков, прямо перед тем, как Пеппер позвала их к ужину.

Тони был особенно молчалив, давая Харли пространство для разговоров. Харли рассказал о своей школе и подростковом возрасте после того, как Тони вошел в его жизнь, о том, как он наконец встал на пути против хулигана и набрался смелости завести роман с одной из тихих, но невероятно умных девушек в своей школе.

Когда он продолжил рассказывать о её увлечении химией, Тони вдруг заговорил. Его взгляд был устремлён в даль, в лес, а его голос звучал так же ровно и спокойно, как поверхность озера.

— У меня когда-то был ребенок, — начал Тони, и Харли невольно вздрогнул, — который был просто гением в химии. Один из самых умных людей, которых я знал — умнее меня в его возрасте. Он всегда болтал без усталости, с ним было трудно сосредоточиться, — Тони почесал шею, — но я думаю, чаще всего он это делал именно для меня.

Тони замолчал на мгновение, а затем добавил:

— Теперь, когда я думаю об этом, ты примерно того же возраста.

Тони посмотрел на Харли, его глаза были полны чего-то глубокого.

* * *

И в тот момент Харли понял, что тот парень был кем-то особенным, потому что тот, кто заставил Тони выглядеть так, был кем-то таким особенным, что такой измученный человек мог выглядеть таким мягким, сострадательным и уязвимым.

* * *

Тогда не было слёз.

— Знаешь, вы могли бы быть хорошими друзьями.

* * *

Только сожаление.

* * *

Харли почесал кончик носа — как он всегда делает, когда что-то обдумывает, — и, взглянув на своего наставника, задал вопрос.

— Это твой сын? Я никогда не думал, что у тебя есть ребенок. Пеппер — его мать?

Он никогда не был осторожен в словах, не обдумывал их долго. Наверное, это одна из тех вещей, которые Тони ценил в нём, когда все остальные постоянно ходили на цыпочках и шептались вокруг мужчины.

Позже, когда они сидели, наблюдая за закатом, а рябь на озере отражала оранжевые оттенки и всё темнее становились окрестности, Харли понял, насколько красиво звучит его имя — Питер.

И хоть он и не был сыном Тони по крови, он мог бы быть им.

* * *

Он был рядом, когда родилась Морган, и всегда присутствовал, чтобы заботиться о ней, играть с ней (так, как он ненавидел это, когда его сестра ещё была жива), чтобы радоваться с Пеппер и Тони, когда Морган сделала свои первые шаги, и смеяться за ужином той тёплой ночи.

Он был рядом и позднее, глубокой ночью, и в каждую другую ночь, когда Тони, скрываясь на кухне, мыл посуду, как будто это было его оправдание, чтобы задержаться немного дольше и украдкой взглянуть на рамку с фотографией, стоящую за вазами на полке над кухонной раковиной.

Он был там, чтобы пережить всё — Тони Старка в его домашней, полной счастья жизни. Он был рядом достаточно, чтобы заметить, что, несмотря на все усилия Тони скрыть это, на его лице всегда оставалась тень, когда он думал, что один.

* * *

Он был рядом, когда Питера не было.

* * *

И, возможно, когда-то он испытывал зависть, потому что, несмотря на все свои усилия, всегда казалось, что он так и не мог вырваться из тени Питера.

Но Тони был отличным отцом и становился лучше с каждым днем. Он никогда не ставил их двоих в сравнение. На самом деле, он всегда хвалил его с такой искренностью, которую не мог выразить, когда они только познакомились.

Тони также никогда не говорил о Питере сам. Это всегда случалось только после долгих уговоров или размышлений вслух, когда Тони тяжело вздыхал, а затем рассказывал истории о своих приключениях с ним.

Оказавшись наедине с этим чувством, Харли понял, что зависть была всего лишь плодом его воображения, который захватил его разум, хотя не было никакой необходимости в этом.

Он спрятал её в глубине и забыл, как только понял это.

В какой-то момент той ночи, узнав, что Питер обожает «Звездные войны» и что Тони называет его либо «карапуз», либо «Пит», Харли пришёл к заключению, что ему хотелось бы встретить этого удивительного парня, чтобы они могли объединиться и мучить Тони своими бессмысленными разговорами и проделками.

Он бы уснул в какой-то момент, погружённый в сожаление, что их пути никогда не пересеклись в этой жизни. Может быть, если бы они встретились, они бы стали хорошими друзьями. А может, даже братьями.

И тогда они могли бы быть настоящей семьёй (хотя он бы никогда не сказал этого Тони).

(Но он бы не засмеялся.

Тони просто кивнул бы и согласился, потому что глубоко в сердце это было всё, чего он желал на самом деле).

Но когда он взглянул на Питера.

Пита.

Карапуза.

Он задался вопросом, может ли это когда-нибудь стать реальностью. Не только потому, что Тони теперь нет, но и потому, что Питер так явно потерян, до такой степени, что его друзьям нужно несколько минут, чтобы начать разговор с ним, прежде чем он это заметит.

А когда он это делает, то улыбается натянуто и так явно фальшиво, что Харли зовёт свою труппу искателей приключений обратно в здание.

* * *

—…нет, это не плохая экстренная ситуация… на самом деле, это довольно хорошая экстренная ситуация! НЕТ! Не активируйте Марк 98, боже, мистер Старк. Просто выйдите на улицу, я уже почти рядом, я уже вижу башню.

Он слышал раздражённый вздох Тони и звук отвертки, которой, вероятно, он чинит механическую ногу Роуди.

Через несколько мгновений Питер уже стоял на балконе Башни и ждал, когда его наставник появится.

Когда Тони не появился, Питер снова позвонил ему:

— Мистер Старк, ну давайте, экстренная ситуация действительно очень важная, в хорошем смысле, но если вы пропустите её, всё быстро станет плохим!

Тони ответил с лестницы, громко произнеся:

— Что на этот раз, карапуз? Я думал, ты занят этим декатлоном…

Но он не успел закончить, потому что Питер уже схватил его за руку и, не теряя времени, потянул к краю балкона, говорив при этом так быстро, что едва ли можно было понять:

— НамнужнопоторопитьсяМистерСтаркилипропустим!

Тони отдёрнул руку, потерев её от силы, с которой Питер неожиданно схватил его от возбуждения.

— Что ты вообще задумал, Питер?

Он не был зол.

Скорее… опасался за свою жизнь, был в замешательстве и сильно удивлён (к тому же не спал с вчерашнего дня).

Но это не имело значения, потому что Питер уже выравнивался и, набрав немного времени, привыкал к весу своего наставника.

Что, впрочем, было не так уж и много, ведь он несколько раз подкидывал так Неда.

Единственное, что Питер сказал в ответ, это:

— Вы не можете наслаждаться воздухом так, как я, потому что у вас маска, а вы всегда направляетесь прямиком в башню. Так что я подумал, что покажу вам кое-что. Держитесь, мистер Старк, это будет весело!

К концу своего предложения они резко качнулись вперёд, и потом некоторое время парили в воздухе, пока снова не почувствовали гравитацию, и снова, и снова, пока он не перестал кричать, как резаный, и не увидел, как красно-оранжевые оттенки превратились в красивый, более тёмный индиго.

Питер радостно кричал позади него, смеясь от возбуждения.

Тони выдохнул, а затем рассмеялся вместе с его «сыном».

(Сын? … Эээ, да, наверное… да. Сын.)

Прошло несколько минут абсолютного восторга, прежде чем Питер замедлился и наконец уселся на одном из небоскрёбов.

Они оставались привязанными друг к другу несколько минут, Питер восстанавливал дыхание после слишком сильного смеха, прежде чем постучал по руке Тони и сказал:

— Можете активировать Марк 98, мистер Старк. Чтобы, эээ, это всё закончить.

Тони сделал, как сказал Питер, игнорируя тот факт, что он был доволен просто сидеть здесь, спина к спине, мышцами к мышцам, отец с сыном.

Когда он закончил очищать паутину, Питер уже сидел на краю, смотря куда-то вдаль.

Тони повернулся, и когда он взглянул…

Он медленно пошёл к Питеру, наблюдая несколько минут за видом — его сын сидел там, наслаждаясь красотой солнца, не ведая, что он сам является частью этой магии.

Возможно, он также сделал несколько фотографий, но если Питер и знал об этом, то не упоминал об этом.

Тони решил, что ему очень хочется испытать это вместе с ним, а не позволить мальчишке сидеть одному, хотя он знал, что теперь эта красота будет омрачена его собственным грубым образом.

Жёлтый, красно-оранжевый и индиго отражались на светящихся стенах Башни Старка, градиенты словно эфемерное искусство, шум внизу был лишь забытой мыслью, а мальчишка рядом — самым ценным из всего.

Питер заговорил, опершись подбородком на руки, колени поддерживали его торс, — и Тони хотелось его отдернуть, не наклоняйся так, мальчик, упадёшь, но потом он вспомнил, что это всё-таки Человек-Паук, точнее Питер, и если выбирать между ними, то именно его сын переживёт падение.

— Видите это, мистер Старк? Это так великолепно — как цвета ложатся на башню. Это так захватывающе… Вы видите?

Тони кивнул, позволяя своей тишине говорить за него.

— Нет, вы не видите. Обычно. Потому что вы всегда прячетесь в своей лаборатории… боитесь чего-то, что я не могу даже притворяться, что понимаю. Но это, — он показывал рукой, — это что-то, что вы создали. Этот прекрасный вид — вы создали его. И я надеюсь, вы понимаете, что сделали нечто чудесное.

В его словах было что-то такое, что тянуло за собой, и Тони почувствовал, как комок в горле образуется, но он просто кивнул, пока не подумал, что безопасно заговорить.

— Тони. Называй меня Тони… сын.

И когда Питер повернулся к нему с широко открытыми глазами, слезами на глазах и самой яркой улыбкой, которую он когда-либо видел, почти стоило того, чтобы оказаться сбитым с ног сверхсилой мальчишки, который, вероятно, не знал, что уже раздавливает ему кости этим чёртовым (и очень приятным) объятием.

* * *

Последние студенты поднимались на шестидесятый этаж, решив пропустить остальные, ведь они предназначены для складов и охраны («Всё это, конечно, важно… но жутко скучно»). Когда Питер заметил знакомое место, его расслабленный, уютный разум будто окунулся в ледяную воду с Северного полюса.

Он с трудом пытается сосредоточиться на голосе Харли.

— Итак, друзья, за этими дверями — место, которое не видел ни один посторонний, — Харли широко улыбается, его глаза горят ожиданием реакции. Его слова вызвали эффект, который он и ожидал: все студенты моментально взбудоражились, — Здесь происходит настоящая магия! — он нажимает на кнопку, и огромная металлическая стена открывается, в помещение врывается свежий, стерильный воздух, — Смотрите! Лаборатории!

Питер дернулся вперёд, волосы на затылке встали дыбом, и прежде чем кто-то успел отреагировать…

БУМ!

Питер мчится по коридору, хорошо ориентируясь на местности. Это было слева от него, в специальной лаборатории.

Он чуть не прошел мимо, но вовремя остановился — времени терять нельзя, что-то горит!

Он мельком задумывается, почему ПЯТНИЦА не активировала меры безопасности, помимо красных огней и постоянного звука «инк-инк-инк», говорящего о чрезвычайной ситуации, но не задерживается на этом и бежит в задымленную комнату, вводя коды для активации системы защиты от огня и для того, чтобы вернуть ПЯТНИЦУ в онлайн.

Когда дым рассеивается, уходя через вентиляцию с помощью вытяжной системы, его встречает яростное лицо принцессы Шури в дымчатом белом платье.

Но испорченное платье — это не то, что её по-настоящему злит. Она пристально смотрит на одного из дрожащих стажёров рядом с собой, и её глаза становятся такими же холодными, как сталь.

— Что я тебе говорила о попытках починить ПЯТНИЦУ? Ты НЕ ДОЛЖЕН!

В это время огни снова становятся белыми, и ПЯТНИЦА сообщает, что ситуация стабилизировалась.

Харли заходит, студенты следуют за ним, уверенные, что всё не может быть хуже (или, если уж плохо, то ведь это принцесса Шури, когда её гнев бывает не столь страшным?).

Студенты стоят у двери, кто-то подглядывает, а кто-то с восхищением смотрит на королевскую особу.

Некоторые, совершенно очарованные идеей монархии, начинают кланяться, а кто-то, черт возьми, встает на колени — что за чертовщина?

Но вот Шури смеётся, забыв о своём гневе на стажёра, и отмахивается:

— Нет-нет! Вам не нужно этого делать, то есть, можете, конечно, но давайте я сначала возьму телефон…

И вот она замечает Питера, нахмурив брови, с изумлённым и ошарашенным взглядом.

Она тихо произносит:

— Ты! Ты тот, кто ворвался в лабораторию, да? Ты получил доступ к ИИ, когда я была занята тем, что собиралась порвать моего стажёра на куски, — она бросает взгляд на мужчину, который прячется за компьютером, — Ты кто?

Потом она прищуривается.

Наклоняется вперёд.

Ага.

— …сломанный белый мальчик в… ва—ММФ!

И тут Питер подскакивает к принцессе, закрывая ей рот руками, слишком испуганный тем, что его могут раскрыть, чтобы вспомнить, кто он и кто она, и кто за ними сейчас наблюдает.

ЩЕЛК!

— Чёрт возьми, Питер, ты облажался, — кто-то присвистывает.

— Это уже третий раз, почему это постоянно происходит… — кто-то удивлённо спрашивает.

* * *

Питер отпустил принцессу, но не прежде, чем не погрозил ей глазами, велев хранить в тайне его бывшую личность как Человека-Паука.

Харли прервал их молчаливое обсуждение:

— Все! Это принцесса Шури из Ваканды, моя дорогая подруга, мастер шуток и профессионал в создании вайн-видео. Также она одна из ведущих разработчиков Stark Industries. Она работает у нас неполный день, но уже успела сделать немало, так что вот.

Толпа аплодирует с восхищением, потрясённая.

Шури с улыбкой мудреца кивает:

— Да-да, не нужно аплодировать. Я уже в курсе, что я — самый умный и опытный создатель вайн-видео.

Аплодисменты затихают, и группа слегка теряется, но Шури снова смеётся, отпуская их вольную.

— Ну, вы ведь с Мидтаун Хай, да? Приехали на этот удивительный экскурсионный тур. Наслаждайтесь исследованием.

С этими словами она уходит.

Только вот не совсем. Потому что она уже наполовину вышла из лаборатории и оказалась в другой части комнаты, когда повернулась, и всё, кроме её голоса, смеялось над группой:

— Что? Разве вы не хотите исследовать это со мной?

Харли медленно приближается и похлопывает её по спине, призывая остальных последовать за ней.

Студенты, в панике, бегут с другой стороны, настороженно избегая трогать что-либо, несмотря на сильное желание. Ведь если даже интерн, который, кажется, действительно может что-то здесь тронуть, уже вызвал такую ярость у гениальной вакандской девушки, то они уж точно не хотят попасть в её гнев.

В конце группы Питер вздыхает с облегчением, понимая, что никто не стал слишком акцентировать внимание на его участии.

* * *

— Хотя Старк Индастриз — это устоявшаяся технологическая компания, прежде всего она является центром научных прорывов. Если оглянуться назад, можно заметить, что даже наш бухгалтерский отдел внёс значительный вклад в улучшение финансовой системы, так что мы можем гордиться этим. С участием принцессы Шури, мы также стали лидерами в сфере медицины.

Медицинский блок был действительно удивительным местом. Здесь стояли устройства и оборудование, которые могли бы позавидовать даже самые современные больницы.

Питер смотрел на это с таким чувством привычности, которое не исчезало, несмотря на все его попытки понять, что именно он чувствует.

Этот медицинский блок был чем-то знакомым для него, несмотря на его уверения Мэй, что он не так часто получает травмы во время патрулей.

Шури ведет их по длинным коридорам, по-прежнему находясь в медицинском блоке, и подходит к другой лаборатории.

— А вот моя особенная лаборатория, — объявляет она. Лаборатория достаточно просторная, но Шури нажимает кнопку, и стены открываются, позволяя всем войти и посмотреть на принцессу.

Она достает несколько флаконов из холодильника, готовит рабочий стол, пока Харли представляет её.

— Здесь она разрабатывает свою вакцину от рака. Да, я знаю, все этим занимаются, но у нас есть кое-что особенное, и с умом Шури в медицинской сфере, это принесёт только больше пользы.

— Вот, — она подаёт коричневый флакон, — это называется Палиотоксин. Кто знает, что это?

Питер сразу поднимает руку, едва она задает вопрос, отвечая даже быстрее.

— Это второе по токсичности органическое соединение. Его синтез — это как восхождение на Эверест в одиночку и без инструментов, так как он чрезвычайно сложен и слабо изучен. На данный момент не существует методов его извлечения — по крайней мере, опубликованных.

Постановка этого ответа принесла Питеру настоящий прилив энергии. Это отвлекло его достаточно, чтобы заглушить все навязчивые мысли. И это была химия. Никто не догадается, откуда он это знает, кроме того, что он — ботан даже среди ботанов.

— Верно, белый мальчик.

— Питер, — поправил его он.

— Хочешь поиграть?

— Эм… не очень…

Что она вообще от него хочет?

— А кто-то ещё, кто не маленький испуганный котёнок?

Все подняли руки, и её внимание сосредоточилось на Неде Лидсе, который, казалось, был самым возбужденным из всех.

— Ты там, который прыгает. Как тебя зовут?

— Нед Лидс, ма-а-мастер-принцесса-профессор!

— … Думаю, «Мастер» будет вполне достаточно, юный падаван.

Питер наслаждается, как Нед начинает путаться в словах.

Быть замеченным и заговорить с принцессой — это одно, но узнать, что она тоже разделяет его любовь к «Звёздным войнам», — это совсем другое дело.

— Так что, полагаю, ты имеешь опыт в технологиях?

Нед энергично кивает:

— Робототехническая команда, ма-а-мастер. Вице-президент!

— Хорошо, хорошо, — говорит Шури, нажимая несколько прозрачных кнопок на своем браслете. Она достаёт ещё один предмет с рабочего стола и передаёт его Неду.

Так явно было видно, как это важно для Неда — держать в руках технологию, разработанную самой Шури, и, вероятно, из вибраниума.

— Надень это, а затем нажми на самую большую жемчужину. После этого положи её на стол.

Нед выполняет указания, а остальные с любопытством наблюдают, ожидая, что сейчас произойдёт что-то невероятное.

Когда он заканчивает, все затаили дыхание в изумлении.

Браслет проецировал что-то синее — молекулу сложной структуры, которую остальные могли бы только представить, если бы их учитель подумал использовать её на одном из экзаменов.

Но что по-настоящему поражает, так это то, что Шури прикасается к голограмме, и она реагирует!

Питер может только представить, что Нед переживает в своей голове, хотя тот просто стоит, поражённый, как будто вот-вот потеряет сознание.

Шури разговаривает с Недом, пытаясь перекричать шум восторженных студентов, и когда она наконец касается его, первое, что он произносит:

— ПУТАНГИНА⁽¹⁾!

— Ты что, выругался?

Все тут же замолчали. Кучка учеников в задних рядах продолжала шушукаться, пока кто-то не зашипел на них, чтобы они заткнулись к чёртовой матери, Нед только что выругался, и принцесса в ярости…

Нед застыл на месте рядом с принцессой, не понимая, как она могла узнать это проклятое слово.

Но Шури продолжает, наслаждаясь вниманием:

— Потому что мы не ругаемся в этом чёртовом здании!

Она поворачивается к студентам, стоящим впереди группы, широко улыбается и выжидающе смотрит на них. Питер видит, как она разочарованно вздыхает. Но прежде чем она успевает что-то сказать, Питер отвечает:

— …чёрт!

И теперь они оба улыбаются друг другу, между ними возникает некое чувство родства в этом едином моменте взаимного признания. Они теперь союзники, чувствует Питер, и он наслаждается этим волнением от того, что завел нового друга.

Первым, кто вырвался из этого состояния молчания, кроме Питера, оказался Абэ, и он хлопает Чарльза по рукам:

— Принцесса Шури знает Вайн! Какого черта мы вообще на это подписались?

— А еще она, похоже, говорит на филиппинском, — замечает Бетти, не отрываясь от экрана телефона.

— Да, и вот еще интересный факт: Филиппины — это главный источник палитоксина. И, возможно, я подружилась с несколькими студентами-исследователями там, — она улыбается Неду, в ее глазах появляется явный блеск, — и я знаю все ругательства.

Нед краснеет, извиняясь, но его глаза полны восхищения тем, что принцесса самой продвинутой страны признает его родину.

— А теперь, — Шури манипулирует изображением, увеличивая его, молекулы начинают расплетаться по комнате, проходя сквозь головы студентов, синий свет охватывает все пространство, — вот как я начала изучать процесс синтеза…

Тема оказывается сложной, и самые умные из группы едва справляются с тем, чтобы следить за объяснениями, но в конце концов все довольны тем, что смогли узнать что-то новое, несмотря на усталость.

Через час разговоров о науке, Шури отвечает на последний вопрос, заданный Бетти:

— Какое послание вы хотите передать студентам из Мидтаун Хай?

— Ученые прошлого называли палитоксин «Эверестом синтеза», потому что у них не было таких технологий, как у нас сегодня. Или таких технологий, как у меня.

Палитоксин — одно из самых ядовитых веществ, которые существуют. На самом деле, доза всего 2,3 микрограмма может убить половину из нас. 64 микрограмма, если вдохнуть, могут вызвать болезни и повредить легкие на многие годы.

Все начинают осторожно отходить, слушая продолжающийся список, но именно на это и надеется Шури.

Она поднимает палец, как будто собирается добавить что-то важное:

— Но если с ним правильно работать, это вещество может быть использовано для лечения рака.

Шури улыбается, наблюдая за реакцией, удовлетворенная тем, что продолжает удивлять студентов. Даже в этом «прогрессивном» мире редко можно встретить семнадцатилетнего человека, которого единодушно уважают сверстники, поэтому она тщательно подбирает слова.

— У всего есть свои плюсы и минусы. Главное — как ты решишь их использовать. Ученые, которые впервые взялись за это чудовище, знали его только как смертельно опасное вещество. Но они рискнули и открыли его красоту. И теперь мы пожинаем плоды их работы.

Кто-то аплодирует, но затем замолкает, понимая, что принцесса еще не закончила.

— Так вот, я хочу — нет, мне нужно, чтобы вы все были достаточно умными, чтобы осознавать все недостатки чего-либо, но при этом выбирать это за то, что оно может дать. Потому что, только приняв это решение, вы поймете, что действительно делаете что-то важное. Каждый день, каждую минуту этого дня, вы будете вносить свой вклад в благо человечества. Так что не сдавайтесь, ведь где-то там может быть кто-то, кому нужно, чтобы вы держались чуть дольше.

Питер смотрит на нее, как будто она обращается именно к нему, но она даже не смотрит в его сторону.

Лаборатория наполняется аплодисментами, и Бетти аплодирует громче всех, потому что у нее теперь есть отличная статья, а день даже не закончился!

Когда все затихает и студенты покидают лабораторию, стены снова возвращаются к обычному размеру, Шури подходит к Неду и протягивает ему браслет.

— Я отключила несколько функций. И не пытайся его взломать, — (Питер знает, что он все равно будет это делать, и, возможно, Шури подстрекает его к этому), — но ты дал мне отличный повод для вайн-отсылки, так что это мой способ поблагодарить тебя.

Питер давно не видел Неда таким красным. Красным — по всем правильным причинам.

Питер думает, слушая, как Нед снова и снова извиняется и осознает все, как будто это произошло только что, а Шури кидает ему взгляд, как будто ожидает, что он снова вернется. И он понимает, что эта поездка, возможно, стоит того.

Нет.

Черт, это не так.

* * *

Была уже глубокая ночь, но звук металла о металл, проклятие и топот шагов эхом разносились по комнате.

Питер, тот самый мелкий негодяй, не мог сдержать смех, наблюдая за Тони, который с досадой ударил себя по руке после того, как самоуверенно заявил, что ему нужно «учиться у мастера».

Он хихикал, сидя на своем стуле, когда вдруг его интуиция подсказывает ему, что нужно немедленно уйти. Но Тони уже был рядом, закрыв его лицо руками, испачканными моторным маслом и покрытыми мозолями.

* * *

— Это место когда-то принадлежало одному из величайших изобретателей здесь, в СИ, — объясняет Харли.

Это его комната.

Здесь когда-то творились чудеса с механизмами, здесь велись долгие беседы.

И здесь, на стенах, находятся фрески.

Некоторые из них очевидны, другие скрыты от глаз.

Но Питер видит их все.

И многое другое.

Здесь обитают призраки. Призрак прошлого, который был намного лучше нынешнего. Питер чувствует непреодолимое желание убежать.

* * *

Один из их спонтанных ужинов, когда оба случайно оказались голодными, как будто их животики синхронизировались и начали урчать в унисон.

Тони съел свою первую порцию, а Питер только начинал третью, когда это случилось.

Он был отвлечен, растерян и голоден, так что, когда Тони подошел к нему, взъерошил его волосы и сказал:

— Ну, наслаждайся ужином, карапуз, — единственное, что он почувствовал, это теплую привязанность, которая разлилась в груди от этого жеста.

Так что никто не мог бы его винить, когда следующее, что он сказал, было:

— Я тебя тоже люблю.

Прошло полсекунды, прежде чем глаза Питера расширились, и ещё полсекунды, прежде чем он начал давиться креветкой.

Ночь закончилась тем, что Тони сделал ему прием Геймлиха, красный Питер и смеющийся Тони, несколько минут трезвого осознания, а потом искреннее:

— Я тебя тоже люблю, карапуз.

* * *

Воспоминания — это шрамы, оставшиеся на его разуме. И Питер не может забыть все, что происходило в этой башне, несмотря на попытки подавить эти воспоминания.

(Здесь нет осуждения. Есть только чувства. Их слишком много, и Питер остается как бы онемевшим, пока не научится отпускать их.)

(Он не может.

Но он пытается.

Именно поэтому он здесь.)

Они проходят мимо множества лабораторий, и проводят час в комнате, где демонстрируются лучшие технологии Старка. СтаркФон, Суперкомпьютер и даже кое-что, чего Питер не застал, тогда это только становилось теорией. Наверное, это было в те пять лет.

Его друзья смотрят на все с широко раскрытыми глазами и не скрываемым восхищением.

Мишель спрашивает у ученого о системе очистки воды, которую они разработали для помощи третьим мировым странам, а Нед не может выбрать между тем, чтобы попытаться взломать браслет на суперкомпьютере или исследовать лабораторию.

Питер думает о том, сколько Нед мог упустить, только потому, что не захотел идти без него.

Питер ненавидит себя за свою эгоистичность.

Харли снова зовет всех в холл и начинает что-то объяснять, что Питер не может понять, потому что тот ведет их по закрытому мосту. И вот Питер видит идеальный вид на другую сторону холма, на бывший комплекс Мстителей и на поле…

И все обрушивается на него с такой силой, как никогда раньше.

Воспоминание вонзается в его сознание без всякого предупреждения.

* * *

Стив двигался к ним медленно, решительно, но с неуверенностью. Его присутствие привлекло внимание Пеппер, которая только что попрощалась с Тони самым смелым способом: поцелуем, улыбкой и обещанием, что все будет в порядке.

(Хотя они могли и не быть в порядке, не так уж и скоро.)

Стив долго смотрел на Тони, перед его глазами мелькали воспоминания, слова, моменты, и он тихо прошептал:

— Я ошибался, Тони.

Потому что он действительно был неправ. И Тони доказал, что он намного больше, чем все когда-либо могли себе представить. За исключением нескольких самых близких людей.

Он положил руку на плечо Пеппер, поддерживая её так, как Тони должен был поддерживать, а не он. И старался держаться крепко. Для них.

Это было наименьшее, что он мог сделать.

Через несколько минут Стив осторожно опустил руки Пеппер. Их взгляды встретились, полные вопросов и боли, с глазами, полными слёз, и с сердцем, которое билось едва-едва, но неустанно, и она сразу поняла.

Стив думал о Пеппер, о том, как среди всех них она была самой верной опорой в жизни Тони, и в глубине души поблагодарил её. Она была с ним в те моменты, когда Стива не было рядом.

И, возможно, она чувствовала, что сейчас разваливается, но он знал, что если кто-то и способен собрать осколки её сердца, это только она.

Пеппер была сильной.

Родни тоже был рядом. Один из лучших людей, которых он знал, только что потерявший брата. Стив знал, что они не заслужили этого — никто, особенно не…

Он услышал, как Питер рухнул на землю, крича, чтобы что-то изменилось, чтобы кто-то вернул его, но его крики не достигли никого, и он рыдал, извиваясь в агонии…

(Он ещё ребёнок, и ему не должно было быть места на войне, не говоря уже о том, чтобы видеть, как умирает его отец)

(…в третий раз…)

Хотя Питер был силён сам по себе, Стив знал, что он уже пережил слишком много.

Потерял слишком много.

И Стив — он знал, каково это, когда думал, что потерял Баки.

Это было как жить, но не по-настоящему. Как бремя. Потом как клятва. Но это бремя не отпускало, и казалось, что он должен был умереть там, с ним. Поэтому он отдавал себя битвам, становился более безрассудным, не обращал внимания на себя, наслаждаясь кровью, синяками и болью — потому что если Баки умер, то он тоже заслуживал смерти, но медленно, с болью. Один, может быть. Даже если это его пугало. Потому что так он и ушёл.

И Стив — он боялся, что то же самое произойдёт с Питером.

Потому что, глядя на Питера и слушая его крики, он слышал его мольбы и отчаянный голос в своей голове, который кричал, прося, чтобы они «ВЗЯЛИ МЕНЯ ВМЕСТО…»

Он был там, и он так хотел, чтобы Питеру не пришлось быть.

Но теперь они здесь, на этом поле битвы, среди дыма, крови и боли.

Это был мир, который Тони оставил позади.

Израненный, тёмный и уродливый, но с надеждой, восходящей на горизонте, с ярким солнцем, пронизывающим туман.

И хотя он не мог сделать ничего большего, чем ему хотелось бы, это было самое меньшее, что он мог сделать.

И когда Стив поднимал Тони на руки, поддерживая его за колени и за спину, он держал его с такой нежностью, которой Тони следовало бы испытывать гораздо больше при жизни.

Он ободрал колени о торчащие из пола металлические штыри, но боль в груди и боль в голосе плачущего ребёнка были сильнее, чем боль от ударов титана.

Вот где оказался Капитан Америка. Окружённый союзниками, после победы в войне, но ощущая, что потеряли нечто гораздо более важное.

Тем не менее.

Он стоял.

И когда он стоял, он стоял для всех.

Он стоял, даже несмотря на то, что всё, чего он хотел, это опуститься на колени в стыде, молить и извиняться (потому что это не должен был быть Тони, не Питер, не кто-либо, кроме него).

Он стоял не для себя, а для тех, кто больше всего в этом нуждался.

Он стоял там, когда это должен был делать Тони, потому что у него была дочь и сын — у него была семья, которая нуждалась в нём, а Стив мог только мечтать о своих собственных детях.

И он должен был умереть за мир, потому что в тот момент он был нужен больше всего.

Прямо сейчас, Морган, Питер и Небула были теми, кто больше всего нуждался в Тони.

Но его уже не было.

Это было то, с чем он ничего не мог сделать. То, что не решить жертвой. То, что можно было пережить только живя, несмотря на отчаянное нежелание.

Так что, Капитан Америка, Стив Роджерс, верный друг Железного Человека — Тони Старка — шёл шаг за шагом, шаг за шагом. И в каждом шаге ощущалась болезненная реальность, пронизывающая его кости, проникающая в плоть, оцепеняющая его разум, что Тони действительно ушёл. И его извинения больше никогда не будут услышаны, и плач ребёнка никогда не утихнет, по крайней мере, не надолго. Он знал это.

Он держал Тони на руках — безжизненное тело, закрытые глаза и арк-реактор, поглощённый тьмой.

С каждым тяжёлым шагом их союзники сходились позади них, Пеппер горевала рядом.

А Питер…

Ну.

Он был на руках у Брюса Бэннера.

Слишком расстроен, чтобы кто-либо позволил ему идти своим ходом.

Пока что они могли помочь нести тяжесть его тела. Пока что они могли хотя бы позволить ему плакать и чувствовать без ответственности, не думая ни о чём, кроме…

Стив вел марш воинов, головы опущены, все в трауре, и он тихо и бесконечно плакал.

* * *

Марш был медленным и тягучим.

Он напоминал эхо пустоты и армию скорбящих душ.

Когда они плакали, они не только оплакивали Тони и Наташу.

Они плакали о мальчике, которого держал в руках Бэннер, задыхающемся, извивающемся, борющемся за каждый вдох и испытывающем боль.

(ломающийся, страдающий, умирающий)

Они плакали о людях, которые, как и он, почувствовали бы эту боль.

Они плакали обо всех, кого оставили позади.

* * *

Когда первые репортеры добрались до места трагедии, они задали вопросы, затем увидели Тони, осознали случившееся и расплакались.

Позже весь мир узнает об этом, и они тоже заплачут.

Но Стиву этого было недостаточно. Потому что этого было бы достаточно, если бы их слёзы каким-то образом вернули Тони. Но это было невозможно. И поэтому они смирились с тем, что потеряли героя.

А Морган и Питер, (и Небула, и все, кого Тони Старк любил своим огромным сердцем) потеряли отца.

* * *

Питер научился сдерживать свои слезы, когда они приходят без предупреждения.

Это всегда происходит в самые неожиданные моменты.

Иногда он сидит на занятиях, и кто-то произносит фразу, которую Тони часто повторял, и Питер едва сдерживает слезы.

Иногда, идя по улице, он встречает граффити с лицом Тони — ярким и живым — и это рвет его сердце.

Чаще всего же он закрывает глаза, и Тони оказывается рядом, в темноте, гладит его по голове и смеется, называет «карапузом» с тем нежным тоном, который так любил использовать, и Питер молится, чтобы никто этого не видел. Ему нужно пару секунд, чтобы собраться и вытереть слезы.

Теперь он справляется, вспоминая медленный марш обратно на лучшую сторону поля битвы. Он не помнит, как шел.

Когда он оглядывается, оказывается, что он один в коридоре, где арки и мосты соединяют два здания.

Нед мчится с другого конца, глаза полны тревоги, и Питер инстинктивно бежит навстречу, чтобы защитить его…

— НЕТ ПИТЕР, НЕ ЗАХОДИ СЮДА! НЕ…

Это было огромной ошибкой.

Потому что, когда он повернул за угол, он увидел большую вывеску «МУЗЕЙ МСТИТЕЛЕЙ» над дверью, студенты стояли за стеклянными стенами, слушая женщину, что-то рассказывающую.

И вот она.

Наташа.

Улыбается ему так, как только она умеет, своими глазами.

— Что…

Издалека он слышит, как женщина продолжает:

— …Мстители были собраны Ником Фьюри во время битвы за Нью-Йорк в 2012 году. Вместе они сражались в нескольких битвах, как на Земле, так и в космосе. Во время миссии по возвращению Камней, команда потеряла Наташу Романову, пожертвовавшей собой ради Камня Души…

— Привет, малыш.

Это было что-то, что могла бы сказать только Наташа, в их маленьком самообъявленном клубе пауков (познав о существовании Человека-муравья, он предложил назвать его Клубом Жуков, но Наташа только разочарованно взглянула на него.)

Питер не знал, что делать.

Потому что в его снах она никогда не была такой детализированной, никогда не была такой яркой.

Ее голос, когда он переходил в насмешливый тон, никогда не звучал так правдоподобно, а складки на ее одежде — никогда не были такими ощутимыми.

Она никогда не была такой реальной.

Он слышит Неда и Эм-Джей рядом, они зовут его, но он игнорирует их и идет вперед.

Он пытается понять, как это возможно, неужели это… он сходит с ума?

Это первый реальный сигнал того, что он, на самом деле, разваливается?

Но терапия слишком дорогая, а Мэй не может… не должна тратить на него больше, чем нужно…

Он не успевает задуматься, потому что вот Стив, идет навстречу ему.

Все остальные фигуры становятся размытыми, а он сосредотачивается на успокаивающем голосе женщины, чтобы не потерять себя:

— …Стив Роджерс был тем, кто вернул все Камни Бесконечности в их временной линии. Он вернулся стариком после миссии, передав щит своему близкому другу и товарищу, Сэму Уилсону. Он скончался несколько месяцев спустя, окруженный друзьями и семьей…

— Если тебе нужно поговорить, ты всегда можешь обратиться ко мне. Я буду с тобой до конца.

Как ты можешь? Ты уже мертв.

Питер мотает головой.

И он вспоминает те секретные улыбки Стива, которые он дарил ему после удачного киносеанса, когда Тони не был таким зажатым, как в начале. Это было как если бы Стив благодарил его за все. Ведь это был тот день, когда они отпраздновали его день рождения.

(Питер не может забыть, что именно на похоронах Тони все они в последний раз собрались вместе.)

(Наташи не было.)

Он продолжает идти, потому что все ему говорят.

Иди вперед.

Шагай.

Все пройдет.

Но эта галлюцинация, этот образ Наташи и Стива, встречающих его в Музее, не исчезали, и с каждым шагом они становились все яснее и более реальными.

Но.

Он шел не туда.

И он должен был понять.

Он должен был понять.

Что нечто подобное должно было произойти. Потому что он — Питер Паркер, Питер, Пит — и чем больше он искал счастья, тем больше его отнимали.

Они позволяли ему на несколько сладких моментов (несколько волшебных лет) ощутить его, а затем, когда он думал, что наконец-то все у него в руках, что он достиг этого, они вырывали его из его рук. И когда он отчаянно пытался удержать, с соплями и слезами, застилающими его взгляд, они отрезали его руки, пнули в грудь и подняли его счастье перед ним.

Теперь, единственное, что он хотел удержать — его разум, избавившись от части себя, также медленно ускользает.

Они заставляют его думать, что он все еще здесь, но это всего лишь издевательство, они машут перед ним, пока он умоляет вернуть, не услышав.

И они улыбаются — эти ужасные монстры в его разуме, которые берут и забирают, снова и снова, все, прежде чем исчезнут.

Оставив его сломленным, окончательно и безвозвратно одиноким.

Потому что именно так он чувствует себя сейчас.

Это то, что происходит с ним прямо сейчас.

И он должен был понять.

Должен был послушать предупреждения Неда или замечания Харли раньше.

Теперь остается лишь сожаление и…

И…

Он.

Повернувшись спиной к свету, он видит, что его костюм стал светлее, чем был. (Он слышит, как все ахают, шепчутся, и кто-то невольно толкает другого. Чье-то сердце начинает биться быстрее, чем должно…

Он осознает, что это его собственное сердце. Он не может это остановить. Он не чувствует, как дышит.

На самом деле.

Он не ощущает ничего.)

Он начинает говорить, еще не повернувшись, и Питер узнает этот голос, как руку, как ощущение его объятий, или как он говорит «карапуз».

Потому что он всегда был рядом с ним.

Но не сейчас.

Подождите, нет.

Он здесь.

Он здесь сейчас.

(Питер не может понять — не может разобраться… Он так запутан, так потерян, так напуган, и всё словно настроено против него, чтобы он потерял себя тоже.

Он не понимает, чего боится.

Может быть, того, что он сходит с ума, или того, что ему уже все равно.)

Наташа стоит позади него, а Стив — всего в нескольких шагах.

Нед отмахивается от Эм-Джей, которая пытается удержать его. Если бы он хотел, он мог бы просто оттолкнуть её.

Но он не делает этого.

(Нед проклинает себя за то, что не понял этого раньше. Он чувствует себя худшим другом.)

(Мишель видит этот взгляд на его лице, будто он потерпел неудачу, и она крепче сжимает его руку и хмурится: «О чём бы ты ни думал, Нед, не надо. ты не стал меньше другом из-за того, что с ним случилось. Это не твоя вина и не его вина».)

(Студенты сторонятся Наташи и Стива, потому что у Питера такое выражение, которое они когда-то видели на своих лицах после войны. И они чувствуют, что Питер потерял что-то, что невозможно вернуть простым щелчком пальцев. Поэтому они молчат, уважая его.)

(Флэш думает, что если кто-то может понять его боль, то это именно он. Потому что Питер там, выглядит, как будто он увидел призрака, как если бы Флэш видел себя в зеркале перед дверью комнаты своего отца, когда он теряется в мыслях, пытаясь набраться смелости, чтобы войти и утешить свою рыдающую маму.)

Потому что Питер тянет руку, почти бессознательно, и каждый его шаг ощущается как тяжелая ноша, а его лицо наполнено отчаянной надеждой…

Потому что вот он, стоит прямо перед ним, еще чуть-чуть, и он сможет просто коснуться его…

Так близко — так близко…

Он прямо здесь.

Он улыбается.

Он жив.

И Питер, не думая больше, протягивает руки, чтобы обнять его и, возможно, закричать на него за то, что он скрывался так долго — как ты это сделал, мистер Старк? Как заставил Стива и Нат принять участие в этом?

Как ты выжил?

Он не может в это поверить, это…

Это…

Это голограмма.

* * *

Он исчезает как раз в тот момент, когда Питер выкрикивает его имя, задыхаясь от волнения и надежды.

Как только голограмма распадается, Питер ощущает, как он сам распадается вместе с ней.

Питер не чувствует ничего. За исключением того, как его глаза начинают гореть, всё остальное как бы отстранено в нечто другое.

Он не ощущает, что ломается.

Он просто знает, что это происходит.

Он не думает ни о чем, кроме мягкого «Ох», что вырывается из его губ, когда Тони растворяется в свете. Как его реактор в тот день.

Харли обнимает его и шепчет извинения. Питер не понимает, почему.

Вокруг царит тишина, когда он проходит мимо них.

Он слышит Наташу, которая произносит свои слова так, как только она умеет:

— Эй, малыш.

А Стив говорит, успокаивая его, улыбаясь чему-то:

— Если тебе будет тяжело, ты всегда можешь поговорить со мной. Я буду рядом до самого конца.

Это единственные звуки в музее, полном студентов.

Даже дыхания не слышно.

Потому что Питер, их милый, добрый одноклассник, который всегда был добр с ними, всегда помогал, всегда был рядом, когда они больше всего в нём нуждались, этот Питер сейчас идет такой дрожащей походкой, которая не имеет отношения к холоду или к взрослому мужчине, который поддерживает его, и ко всем слезам, легко катящимся по его подбородку. Его лицо расслаблено, выражение застывшее, с открытым ртом, как будто он видит нечто большее, чем они когда-либо могли бы надеяться увидеть.

Похоже, он даже не осознал, что плачет.

Но Эм-Джей замечает это, и её слёзы солёны, потому что она чувствует лишь горечь и пустоту.

Нед изо всех сил пытается не расплакаться, сдерживает молчаливые слёзы, потому что ненавидит плакать — особенно когда его тело кричит.

Потому что он не может ничего сделать — и это Харли держит его за плечи, («Прости, Питер, я думал, ты справишься — прости — я не должен был…»), и ведет его прочь от того, что они называют Музеем — физическим воплощением всего, с чем Нед знал, что Питер боролся — воспоминания о лучших днях…

И толпа студентов, понимающих, что происходит, расступается, позволяя пройти их однокласснику.

Они расступаются перед Питером.

И они надеются, что что бы ни происходило с ним сейчас, он преодолеет это.

Потому что если кто-то в этом мире и заслуживает счастья, так это Питер.

---

Примечания:

П.А. Итак, Харли было 11 лет в "Железном человеке 3", потому что актер, исполнивший его роль, Тай, был именно такого возраста, когда снимали фильм. В "Войне бесконечности" ему уже 16, а спустя пять лет ему исполнилось 21!

И это получилось длиннее, чем я изначально планировала, прошу прощения за это.

---

1) Oh shoot! — Черт! (порт.)

Вернуться к тексту

— Всё в порядке, Питер. Всё хорошо. Тебе не нужно это скрывать… мы одни. Пожалуйста, Питер. Просто… выплесни всё.

Шмыг.

Сжатые кулаки.

Опущенная голова.

— …Прости. Я не хотел… Прости, что всё испортил, стал обузой для всех… для экскурсии. Я не собирался… Я могу уйти…

— Питер.

— Мне не стоило приезжать…

— Питер.

Вздох.

— Тебе можно чувствовать. И можно плакать. Не нужно притворяться, когда ты со мной… мы с тобой похожи. Просто… просто чувствуй. Ты имеешь на это право.

Звучит это не как совет, не как приказ — как обещание. И Питер долго не отвечает.

Харли воспринимает молчание как возможность подумать.

Он даже не смотрит — и так знает, что Питер всё ещё плачет. Тихо, сдержанно.

Они идут по полю, напротив того, где были остальные.

Солнце в зените, и теперь становится жарко. Но Харли чувствует только холодный укол вины — за то, что посмотрел на этого мальчишку и подумал, что знает, как помочь.

Именно он активировал голограммы. Он думал, что это поможет Питеру. Но он ошибся. Он был резким. Беспощадным. Несправедливым.

Когда Питер, наконец, говорит, голос его почти уносит ветер.

— …Что это было? — тихо спрашивает он. — Там, в музее?

Они уже подходят к озеру, к деревянному настилу у беседки.

Может, если посадить Питера у воды, получится вернуть ему хотя бы крошечку Тони. Поговорить… как раньше с Тони. По-настоящему.

Харли садится рядом с ним на скамью в тени.

Глаза Питера покраснели, но слёзы уже не рвутся наружу, только изредка скатываются по щекам. Дышит он ровно.

Он ждёт ответа. И не торопит.

Харли собирается с мыслями.

— Это была технология, над которой мы с Тони работали. Я нашёл управление, когда копался в его старых вещах… Я подумал, если это очки Тони — значит, они не просто очки. И… вышло вот что.

Он смотрит на воду. Следит за кругами, расходящимися от волн.

Питер рядом опускает плечи. Харли почти тянется, чтобы обнять его, но удерживает руку — возможно, сейчас Питеру нужно совсем другое. Нужно пространство.

— Я просто думал… может, это поможет…

Резкий вдох.

Взмах головы.

И он тут же понимает: зря сказал.

Питер смотрит на него — не зло, но с болью. Будто сдерживает злость изо всех сил. А может, просто не хочет причинять боль в ответ.

И всё же в этом взгляде — обида. Яростная и такая же уязвимая.

Харли никогда не хотел, чтобы их встреча вышла вот такой.

Хотя… он и не думал, что они вообще когда-нибудь встретятся. Тем более — после смерти Тони.

Питер говорит, голос его ровный, но в каждом слове — упрёк:

— Может быть, мне не нужна была твоя помощь. Я не понимаю, почему все думают, что могут просто… что это вот так — и всё… — он запинается, сжимает кулаки. — Это не так просто…

— Я и не говорю, что просто. И… прости. Правда. Очень… очень прости.

Они не смотрят друг на друга.

Каждый из них — переполнен эмоциями, которые приносит осознание: в каждом из них живёт часть Тони. Частичка, которую они, возможно, никогда раньше не видели. И, быть может, увидят только друг в друге.

Один — по праву злой, с тяжёлым дыханием и сведённой челюстью.

Другой — с опущенной головой, лишённый уверенности. Вместо неё — только страх. Страх подвести того, кто стал для него всем.

* * *

Они оба в трауре.

И неважно, что глаза Харли не покраснели, а руки не дрожат. Каждый переживает потерю по-своему. Для Харли — это работа, помощь другим, стремление заполнить зияющую пустоту, что Тони оставил после себя.

Амбициозно. Почти безнадёжно.

Но именно потому он и выбрал этот путь.

На это уйдёт время.

(А может, и не получится вовсе.)

Он с этим смирился.

Пусть время идёт. Пусть руки заняты делом. Главное — не дать боли поглотить себя целиком.

Харли смотрит на Питера — одинокая фигура в тени, словно заключённая в кокон из тьмы — и вспоминает Тони. Как они сидели здесь когда-то, почти так же.

Он тогда тоже сидел, сгорбившись, почти как Питер сейчас. Только что рассказал Тони про младшую сестру — как ненавидит себя за то, что не был рядом, когда она нуждалась в нём. А теперь… теперь её нет. И каждый раз, глядя на Морган, он видел её лицо.

— Прости, Тони… прости меня…

В обоих случаях — он просил прощения.

И, наверное, не зря. Ведь это он выжил. Не его сестра, у которой вся жизнь была впереди. Не Тони, который ещё так нужен был другим.

Один из этих других сидит рядом с ним.

Харли собирает остатки мужества.

И пытается ещё раз.

— Знаешь… мы с ним разговаривали на закате. Каждый вечер, — голос его тих, но твёрд. Питер не двигается, но Харли знает — он слушает. — Мы говорили обо всём. Особенно в последние годы… после того как он встретил тебя.

Птица пикирует к озеру и тут же взмывает обратно в небо, капли с крыльев сверкают в лучах солнца.

— Сначала мне приходилось вытягивать слова клещами, но как только он начинал… остановиться уже не мог, — в голосе Харли появляется мягкость, светлая грусть. — Он как-то рассказал мне про пса… питбуля, кажется, который всё время блевал. Сказал, что проснулся в холодном поту — и первое, что вспомнил, был именно этот пёс. И добавил: лучше просыпаться от кошмаров о толстой собаке, чем от… ну, да.

Мимо пролетает пчела, зависает у них над головами. Харли слегка отклоняется.

— А ещё он говорил… — голос становится тише, — что ты такой болтливый, что твой голос у него в голове остался. Будто ты — его совесть. Особенно когда он начинал грызть себя изнутри. Именно твой голос его останавливал.

Питер поворачивается к нему.

Харли встречает его взгляд — и улыбается. Неуверенно, мягко.

— Он говорил, что ты показал ему, что он может быть не только болью и разрушением. Что он способен… приносить в этот мир что-то хорошее.

Харли видит: Питер ловит каждое слово, будто надеется — среди них найдётся что-то, что заглушит хотя бы часть боли внутри. И он продолжает:

— Он верил, что может быть отцом… благодаря тебе. Именно ты дал ему надежду на Морган.

Брови Питера хмурятся — то ли от удивления, то ли от страха поверить. Харли не знает. Но в этот раз он кладёт руку ему на плечо — тихо, осторожно. Может, хоть это придаст немного тепла.

— Я не знал… я… рад, что… он…

Но Питер не успевает договорить.

Потому что что-то летит прямо на них — точнее, на Харли. Он почти падает в озеро, если бы Питер не поймал его в последний момент.

Оказывается, это вовсе не что-то.

Это человек. Точнее — ребёнок.

— ХААРЛИ!!! — раздаётся визг, полный безумного веселья.

Харли расхохотался, лицо его озаряется такой нежностью, что Питер сначала не решается посмотреть. Слишком боится увидеть что-то, чего не готов принять. Но в то же время — нестерпимо хочется знать.

А вот и она.

Морган Старк.

Дочь Тони.

И Питер чувствует, как в груди расправляется нечто огромное, всепоглощающее, будто он вот-вот откроет величайшее из всех чудес. Существо, в котором — без остатка — живёт Тони Старк. Так, как не жила ни одна его машина, ни одно изобретение.

Это — его главное творение.

Наследие.

Питер не тянется к ней, хотя внутри всё сжимается от желания — прикоснуться, убедиться, что там, где-то под каштановыми волосами и блестящими глазами, правда есть он. Тони.

Но вместо этого он борется с собой. Старается не испугаться её. Хотя её крошечные руки — словно держат его сердце. Ту его часть, которая отчаянно боится быть отвергнутой… и жаждет быть принятой.

Потому что, несмотря на всю иррациональность, Питер чувствует: Морган — это Тони. Или… вторая версия Тони.

И он знает, что это жестоко — смотреть на кого-то и видеть кого-то другого. Возлагать груз чужого имени на чьи-то хрупкие плечи. Но ведь она… так похожа.

Он поклянётся себе быть осторожным. Не давать ей ощущение, что от неё чего-то ждут. Что ей нужно быть Тони. Он не хочет, чтобы она росла, гоняясь за тенями. Или, хуже, — росла, злясь на отца, которого никогда толком не знала.

Но прежде чем он успевает отступить — её глаза находят его. Брови хмурятся. Голова наклоняется вбок — так, как это делал Тони, — и лицо загорается узнаваньем:

— Я тебя знаю! — восклицает она с восторгом. — Ты Пити! Маленький Паучок!

И Питер…

Ну.

Он совершенно не знает, что делать.

Но времени на обдумывание нет, потому что Морган — мчится прямо к нему. Без страха, с детской безоглядной верой. Он едва успевает её поймать, и где-то сбоку он чувствует взгляд Харли.

Питер сначала даже не говорит — боится, что ещё одно слово, ещё одно движение разрушит эту хрупкую, невозможную сцену. Он обнимает её, будто она — хрустальная.

(Хотя он-то знает. Это Тони растил её. А значит, она — не стекло. Она — цветок с шипами, воительница с сердцем нараспашку. Да и мама у неё — Пеппер.)

Всё бесполезно — она говорит быстрее, чем он успевает думать, скача у него на коленях:

— Ты наконец-то здесь! Аможешьзапульнутьменянавоттотдуб? Я так долго хотела с тобой поговорить! Мамочка сказала, что ты отдыхал. Папа всегда звал тебя малышом, но ты большой! Ты БОЛЬШОЙ Паукан теперь! Ооо! Ты больше не… гиберни… гибери…?

— Гибернируешь, — подсказывает Харли.

— Да! Не гибернируешь? Ты придёшь к нам домой? Харли будет! — она тычет пальцем в сторону Харли, глаза при этом прикованы к Питеру. Почти тыкает Харли в глаз, и тот отшатывается, спасаясь от её бурной жестикуляции. — Мы будем есть фруктовый лёд и бургеры, потому что пятница! А в пятницу можно, если я была хорошей!

А потом — она обнимает его.

По-настоящему. Головой к груди, руками вокруг талии. Вдыхает запах его футболки, выдыхает, будто в полной безопасности:

— Папа говорил, что у тебя самые лучшие обнимашки. И что ты суперсильный, так что мои тебя не сломают.

Она поднимает взгляд.

Теперь её голос — слабо подрагивает от страха:

— Ты не ушибся? Всё хорошо? Мои обнимашки были не слишком крепкими? Почему ты молчишь? …Паучок?

* * *

Питер смеётся.

Харли присоединяется, их смех проносится по лесу, под утренним светом, как лёгкий ветер.

Морган дуется, губки трубочкой:

— Мама говорит, нехорошо смеяться над людьми.

— Мы… — Питер начинает, пытаясь отдышаться, — Мы не смеёмся над тобой, Мо—Морган. — Имя неловко слетает с языка, и он злится, что звучит так неуверенно, когда должен быть утешающим. Поэтому собирается с духом и говорит ровно: — Просто ты именно такая, какой я тебя представлял. Только лучше.

Он видит, как её глаза загораются. Эта искра — такая знакомая. В ней всё.

Морган гордо выпячивает грудь:

— Папа всегда говорил, что я «превосхожу ожидания». А мама…

— МОРГАН!

Её глаза распахиваются в испуге. Она замирает.

К ним торопится пожилая полноватая женщина, лицо красное от усилия:

— Ты ещё не доела! И на этот раз я не приму улыбку как ответ! Слезай с этого бедного юноши, немедленно! Или мама разрешит мне конфисковать все твое мороженное и чизбургеры!

И Морган уже бежит к ней, с надутыми щёчками, но, обернувшись, одаривает Питера фирменной улыбкой Старков:

— Я всё доем ради тебя, большой Паукан! Жду тебя в палатке! Садись в розовый стул, синий — мой!

Харли и Питер наблюдают, как она уходит. Упрямая, но не глупая — она уже расставила приоритеты.

А именно: лёд, чизбургеры, Харли и (надеюсь!) Питер.

Пока Морган с няней исчезают в башне, Питер закрывает глаза и ловит солнце лицом. Его греет свет. И внутри — тоже тепло.

— Она стала настоящим ураганом за этот год, — говорит Харли в тишине.

Питер позволяет слезам высохнуть.

Он рад, что Морган счастлива.

— Морган, — тихо говорит он. Харли сразу напрягается, внимательно слушает. — Я видел её раньше. На… на похоронах. А вот тебя… — он смотрит прямо на Харли, взгляд острый, — я не видел вообще.

Харли мог бы воспринять это как упрёк. Может, оно и есть. Но он слышит в этом что-то большее.

Поиск? Желание понять?

— Я был в самом конце. Как только… сказал «прощай», я ушёл от озера.

Питер всё ещё смотрит. Он ждёт.

И Харли начинает говорить. Возможно, чтобы они были на равных.

— Я… ушёл из дома. Даже не собрал вещи. Просто… не мог больше там быть после Тони. Не хотел, чтобы Пеппер смотрела на меня и видела очередного сироту, которого Тони подобрал. Не хотел быть для неё обузой.

Он чешет затылок, откидывается назад, ловит солнце лицом.

Запах озера под тёплым солнцем, лёгкий ветер — всё идеально. Баланс природы. Они — в её центре.

— Но Пеппер нашла меня. Я никогда не видел её такой злой и счастливой одновременно. Она нашла меня в той старой будке, где раньше было хранилище, обняла крепко и сказала, чтобы я больше никогда не исчезал.

Он склоняется вперёд, лицо скрыто под падающей чёлкой. На мгновение он снова мальчишка, не глава технологий, не правая рука Пеппер Старк.

— Думаю, я нашёл в ней мать. Потому что моя… исчезла во время тех пяти лет. А настоящую семью я нашёл у них. И был это Тони, кто показал мне путь.

Молчание. Ожидание.

Питер ищет слова.

Он думает о Морган — как она будет расти, окружённая чужими словами благодарности за то, чего не совершала. Но что, как чувствует Питер, она сделала.

Ему не нужно воображать. Он знает.

Он сам жил так.

Когда тебе благодарны, когда смотрят с уважением только потому, что знали твоего отца — внутри появляется горечь. Глубокая, тихая.

Питер научился скрывать это. И почти забыл. До Тони.

С Тони всё было иначе. С ним слова «карапуз» стали выражением любви, а имя «Тони» — самым тёплым словом.

Он думает о Морган. О том, что ей не суждено это испытать.

— Он… он правда ушёл, да? — голос хриплый. Словно только сейчас осознал. Глаза жгут, внутри всё болит.

Харли не знает, что сказать. Но он знает, что нужно сказать.

Он улыбается искренне:

— Он не ушёл. Не совсем. Не в том смысле, который важен.

Питер смотрит, потом кивает, натягивает улыбку в ответ.

— Наверное, — и, сжавшись, — Зато у них остался ты.

— Ну, да. Это мой способ отплатить им. А теперь, — он мягко бьёт Питера в плечо, — я смогу делать это с тобой. Вместе.

— Я… — Питер отводит глаза, — не знаю.

— Я подожду. Не буду давить. Просто… будь рядом.

Питер склоняется, смотрит на деревянный пол, подбирая слова:

— На самом деле, думаю, им будет безопаснее без меня.

— Да ну! Если Человек-Паук будет рядом, помогать Пеппер… Морган будет в полной безопасности.

— Даже не удивлён, что ты знаешь, — Питер вздыхает.

— У меня свои методы. — Харли подмигивает. — Подумай об этом.

— Но ты не прав, — тихо.

— Что?

— Я не Человек-Паук. — скептический взгляд. — Больше нет. — Питер пожимает плечами. — Я бросил. Видимо, герой из меня не вышел. Но как Питер Паркер — я могу помогать. Не всем нужно быть супергероем, чтобы быть героем.

Как же он хочет, чтобы Тони это знал.

— Но ты не можешь…

— Могу. Именно поэтому я здесь.

Харли замирает.

— Ты пришёл… проститься?

— …да.

— Тогда постарайся, чтобы Пеппер не узнала. А то она и к тебе в комнату ворвётся.

— Только не говори ей!

— Не скажу.

Улыбка.

— …по крайней мере, не нарочно.

Питер шутливо толкает его.

И они сидят. Под ветром. Под тенью деревьев.

— Пожалуйста… не пытайся меня остановить, — вырывается у Питера. — Я правда пытался… но не могу. Я больше не хочу никого терять. Паук — последний. Я хочу, чтобы всё закончилось на моих условиях.

И Харли вздыхает. Долго.

— Ладно, — кивает. — Большой Паукан.

Питер закатывает глаза. Только пятилетке позволительно так его называть. Харли смеётся.

Они проводят остаток утра, вспоминая Тони. Но на этот раз без тяжести, без тени. Только свет, озеро, детские истории, подгузники и бессонные ночи.

И до тех пор, пока дышат, пока существует этот мир…

Тони никогда не исчезнет.

Не по-настоящему.

* * *

Когда зазвонил телефон Харли, и интерн, заменяющий его, сообщил, что экскурсия завершена и школьники обедают в столовой, Питер воспринял это как сигнал — пора идти.

Харли встал следом, и они вдвоём направились к невзрачному коричневому зданию.

Стоило Питеру войти в просторный зал, как наступила почти абсолютная тишина. Воздух, казалось, застыл в ожидании, прежде чем всё вокруг вернулось к прежнему ритму — гул голосов, шум столовых подносов, оживлённые обсуждения.

Питер пробирался мимо длинных столов и любопытных взглядов, тогда как Харли свернул в другую сторону. Его цель — ЭмДжей, Нед и остальные из команды по академическим декадлонам.

— Чувак! — Нед вскакивает, возбуждённо размахивая рукой. — Помнишь мою дилемму с браслетом и суперкомпьютером? Так вот — никакой дилеммы не было! Мы попали в лабораторию уровня «супер», я всё взломал, и теперь…

Он с гордостью показывает браслет. Щелчок — и над ним вспыхивает голограмма с YouTube. Лёгкое касание — и видео ставится на паузу, точно как в той крутой лаборатории у Шури. Только в миниатюре.

Члены команды закатывают глаза, но видно — все заворожены технологией. Питер догадывается, что Нед не замолкает об этом с самого утра.

— Я ещё столько всего нашёл в этом браслете. Клянусь, если застряну на необитаемом острове и смогу взять только одну вещь…

— …возьму этот браслет вместо телефона, — хором подхватывают все за столом.

— Эй! — возмущается Нед, будто в первый раз.

— Ты говорил об этом не переставая, — хмыкает Абе. — Но даже это не так важно, как-то, что ты выругался при принцессе и всё равно получил подарок!

— Ты думаешь, она в тебе заинтересовалась? — добавляет Чарльз, подмигивая.

— Ребята, у меня есть Бетти! — Нед защищается, приложив руку к сердцу. — И если выбирать между ними — я всё равно выберу Бетти!

— Брат, мы потеряли товарища. В бой с романтикой вступил, но нас с собой не взял, — трагическим голосом заключает Чарльз.

Салли кидает в него смятый салфеточный комок, который с глухим шлепком попадает прямо Абе в рот. Смех сотрясает стол.

ЭмДжей, глядя прямо на Питера, молча подвигает к нему яблоко.

— Ешь, — говорит она.

Если бы она всегда смотрела на него так, он, наверное, ел бы вовремя и спал по расписанию. И, возможно, жил бы дольше.

Питер откусывает яблоко. Сок стекает по подбородку.

ЭмДжей переводит взгляд на остальных:

— Я знаю, у многих из вас — другие кружки, — она бросает взгляд на заёрзавшего Неда, — но мне всё равно нужна ваша помощь сегодня во время подготовки. Мы будем вести стенд-викторину. Факты о Тони Старке. Я уже отправила вам документы, так что надеюсь, вы хотя бы их скачали.

Коллективно все вздрагивают. Видно: никто не читал.

— Нед, Питер, вам придётся немного отвлечься от робототехники и дежурить на стенде. Все будут меняться. На стуле. Над водой.

Питер моргает. Над водой?

— А, я не сказала? — ЭмДжей кивает, будто между делом. — Директор Морита одобрил тот стенд, про который я шутила. Про водяную ловушку. Если кто-то неправильно ответит на вопрос, вас уронят в бак. Прямо как в парках развлечений.

Стон учеников разносится по залу, как землетрясение. А ЭмДжей улыбается. Улыбка — хищная, почти лукавая. Могла бы поспорить даже с ухмылкой Локи.

Локи — бог обмана. ЭмДжей — богиня стресса, мучений и…

— Чарльз, молчи, а то поставлю тебя на двухчасовую вахту, — спокойно говорит она, не поднимая глаз.

* * *

Из центра зала раздаётся голос Харли:

— Бесплатное мороженое для всех!

Реакция мгновенна — возгласы радости, аплодисменты, кто-то чуть не опрокидывает поднос в спешке, чтобы занять очередь первым.

Питер улыбается.

Это… нормально. Это — хорошо.

Не шумная победа и не спасение мира, не блеск технологий и не груз воспоминаний. Просто момент покоя. Лёгкий, человеческий.

Мороженое. Смех друзей.

Солнце за окнами.

Он чувствует, как внутри что-то разжимается — как будто можно сделать вдох до конца.

И этого — на этот миг — достаточно.

* * *

Два отведённых под сон этажа к вечеру уже и не напоминают жилое пространство — теперь это настоящая ярмарочная арена. Ученики и учителя суетятся, таскают, прикручивают, проверяют — каждый занят либо своей палаткой, либо помогает с общей организацией завтрашнего события.

ЭмДжей, отработав своё как координатор, теперь возглавляет сборку их собственного стенда — того самого злополучного Water Dunker’а.

Нэд, сияя, как будто лично изобрёл всю конструкцию, с энтузиазмом настраивает механизм. Эйб, Чарльз и Салли возятся со стендом, споря о надписях и эстетике. Синди пытается поднять слишком широкую вывеску, которая постоянно падает у неё с рук.

Питер молча двигает коробки с материалами — то туда, то обратно, не жалуясь, просто помогая.

Он проходит мимо Шури, которая с сияющей улыбкой машет ему рукой прежде, чем унестись в противоположную сторону, бормоча что-то про «несносного стажёра».

А вот и Флэш. На удивление… спокойный.

— Слушай, я знаю, я облажался, — говорит он ЭмДжей, явно стараясь не сорваться. — Но я всё ещё в АкаДек. Дай мне хоть какую-то задачу.

Питер слышит это, не вмешивается. Просто проходит мимо с очередным стеклянным щитом, чувствуя, как взгляд Флэша прилипает к нему, и — как волна — накатывает неловкость, смешанная с чем-то вроде зависти или обиды. Сердце у того, похоже, бьётся в беспорядке.

— Ладно, забудь, — резко бросает Флэш, уже разворачиваясь, когда ЭмДжей ловко хватает его за воротник.

— К Синди. Помоги ей. Будь… вежливым, — говорит она и смотрит прямо, не просто оценивая, а как будто проверяя, готов ли он меняться. И, кажется, впервые — верит, что может.

— Я буду, — почти шепчет он, но достаточно уверенно.

Питер, стоящий чуть поодаль, прячется за большой картонной коробкой, потому что чувствует, как невольно расплывается в улыбке. Он смотрит на Флэша, который идёт к Синди, чуть сгорбившись, но с явным намерением помочь — искренне, без позёрства.

Он не идеален. Но старается. А это, по правде сказать, уже многое значит.

И этого — пока что — достаточно.

Это… хорошо.

* * *

Два отведённых этажа разделили на секции. Первый — для самой ярмарки науки. Или, как они её назвали, «СтаркНаука». Питер представляет себе уменьшенную копию Старк Экспо: искрящееся пространство, где наука становится магией, а подростки — изобретателями будущего. Блестяще, дерзко и… немного наивно. В хорошем смысле.

Верхний этаж, бывшая девчачья спальня, теперь отдан под зону памяти. Зону Трибута. И от этой мысли у Питера во рту возникает знакомый металлический привкус — будто бы неуместно, будто в этом всём, полном жизни и энергии, не должно быть места утрате.

Хотя…

Если Пеппер разрешила, если она — та, кто сказал «да», — значит, другого ответа и быть не могло. Она знала, как никто.

Питер старается не думать об этом слишком много. Просто остаться в настоящем. В этом вечере, полном движения, голосов и смыслов.

Он наблюдает, как Бетти бегает от стенда к стенду, указывая другим журналистам, что куда — и видит в ней лидера. Настоящего. Горящего идеей, и не стесняющегося этой страсти.

Он видит, как Эйб обнимает младшеклассницу, слёзы которой утихают под его лёгкой болтовнёй, пока она не хихикает снова. И в этом — человек, выбравший счастье не как убежище, а как оружие. Потому что знает: и он, и все вокруг заслуживают немного света.

Он видит Синди, качающую головой в ответ на очередную технологическую выходку Нэда. А тот — жестикулирует, возбуждённо рассказывает что-то про механизмы и чудеса техники. И в Нэде — преданный друг. Верящий в лучшее. Ожидающий хорошего даже в мире, где хорошие дни Питеру кажутся чем-то невозможным, пока он остаётся… ну, им.

Он видит ЭмДжей, говорящую с Флэшем. Без колкостей. Без привычной жесткости. Прямо. Просто. По-доброму. И видит, как тот ёрзает, не привыкший к подобной честности. Лишённый своей привычной бравады — той самой, за которой он так часто прятался.

Питер разворачивается — и вдыхает.

В воздухе пахнет пластиком, металлом и… чем-то ещё. Тем, что Салли назвала запахом прогресса. Но, может быть, это что-то большее.

Будущее?

Новая глава?

Завтрашний день?

Он не уверен, но впервые за долгое время — хочет узнать.

Надежда?

Питер резко мотает головой, будто стряхивая с себя опасную мысль. Нет. Он не может позволить себе такую роскошь. Не так легко. Не сейчас.

Потому что стоит только поддаться — и он станет мягче. Уязвимее. Очевиднее. Простой марионеткой в жестоких руках судьбы, которая любит дергать за ниточки в самый неподходящий момент.

— Эй! — выкрикивает ЭмДжей, и её голос вырывает его из мыслей. Он оборачивается.

— Можешь отнести это в Трибьют-комнату? Прямо сейчас?

Она указывает на большую коробку с надписью: Хрупкое. Вернуть, если пломба нарушена. Питер кивает и бросается к ней.

Он осторожно поднимает коробку, делая вид, что она тяжелее, чем есть на самом деле. Наверное, чтобы никто не заметил, как легко ему это даётся. Или, может быть, просто чтобы почувствовать вес чего-то другого, не того, что всё время давит изнутри.

Флэш кажется готовым помочь. Он делает шаг вперёд — и Питер, на миг отвлечённый, чуть не роняет коробку. Но ЭмДжей уже даёт другое задание, не давая ситуации развиться дальше.

Они стоят посреди широкого зала, где всё кипит: бегают студенты, перекрикиваются друг с другом, таскают ящики, развешивают таблички. Каждый занят подготовкой. Каждый что-то строит, приносит, исправляет. Всё ради ярмарки — и ради другого события,о котором все шепчутся с трепетом.

Костёр. Сегодня вечером.

Питер не может сказать, что ждёт его.

Если быть честным — он совсем не хочет там быть.

Но Мэй говорила: маленький шаг. Один толчок. Одно движение вперёд — и этого достаточно.

Так что он старается.

Не радоваться. Не забывать.

Просто… быть.

Здесь. Среди них. В этом шуме, в этом вечере, в этом свете.

Пусть и не до конца.

Но уже — чуть ближе.

* * *

Питер осторожно ставит коробку на пол, словно она может в любую секунду развалиться, разлететься осколками — не внешними, а теми, что не видно, но больнее всего. Потому что он не знает, что в ней. Не знает, насколько на самом деле она хрупкая. И что сломается, если он оступится.

И именно в этот момент кто-то почти налетает на неё, спотыкается и, даже не обернувшись, идёт дальше. Ни извинений, ни даже взгляда. Питер уже собирается окликнуть этого человека, как вдруг узнаёт его.

Тот самый интерн. Парень, который случайно взорвал лабораторию Шури. Который пытался «починить Пятницу».

Сейчас он бежит куда-то вперёд, почти сквозь воздух, с безумным блеском в глазах. Если прислушаться — а Питер умеет прислушиваться — можно уловить быстрый, неравномерный стук сердца, будто в груди у парня барабанит целый рой. И что-то он шепчет себе под нос, спотыкаясь о собственные мысли.

Что-то в этом неправильное. Что-то… не то.

Но, может, он просто снова убегает от Шури. Может, снова наделал глупостей и не хочет сталкиваться с последствиями. Питер отгоняет тревогу. Он слишком устал, чтобы превращать каждую странность в угрозу. Иногда всё действительно оказывается просто нелепостью.

Он оглядывается. Здесь, в Трибьют-зале, меньше студентов, но работа всё равно кипит. Кто-то расставляет стулья, кто-то несёт декорации. Арт-клуб и театралы объединились, чтобы оформить сцену — и, конечно, всё в красно-золотом. Цвета Тони Старка. Цвета легенды.

В центре — круглая платформа, соединённая с основной сценой. Питер задерживает на ней взгляд. Она выглядит почти как алтарь.

Он слышит, как директор Морита отказывается занимать кресло возле платформы:

— Эти места для студентов, — говорит он твёрдо. — Значит, и стоять рядом должны они. Это их день.

— Но, сэр, — возражает кто-то, юный голос, тревожный.

— Я буду здесь, — мягко, но с решимостью отвечает директор. — С Пеппер. Мы будем наблюдать отсюда. И этого достаточно.

Питер переводит взгляд по комнате — и чувствует, как пространство будто вибрирует. Тихо, сдержанно, но уверенно. Как ток, что проходит по цепи, пока не достигнет искры.

Кондиционер гудит успокаивающе. В углу хихикает пара студентов. Где-то сзади учитель вполголоса говорит с кем-то — возможно, журналистом.

И всё это вместе — как тишина перед грозой. Или, может быть…

Как предчувствие чего-то важного.

* * *

Значит… вот и всё.

Вот оно. Именно здесь это происходит.

Финал месяцев труда, догадок и волнений. Вот так всё и закончится. Именно здесь он скажет своё последнее «прощай».

Питер не плачет.

Сегодня он начнёт становиться лучше.

Даже если придётся притворяться, пока это не станет правдой.

Эта жертва — ничто.

(Если бы Тони попросил его надеть Перчатку — он бы надел. Он даже мечтал, чтобы Тони выбрал его…)

И вдруг его мыльный пузырь одиночества лопается.

Флэш — здесь.

Он стоит прямо перед ним, неуверенный, но старающийся это скрыть. Ставит на землю коробку, которую нёс, и взгляд его мечется куда угодно, только не на Питера.

Питер ждёт. Молчит, опасаясь, что если заговорит первым — его снова оттолкнут.

Но проходит несколько минут, Флэш молчит, и тогда Питер берёт инициативу на себя:

— Всё в порядке, Флэш. Тебе не обязательно ничего говорить или делать. Просто… будь добр к себе, ладно?

И он уходит.

* * *

В Комплексе Мстителей приготовления постепенно подходят к концу. Ученики начинают стекаться к озеру, проходя мимо беседки, к самому лесу, чтобы помочь с подготовкой к вечернему костру.

Питер старается не думать о значении этого события, которое состоится позже. Он знает, что уйти незаметно не получится — ЭмДжей зорко следит за ним, а Нед проверяет его чуть ли не каждую минуту.

Это раздражает. Но, возможно, именно это и не даёт ему сломаться.

— Питер, иди собери дрова вон там. Эйб, Чарльз — идите с Синди. Салли и Нед уже заняты. Нам нужно поторопиться, через пару часов начнёт садиться солнце, — отдаёт распоряжения ЭмДжей.

Питер покидает поляну и направляется к лесу. Где-то позади кто-то из младших играет на гитаре — плавная, мелодичная мелодия вплетается в гул голосов, смех и беготню. И вдруг Питер понимает: здесь, среди всего этого — он чувствует себя как дома. Впервые за долгое время.

Он оказывается в глубине леса. И не боится.

Он уже бывал здесь.

Много раз.

Раньше.

Кустарники плотные, кроны деревьев отбрасывают причудливые тени на землю. Воздух прохладнее, а тишина — оглушающая, но в утешающе спокойном смысле. Где-то далеко перекликаются птицы, изредка слышен шелест.

Питер не даёт страху взять верх.

Он больше не Человек-Паук. Но даже без костюма в нём осталась острота чувств, инстинкт, готовность защитить себя. Без этого он бы не смог выжить.

Он вспоминает: Тони однажды приходил сюда. Когда Питер спрятался — глубоко, далеко, так, чтобы его никто не нашёл. Он тогда думал: «Он не станет меня искать. Я напортачил… сильно…»

То был один из редких случаев, когда Тони по-настоящему рассердился. Тогда он крикнул:

— Ты вообще думаешь о своей безопасности? Словно твоя смерть ничего не значит!

Питер ответил что-то вроде:

— Так и есть. Потому что если я умру, значит… значит, я не справился. Значит, я этого заслужил…

Тони не ударил его.

Но он так сильно хлопнул по столу, что тот развалился. Звук был такой, что Питер чуть не подпрыгнул до потолка.

Они оба тяжело дышали после этой вспышки — вымотанные, сорвавшие голоса. Кричали, когда должны были слушать. Оба были глупы — Питер, думая, что смерть решит всё, и Тони — потому что сам когда-то думал так же, и теперь просто не хотел, чтобы Питер повторил его ошибки. Чтобы он верил, что его ценность измеряется только синим и красным костюмом, именем героя и набором навыков.

Питер садится на упавшее бревно — старое, полуразложившееся, но всё ещё красивое. Он проводит ладонью по его шероховатой поверхности, изучая изгибы, следы времени. Это бревно — как рассказчик. Может, когда-то здесь была нора белки или гнездо колибри. А может, это дерево было могучим и величественным, сердцем леса, пока небо не решило, что оно стало слишком гордым, и молнией низвергло его на землю.

В этом старом лесу смерть и жизнь идут рядом — гниющая древесина, пробегающая белка, дыхание ветра в листве.

И здесь Питер не чувствует себя совсем одиноким.

Он поднимает взгляд — напротив, у основания дерева, возвышается камень. На нём можно было бы сидеть.

Он узнаёт это место.

Там, у куста с ягодами… и под тем самым большим деревом — именно там Тони тогда его нашёл.

Он был испуганным, дрожащим, глупым. Без костюма, без защиты. Холод той ночи пронизывал до костей.

Сегодня тепло. Приятное, ласковое. Лес окутан мягкой свежестью приближающегося вечера.

И всё же… всё же та промозглая ночь, с воем сов и полнейшей тьмой — была лучше, чем сегодняшний день.

Потому что в той ночи Тони был рядом. Он пришёл. Он искал его.

И всё ледяное в мире сменилось тем, что уже нельзя было потерять — осознанием: «Он здесь. Он всегда будет здесь.»

Под сенью деревьев одинокий подросток вдыхает прерывисто и глубоко.

Питер встаёт и продолжает идти. Он оставляет собранные дрова неподалёку — там, где потом сможет их забрать. Он знает: не сможет вернуться на это место. А ему и так предстоит провести ночь у костра, празднуя то, что не должно было становиться поводом для праздника.

Он отодвигает ветки, пробирается сквозь заросли, и вдруг…

…вау.

Он садится на плоский камень. Гладкий, но с отпечатками времени. Проводит рукой по его поверхности, ощущая шероховатости и трещинки. Вытягивает левую ногу, вторую сгибает, кладёт подбородок на руку.

Небо плывёт медленно. Облака лениво ползут, окутанные светом, который словно струится вокруг солнца. Оно — в ореоле лучей, словно венец. С каждым мгновением небо становится чуть темнее, но переход этот — чарующе плавный.

Солнце — огненная слава. Его тепло нежно обнимает Питера, а деревья раскачиваются, словно танцуют под музыку ветра.

Он — один здесь, в этой красоте. И оттого всё кажется горьким.

Потому что он не должен быть один.

Он мечтал показать это Тони.

И почти получилось. Он даже пригласил его. После долгих колебаний, после тысячи тревог вроде «А вдруг он скажет «нет», Карен? Вдруг он занят?..»

Они договорились на следующую среду.

Но наступила пятница — и пришёл Танос. Хладнокровный, беспощадный, не ведающий сострадания. И Питера прожигает волна ярости.

Он хочет порвать его на куски. Отрубить ему голову. Заставить почувствовать ту же боль, которую он носит каждую секунду — с каждым вдохом, с каждым взглядом, с каждой мыслью «его больше нет». Он хочет закричать:

— ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА РЕШАТЬ, КОМУ ЖИТЬ, А КОМУ — НЕТ! ТЫ… Ты не имел права отнять его у меня… Ты заплатишь. Я заставлю тебя заплатить…

Он сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. Камень под рукой трескается. Капли крови стекают по пальцам, падают на землю. Он не вытрет их — знает, ЭмДжей увидит, а Нед начнёт расспрашивать.

Он сидит в тишине, которая приходит лишь тогда, когда всё остальное — слишком громко.

В неподвижности, в которой нет покоя.

* * *

— Тебе бы это обработать. Регенерация — это, конечно, хорошо, но заражение никто не отменял. И больно всё равно будет.

Питер вздрагивает — не успел он скрыть удивление, как рядом уже опускается Клинт, усаживаясь на землю с лёгким смешком.

— Слышал, что случилось. Дети, знаешь ли, не особо умеют держать язык за зубами, — он смотрит на заходящее солнце так, будто это не солнце, а нечто иное. — Харли хотел как лучше, но у каждого из нас это проходит по-своему.

Перед ними, высоко в небе, скользит стая птиц — слаженное движение, почти волшебное в своём единстве.

— Эта боль, — он указывает на грудь, — она у нас от одного корня. Из одной категории, если хочешь. Но всё равно разная.

Питер опускается вперёд, прижимая рукав к губам:

— Я в порядке, мистер…

— Клинт. Мы же уже говорили.

— …Клинт. Правда, всё нормально. Я просто… подумал, закат сегодня должен быть красивым.

— Поэтому ты бесцельно шлялся по лесу больше часа?

— Что? Ты меня преследовал? Как ты…

— Я всё ещё шпион, Питер. И ты был рассеян. Я, между прочим, специально старался, чтобы ты меня услышал. Все эти шорохи и треск — не белки.

Питер закатывает глаза. Это уже выходит за рамки даже его стандартов странностей. Он должен был догадаться.

— Откуда ты знаешь про это место? Оно спрятано как надо. Не думал, что у тебя найдётся время на лесные прогулки.

— Ну, я теперь тут живу. Не в лесу, конечно. В округе.

Питер смотрит на него с тихим любопытством. Не задаёт вопрос, но выражение его лица — красноречивее слов.

Клинт тяжело вздыхает, будто то, что он собирается сказать, требует внутренней подготовки. Питер следит за его лицом и замечает ту самую долю секунды, когда мысли складываются в слова.

— То, чем я занимался… в то время… — Клинт сжимает пальцы. — Это было плохо. Ужасно. Нечеловечно. Я стал кем-то вроде наёмника. И это не круто, как некоторые считают. Но ты так не думаешь, я знаю, — он поднимает взгляд к небу. — Мы живём здесь с семьёй. Чтобы защитить их от последствий моих ошибок. Знаешь, если бы не Наташа, я бы так и не вспомнил, что такое надежда.

Солнце почти скрылось, тени сгущаются, но Питер не обращает внимания. Да и Клинт тоже.

— Это больно. Очень. Но надо…

— Только не говори мне «двигаться дальше», — хрипло бросает Питер.

— Не собирался, — Клинт усмехается, качая головой. — Любят они это говорить, правда?

Его улыбку Питер не понимает. И не отвечает ей.

В лесной тишине, в этой скрытой от мира капсуле тишины и зелени, он, наконец, решается сказать то, что боялся признаться даже себе. Может, потому что Клинт — не семья, не протеже Тони, не тот, кого он должен беречь от своего горя. Может, потому что Клинт — просто человек, рядом с которым можно быть уязвимым.

— Я просто… — голос срывается, едва слышен, — я не думаю, что смогу отпустить. Я пытаюсь, правда, но… не хочу. Я делаю это ради Мэй, ЭмДжей, Неда… Но… чувствую, будто, если отпущу эту боль, я предам его. Это всё, что осталось от него. Всё, что у меня есть.

— Питер, послушай себя. Ты ведь сам не веришь в это. Не может быть, чтобы всё, что Тони оставил тебе — это боль. А воспоминания? А моменты, когда вы были вместе, башня, шутки, полёты?

— Боль, — глухо повторяет Питер.

Клинт закрывает глаза. Конечно, он понимает. Кто, как не он?

— Ты ещё совсем юный. Ошибки, открытия — это каждый день. Но я надеюсь, что сегодня ты поймёшь одну вещь: Тони оставил тебе самый важный подарок.

— И что же это? — Питер вскидывает голову, готовый к спору.

Клинт смотрит на звёзды, только начинающие сиять в тёмнеющем небе. Делает глубокий вдох. И когда говорит — будто вынимает слова из самого себя, давно спрятанные и тяжёлые, но важные.

— Он дал тебе второй шанс. Шанс жить.

Питер замирает. Где-то среди звёзд, над головой Клинта, он чувствует… не боль, а что-то другое. Чудо. Признание. Тихую благодарность.

Он ощущает дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Каждая секунда — будто подарок. И он впервые принимает это не как наказание, а как благословение.

— Это тяжело. Боже, как же это тяжело, — Клинт смеётся, но в голосе дрожь. Он зарывает пальцы в волосы, утирает глаза. — Я каждый день просыпаюсь с мыслью, что это должна была быть не она. А я. За всё, что я сделал… А Нат была хорошей. Особенно в последние годы. Она этого не заслужила. Когда я… — он резко останавливается, будто срывается слишком глубоко. И, выдохнув, продолжает: — Она была моей лучшей подругой. Самой верной. И… Я не мог просить ни о чём большем. Боль не уходит. И время — это не панацея.

Питер чуть сдвигается и кладёт ногу рядом с его. Мелочь, но Клинт смотрит и отвечает лёгкой улыбкой. Этого хватает.

— Знаешь, время… оно не лечит. Оно даёт пространство. Чтобы осознать. Чтобы вспомнить. Чтобы просто почувствовать. И, спустя всё это, я понял — я прихожу домой к жене, слушаю детские рассказы о мечтах и планах, — благодаря Нат. Благодаря Тони. Мы сидим с тобой здесь, дышим, живём… пытаемся. Это они дали нам такую возможность.

Он поворачивается прямо к Питеру, в голосе — тихая твёрдость:

— Так что, когда люди говорят «нужно идти дальше» — это не значит забыть. Это значит оглянуться, сказать «спасибо» и идти вперёд. Не для себя — для них. Потому что они — причина, по которой мы вообще ещё здесь. Мы им это должны.

— А как же Морган? — почти выкрикивает Питер, и в голосе — боль, укор, слёзы. — Почему я должен жить, когда у неё… у неё остались только смутные воспоминания о нём? И куча людей, которые думают, что знают всё на свете?

— Ей будет тяжело. И её боль будет другой. Её отец не будет рядом, как был с тобой. Но… — Клинт мягко касается его колена кулаком, и от этого у Питера сжимается сердце, — ты будешь рядом.

— Главное — быть рядом, когда она поймёт. Когда начнёт спрашивать. Просто быть. Чтобы знала — она не одна.

Питер не отвечает. Он вообще хотел прийти сюда, чтобы попрощаться.

А теперь не знает, что делать. Сначала ему сказали: «отпусти». А теперь — «оставайся». Он просто запутался.

— Ты ведь тоже не один, Питер.

Тишина.

— …Знаю.

— Поговори со мной.

— …просто. Я просто… ненавижу всё это.

— Я тоже, Питер. Поверь, я тоже…

— Нет. Я ненавижу, когда они говорят мне «иди дальше», «живи дальше», будто это так просто. Прошел год, и они думают, будто этого достаточно. Но разве целой жизнь хватит, чтобы отплакать его? Нет. Никогда не хватит. Я ненавижу это. Ненавижу их глупые мемориалы, эти «дани памяти» — они делают вид, что этого достаточно. Будто это что-то исправляет. Они говорят, что это ради его «наследия»… да чёрт с два! Это они делают только ради себя. Чтобы самим стало полегче.

— Но разве это так уж плохо?

Питер смотрит на него, будто Клинт не услышал ни слова. Тот поясняет:

— Почувствовать себя лучше, — он делает широкий жест рукой, — ну… разве это плохо? Когда всё, что ты чувствовал до этого — это боль, вина, утрата… значит, всё вокруг было несчастным, да?

— Ну… может быть…

— А ты как? Сейчас? Легче стало — то, что ты носишь с собой всё это время?

Питер закрывает лицо руками, опираясь лбом на колени, пытаясь спрятаться в себе, уйти от ответа. Но Клинт не отступает.

— Питер? — мягкий, но настойчивый толчок плечом.

— Я… — слова предают его. Он чувствует себя лицемером. Но он говорит. Потому что Клинт уже дал ему больше, чем кто-либо прежде. И, может, это поможет. Когда-нибудь. — Я чувствую… чуть легче. Немного.

Клинт улыбается. Толкает его плечом ещё раз, одобрительно кивает:

— Вот видишь? Это хорошо. Это — правильно. — Он смотрит Питеру в глаза, серьёзно, внимательно. — Питер, почувствовать себя лучше — это не преступление. Это не предательство. Это не значит, что ты забыл. Это значит, что ты начал дышать. И это… хорошо. Ты имеешь право жить.

Питер выдыхает и улыбается — неловко, слишком широко, почти по-детски. Клинт улыбается в ответ, тоже шире, чем хотел. Над ними — звёзды, надёжные, вечные. Лес — как убежище, место, где можно быть настоящим.

Пауза.

— Ты же обещал не говорить мне «двигайся дальше».

Обвинение.

Поворот.

— И не сказал, — усмехается Клинт, хитро.

— Ты показал.

* * *

Питер возвращается вместе с Клинтом минут через двадцать. Тот растворяется в тенях, едва огни лагеря дотягиваются до кромки леса.

ЭмДжей кипит от злости, но молча принимает три охапки с дровами.

Нэд сразу оказывается рядом — как тень, как якорь. И Питер почти говорит, что с ним всё в порядке. Почти. Вместо этого он просто улыбается — легко, по-спокойному.

Это улыбка, в которой есть немного правды. И сила привычки.

Огонь в костре пляшет, отбрасывая на лица красные и золотистые отблески, даря тепло, которого так не хватало в этот прохладный вечер.

Те, кто оказался умнее и принёс куртки, начинают делиться ими с остальными. Кто-то передаёт напитки, большой холодильник стоит в стороне, а та самая старшеклассница негромко напевает балладу — для луны, для ночи, для всех, кто слушает.

Костёр устроили в центре просторной поляны, а неподалёку раскинулось озеро, наблюдая за их весельем. Учителя бродят по берегу — для порядка, ради успокоения. Пеппер расставила охрану по всему периметру, так что даже влюблённым не удастся сбежать в лес незаметно.

Никаких проделок. Только свобода, смех и тепло костра. Юные мечтатели, разбросанные вокруг — и сердце огня, бьющееся посреди них.

Питер, ЭмДжей и Нед усаживаются в паре метров от костра — достаточно близко, чтобы ощущать тепло, но не слишком. ЭмДжей и Нед в куртках, а Питер к холоду давно привык.

Бетти присаживается рядом с Недом, к ним присоединяются и остальные ребята из академической команды.

— Эй, Питер! — Эйб хлопает его по спине, а потом шепчет: — Слушай, я знаю, ты с тем Кинер-дядькой на короткой ноге… можешь, ну… уговорить его подкинуть нам немного нанотеха и того мороженого? Оно было просто божественное…

— Я постараюсь, Эйб. Постараюсь, — Питер усмехается.

— Вот это по-братски! — Эйб широко улыбается.

Позади него, метрах в двух, вздыхает Синди:

— Он, конечно, как из сна. Жаль, что такое романтичное место зря пропадает…

— Не обольщайся, Синди, он слишком взрослый, — лениво говорит Салли.

Синди резко поворачивается к ней:

— Прошу прощения, моему последнему крашу было 38 лет.

— Это был Том Хиддлстон. Он горячий в любом возрасте. А мистер Кинер — ну… он типаж, но явно не мой.

— Вы сейчас звучите, будто он старый учитель по химии, — лениво замечает Питер, не поднимаясь с места.

Девушки оборачиваются на него, удивлённые. И не только они.

ЭмДжей приподнимает брови, заинтересованная. Песня на заднем плане становится чуть громче. Но она наблюдает — это важнее.

— Вау, Питер, да ты у нас разговорился, — говорит Синди, хлопнув его по плечу.

Питер тут же начинает заикаться, покраснев до ушей, руками будто хочет развеять воздух:

— Я-я не хотел… Я просто…

— Да ладно! — Синди улыбается. — Всё нормально. Просто, — она переглядывается с Салли, — прошло столько времени с тех пор, как ты действительно с нами разговаривал.

— Ага, — добавляет Салли, протягивая руку. — С возвращением, Питер.

Он берёт её руку. Его заставляют — но берёт. И пожимает.

— Добро пожаловать обратно, Питер.

* * *

Костёр разгорается не сразу — сначала медленно, с мягким потрескиванием, пока к нему постепенно подтягиваются друзья. Они рассаживаются вокруг, берут напитки, шутят, обмениваются взглядами, словами, прикосновениями. Завтрашний день их не пугает — нет страха, нет бремени, нет нужды что-то доказывать.

Есть только желание — что-то показать, что-то сделать, чем-то стать.

Это чудо. И это волнительно — как первый шаг к чему-то большому, к чему-то настоящему, к будущему, о котором мечтаешь вслух и про себя.

И когда директор Морита смотрит в глаза этим детям — сверкающим, восторженным, живым… таким живым, что это превращается в особую энергию, в магию юности, способную преобразить даже самое усталое место — его лицо озаряется ослепительной улыбкой.

Потому что вот оно, будущее — в этих смеющихся детях, вокруг пылающего костра. Чтобы создать завтрашний день, ради которого хочется жить. Чтобы наполнить смыслом это хрупкое, зыбкое, прекрасное, что зовётся жизнью.

— Звёздное зрелище, правда ведь? — тихо говорит Джим, подойдя к Пеппер, стоящей у озера с бокалом вина в руке.

— Да, — отвечает она, не сводя взгляда с детей. — Никогда бы не подумала, что это место может быть таким. — Её жест указывает на весёлую, искрящуюся компанию. — Будто попала в рай. Тихое, мирное прибежище.

— И всё это благодаря…

— Нет, Джим. — Она поворачивается к нему. — Это тебе нужно сказать спасибо. За то, что собрал их всех. За то, что подарил им второй шанс.

Джим отводит взгляд к костру, и в его глазах отражается то же пламя, что и в глазах этих подростков. Пламя, выжившее несмотря ни на что. Он находит среди них взглядом Питера Паркера — окружённого друзьями, смехом, светом.

— Каждый заслуживает второй шанс, — говорит он, и голос его звучит уверенно, как обещание, которое уже начало сбываться.

* * *

Когда поле наполняется до краёв — сотни студентов в одном месте, смех, шаги, голоса сливаются в единое дыхание — в центр выходит юноша с гитарой. Его зовут Крис, как позже узнает Питер. Он садится на деревянный настил у костра, держа инструмент на коленях, а его друг наклоняет к нему микрофон.

Крис проводит рукой по струнам, давая звуку осесть, и, не поднимая глаз, говорит в микрофон:

— Ну, короче, я спросил, чё мы вообще делать собираемся с этой трибьют-фигнёй, — он обводит поле взглядом, выискивая учителей, которые не делают даже попытки одёрнуть его за язык. Директор Морита лишь с приподнятой бровью наблюдает, едва сдерживая усмешку. Крис усмехается в ответ, показывает большой палец. — И, как оказалось, можно делать что угодно. Ну, и поскольку я спросил, то теперь я типа как главный.

— Типа, — раздаётся голос из толпы.

— Ну да, типа, — соглашается он, не смущаясь.

Мисс Уоррен только устало вздыхает.

— Так что… кто хочет выйти и сделать что-нибудь?

Тишина.

Школьники нервно переминаются с ноги на ногу. Паника — коллективная, как пульс в одной кровеносной системе. Никто не хочет стать первым. Никто не хочет выйти неподготовленным — перед сотнями глаз, перед этим живым огнём и этим пульсирующим, чувствительным вечерним воздухом.

Питер чувствует напряжение больше, чем слышит его — этот несказанный страх, затаённый под кожей каждого.

Он точно знает, что не он выйдет первым. Ни за что.

Но кто-то выходит.

И это — совсем не тот, кого ожидали.

* * *

Вперёд выходит худенький, легкоранимый семиклассник. Брекеты блестят при свете костра, очки большие, не по размеру — словно сошёл с экрана старого фильма о гиках, над которыми издеваются. Он дрожит. Слишком явственно, чтобы это осталось незамеченным. Но это волнение — общее. Его разделяют все, кто сидит сейчас вокруг костра.

Они выдыхают вместе с ним. И вместе — молятся про себя, чтобы у него получилось. Ради него. Ради всех них.

— Держи, — улыбается Крис, протягивая микрофон с мягким, тёплым взглядом. — Что ты собираешься сделать?

— Я-я хотел бы… ну, кое-что сказать, — заикается мальчик.

— А как тебя зовут?

— С-Стив, — пискливо.

— Эй! Как Капитан!

Шум пробегает по толпе. Кто-то хихикает. Крис кивает на это:

— Ну, давай, Стив. Микрофон твой.

Пальцы Стива дрожат, сжимая микрофон. Голос — почти шёпот. Он пробует начать, но заикается на первом звуке. Крис, не отходя, тихо — только для него (и для Питера) — подсказывает: всё хорошо, не спеши.

Несколько секунд — и сотни глаз устремлены на одного хрупкого мальчика, в котором собралось всё их общее сердце.

Стив откашливается. И начинает:

— Пять лет н-назад… я рассыпался, как и все остальные.

О.

Вот о чём это будет.

Теперь все слушают. Внимательно, как никогда. Потому что это — правда, которую они не привыкли слышать от кого-то такого маленького. От ребёнка. От того, кто только начал жить.

Они обычно не говорят об этом. Разговоры всплывают лишь в самые тяжёлые моменты — когда кто-то держал это слишком долго и вот-вот сломается. Тогда позволительно. Тогда вспоминают. Плачут. Кричат. Но вслух — редко. Тем более вот так — на публике.

Но когда выходит Стив, с дрожащими коленями и сердцем, полным чего-то необъяснимого, весь «Мидтаун Хай» замолкает, чтобы услышать.

— А потом, ну, почти два года назад, мы вернулись. Все вместе, — продолжает он, — я снова обнял маму. И я доделал с братом нашего робота, которого назвали Бартоломью, ну, или… Барт-Вейдер, — кто-то прыскает. Стив коротко улыбается. — И не знаю… наверное, я счастлив, что узнал в таком возрасте, насколько драгоценна жизнь. И как мало у нас времени. Не знаю…

Он пожимает плечами, чуть растерянно, но продолжает:

— Когда некоторые хулиганы тоже вернулись… и окружили меня… и сказали, что я зря вернулся. Что, мол, если бы меня не стало — никто бы и не заметил… я подумал только о том, как сильно мама меня обняла. И…

Вдох.

— …и как мой папа, который никогда не говорил, что любит меня. Который ушёл от нас до Теневого Периода. Вернулся… только чтобы обнять меня. Я… никогда не чувствовал себя таким нужным, таким… желаемым, как в тот момент, когда он поцеловал меня в щёки… он плакал. Он никогда не плакал. — голос дрожит. Но он не отступает. — И сказал… что любит меня.

Крис вырывает из гитары тихую, трепетную ноту. Кто-то рядом всхлипывает. Другой вторит ему, напевая что-то под мелодию.

Питер смотрит на этого мальчика — и видит себя.

Но больше того — он видит кого-то лучше.

Он видит не просто ребёнка. Он видит пережитую боль, ощутимую и знакомую до боли. Он чувствует её. Как собственную. Видит в этом мальчике — в его имени, в его словах, в его дрожащем теле и сияющем духе — больше силы, чем чувствовал в себе когда-либо.

Потому что этот Стив… этот хрупкий, напуганный, смелый Стив… несёт в себе то, чего Питер Паркер знает: у него самого никогда не будет.

Покой.

— И именно это место… — голос Стива больше не дрожит. В нём уже нет страха — только неподдельная, искренняя страсть. — Именно здесь, где наше будущее было под угрозой… где за него боролись… и где его отстояли. Я знаю, что это уже говорили. Лучше, чем я смогу когда-либо. Но мне всё равно нужно это сказать. Не ради себя. Ради всех, кто здесь. Ради того, почему мы все здесь.

Он вдыхает. Медленно. Глубоко. А потом смотрит прямо на Питера.

Питер не дышит.

— Тем, кто боролся за нас. Кто отдал за нас жизни, — Крис теперь не просто подыгрывает на гитаре. Он слышит слова Стива и поднимает музыку до кульминации, позволяя звукам слиться с голосом мальчика, — Наташе Романофф — за её чистую душу… и Тони Старку — за сердце героя… за то, что вернул мне мою семью. Спасибо вам.

Питер не может отвести взгляд. Он не может уйти от этой улыбки, чистой, сияющей, которая пробивается сквозь него, как свет сквозь трещину.

Он хочет исчезнуть. Спрятаться. Сбежать. Пожалуйста. Просто вырваться отсюда.

И тут за его спиной раздаётся голос. Мягкий. Узнаваемый.

— Спасибо и тебе, Стив, — говорит Пеппер, подходя к мальчику.

Питер резко выдыхает. Громко. Как после долгого погружения под воду.

На миг ему показалось, что Стив смотрел прямо на него. Что он говорил именно ему. Что он знал, кто стоит в толпе, и что он сделал. Или, вернее, чего он не сделал.

Потому что Питер знает: его не за что благодарить. Не его. Если бы он сделал всё правильно… если бы он сделал хоть что-то… тогда Тони…

Он ненавидит это. Всё это. Каждое слово, каждую улыбку, каждое «спасибо».

Он должен уйти.

— Эта ночь — для мечтателей, — говорит Пеппер. Голос её звенит на фоне ночи, как серебро. — Тони никогда не спал по ночам. Он всегда работал. Всегда создавал… следующего Железного Человека. И хотя я настоятельно советую вам всё-таки спать, я признаю — ночь по-своему прекрасна. Луна, например. Сегодня, «Мидтаун Хай», ночь принадлежит вам. Пусть она будет чудесной.

Крис берёт микрофон у Стива. Тот сияет, как звезда — от простого, тёплого прикосновения Пеппер к макушке. А пока он возвращается к своим, к костру, на сцену выходят ещё трое. Девушка с гитарой, парень с клавишами, и третий с битбоксом и тарелками.

Крис закрывает глаза.

И начинает петь:

«Когда ты стараешься изо всех сил, но у тебя ничего не получается…»Fix you — Coldplay

О.

Вот что он напевал.

Со всех сторон раздаются крики восторга — радостные возгласы, улюлюканье, хлопки. Толпа гудит от узнавания — от песни, глубоко вросшей в их кости, в память, в сердца.

Они не сопротивляются, потому что невозможно сопротивляться, когда начинает звучать эта песня.

— «Когда ты получаешь то, чего хочешь, но не то, что тебе нужно…» — поёт Синди, тихо, но отчётливо, стоя рядом с Салли. Их плечи едва касаются, тела движутся в одном ритме, словно волны.

— «Когда ты настолько переутомился, что не в состоянии уснуть, Значит, у тебя полоса неудач.»

Питер чувствует, как уголки губ сами опускаются вниз. Он пытается остановить это — выпрямляет лицо, заставляет себя. Но его мимика застыла где-то между тем, что есть, и тем, что должно было быть. Он справится. Он же держался уже год. Он может…

«Слёзы текут по лицу…»

Нед поёт. Его голос летит ввысь, как птица, рука вытянута вверх, будто он черпает силу из самой ночи. Бетти, стоящая рядом, смотрит на него снизу вверх — с такой нежностью, будто видит его впервые.

«Когда ты теряешь то, что никто не заменит»

«Когда ты убиваешь себя мыслью о безответной любви. Может ли что-то быть хуже?»

Теперь поют все. Музыка стала заклинанием, таинственной ниткой, связывающей их друг с другом и с тем, что они пережили. Это не просто песня — это голос их общего прошлого, их боли и света, вырванного сквозь тьму.

Питер чувствует вибрации в воздухе — голос Мишель рядом с ним сливается с единым ритмом толпы. Битбокс отбивает удары, в такт с сердцем. Гитара ведёт их за собой, как компас. А голос Криса направляет всех.

Они плывут в этом музыкальном потоке, словно в заклинании, и ночь вокруг — не просто ночь, а чудо. Питер чувствует это в пальцах — ток, магию, единство. Несколько слов — и целый мир внутри.

Он встречается взглядом с Недом — в его глазах блестят слёзы. Рядом ЭмДжей сжимает его ладонь.

Питер бессилен.

Против чего-то столь большого, столь чистого… ничего больше нельзя сделать.

И он сдается.

Он отпускает всё.

И поёт.

«Огни помогут найти тебе дорогу домой, И воспламенят твою душу…»

«И я попытаюсь излечить тебя.»

Волна аплодисментов поднимается с задних рядов и катится вперёд. Питер чувствует свой голос — в горле, в груди, в каждом вдохе. И вдруг — поразительно — это ощущается хорошо. Кричать. Петь. Быть.

Клавиши звучат в воздухе, растворяются в звёздном небе. Крис на секунду отходит от микрофона, обходит толпу, всё ещё играя. И поёт:

«А высоко над землёй, или здесь,

Когда ты слишком держишься за свою влюблённость…»

Толпа подхватывает.

Он проходит мимо Питера и его друзей. Эйб хлопает его по руке, словно передавая силу.

«Но если ты никогда не попытаешься, ты никогда не узнаешь, …» — мальчик напротив кивает с рвением.

»…Чего ты стоишь…» — девочка слева утирает слёзы.

Крис встречается взглядом с Питером. Улыбается широко, по-дружески. Его рука — с красным кольцом — поднимается вверх. Он делает короткий жест, и толпа следует.

Инструменты вокруг звучат в идеальной гармонии.

Он отсчитывает. Рука сжата в кулак.

У Питера — тоже.

Все остальные — тоже. Их кулаки — вверх. К небу. К будущему. К обещанию, которое невозможно нарушить.

Раз.

Два.

ТРИ.

«Огни помогут найти тебе дорогу домой…»

И вдруг — загораются огни. Сотни ладоней, поднятых к небу, озаряются светом — ярким, живым, словно звёзды опустились на землю.

Это не просто вечер.

Это их ночь.

«И воспламенят твою душу…»

И их сердца — одно целое.

И их чувства — одно.

И всё это горит, искрит, не исчезает — пульсирует в темноте, обещанием, клятвой, заверением, что всё будет хорошо.

«И я попытаюсь излечить тебя.»

Если бы кто-то посмотрел на них сверху — с балкона небес, если такие вообще существуют, — то увидел бы звёзды, раскачивающиеся в ритме дыхания, в сияющем танце, как чудо, сотканное из света и надежды.

И вот — с неба начинает сыпаться дождь. Не громкий, не ливень, а тонкая вуаль, будто сама ночь обнимает их. Костёр догорает, но пламя — то, что внутри — горит ещё сильнее.

В темноте остаются лишь огни в их ладонях.

И сила — в этих руках.

И сотня надежд.

Питер видит их всех: кто-то стоит с закрытыми глазами, переполненный чувствами, кто-то — с широко распахнутыми, глядит в небо с восхищением, руки вытянуты вперёд, губы дрожат от слов, рвущихся наружу.

Слёзы на их лицах смешиваются с дождём. Костра больше нет. Но музыка — всё ещё звучит. Девушка с гитарой поёт песню своей жизни. Барабанщик бьёт за всех.

Они прыгают, раскачиваются, кричат, плачут — энергия, бурлящая в их груди, вырывается наружу — неудержимая, неудобоваримая, взрывающаяся.

И тут — Крис выбегает на середину. Толпа, сначала удивлённая, отступает, но через миг — будто по молчаливому соглашению — бросается следом.

Они снова дети.

Ночь снова молода. И добра.

Они бегут.

Но не прочь от чего-то.

Навстречу.

С вызовом.

С упрямой решимостью.

С смехом.

Крис ведёт эту армию — армию душ, которые требуют право на счастье. За ним мчится толпа, группа на сцене играет всё громче, вокруг — крики радости.

Эйб — один из первых, он не сомневается ни секунды. Синди хватает Чарльза за руку. Салли хочет остановиться, но ЭмДжей тянет её вперёд, а Нед хлопает Питера по спине.

И тогда…

Питер бежит с ними.

Унесённый волной свободы и возможностью завтрашнего дня, пусть даже — лишь на одну ночь.

Он кричит:

— УУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУ!!!

— ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА!!!

Нед — рядом. Потому что он — Нед. А Питер — всегда будет рядом с ним, как и он с Питером.

Синди смеётся в голос, выбрасывая кулак в небо. Салли прыгает, волосы прилипают к мокрому лицу.

Они чувствуют холод росы на ногах, но им всё равно. Всё тепло, что им нужно — здесь. В руках, которые они держат. В руках, что держат их.

Крис оглядывается. Он уже на вершине холма. Оба его кулака высоко в воздухе.

Толпа продолжает бежать за ним, срываясь на смех, крик, слёзы.

И вот он — у самого края холма.

Он делает шаг —

И прыгает.

Вау.

* * *

Салюты вспыхивают в небе — красные, золотые, синие, жёлтые — и каждый взрыв будто откликается эхом в их груди.

Они останавливаются на месте, тяжело дыша после бега, с глазами, прикованными к небу. Кто-то держит друг друга за руки, кто-то прижимает ладони к сердцу.

Эти цвета складываются в узор — узор памяти, истории, боли и надежды.

Крис дирижирует небом. И оно слушается.

И если в эту ночь чувствовать, то они чувствуют — по-настоящему.

И чувствуют.

И чувствуют.

И…

С краю зрения Питер замечает, как Флэш падает на колени.

Он кричит в траву, пытается сдержаться, но из горла вырывается жалобный всхлип. И он — не один.

Один за другим, душа за душой — они отпускают.

Сначала — тихо.

А потом — все сразу.

Крис поёт: «Слёзы текут по лицу, Когда ты теряешь то, что никто не заменит…»

ЭмДжей — первая, кто подходит к Флэшу. Он сжимает руками траву, как будто пытается в ней зацепиться за что-то, что можно удержать.

«Слёзы текут по лицу, и я…»

Остальные — следом. Они садятся рядом с Флэшем, каждый находя своё место вокруг него. Они плачут вместе с братом.

Потому что этой ночью они — не просто друзья.

Они — семья.

Сёстры и братья, прошедшие через потери, боль и непонимание. И выжившие.

«И я…»

Флэш пытается спрятаться. Но ЭмДжей берёт его за руку — крепко. Он хватается за неё так, будто всё внутри него просило об этом с самого начала. Как ребёнок, который так отчаянно хочет быть обнятым, что, получив это, замирает в неверии.

Салли опускается рядом. Эйб и Чарльз склоняются вперёд. Питер садится возле ЭмДжей и тихо кладёт руку поверх руки Флэша — надеясь, что он не заметит и не разрушит волшебство. Нед — тоже рядом.

Толпа поёт в унисон: «Слёзы текут по лицу, я обещаю, я буду учиться на своих же ошибках, слёзы текут по лицу, и я…»

Крис приближается к ним. Он ложится прямо на траву, вытягивает руки к звёздам, касаясь их светом с ладони: «Слёзы текут по лицу, и я…»

Один за другим, остальные ложатся рядом. Дым от салюта рассеивается. Над ними раскрывается бездонное небо, усыпанное звёздами.

Они чувствуют, что звёзды ближе, чем когда-либо.

Они чувствуют себя ближе друг к другу.

И они знают — они запомнят это навсегда.

Крис перебирает струны гитары — той самой, что ему подарил друг. И единственный звук, что остался в этом мире — это их голоса.

«Огни помогут найти тебе дорогу домой…»

Они тянутся к небу. Каждое мигание звезды встречает движение руки. Уверенное. Спокойное.

«И воспламенят твою душу…»

Флэш немного успокаивается. Слёзы солоноватые на губах. Дыхание — всё ещё рваное.

ЭмДжей ложится на мокрую траву и поворачивает голову.

Она видит Синди, что обнимает Салли, и Эйба с Чарльзом, кричащих в небо. Вдалеке она встречает взгляд Неда — он кивает подбородком в сторону Питера.

И тогда…

ЭмДжей смотрит на Питера.

И она не может точно описать, что она чувствует.

Морщинки у его глаз настоящие. Смех в груди — искренний.

Но брови…

В них есть изгиб — напряжённый, упрямый. Как шёпот, живущий где-то в глубине, и который не уходит. Не отпускает.

Музыка затихает. Только тьма и свет звёзд на поле, которое когда-то видело битву.

Теперь же — оно видит исцеление.

И они поют. Как гимн. Как лекарство.

«И я попытаюсь излечить тебя.»

И в ту секунду, когда Питер чувствует её взгляд — ищет его и находит — он понимает:

Он смеётся.

Но.

Он всё ещё болен.

Студенты рассыпались вокруг костра, возвращаясь спустя несколько минут после окончания фейерверка. Крис — в самом центре, перебирая струны гитары в более расслабленном ритме, чем раньше, когда его игра отражала всеобщий всплеск энергии.

Теперь наступило время отдыха, но это не значит, что он должен быть скучным.

И вот, под предводительством Криса (официальным, как позже узнает Питер от Мишель, — он всегда отвечал за костер и даже добился включения фейерверков в программу, за что ему низкий поклон) — они начинают рассказывать свои истории.

Костер уже разгорелся, окутывая всех вокруг теплым, живительным теплом и высушивая промокшую одежду. Неподалеку горят еще несколько десятков маленьких костров — видимо, учителя развели их, пока ученики были внизу.

Это получилось спонтанно. Директор Морита просто начал показывать другим преподавателям, как разжечь огонь, когда заметил, что остались неиспользованные дрова.

Несмотря на то, что студенты разбрелись по разным кострам, их голоса все равно сливаются воедино — то в согласии, то в смехе, создавая умиротворяющую гармонию после долгой тени прошлого.

Директор Морита окидывает взглядом поле, вдыхает аромат тепла и наконец понимает: эти дети — умиротворенные души.

Питер и остальные участники академического декатлона сидят ближе всех к костру — Нед буквально притащил их за собой. Вместе они наслаждаются той человечностью, что сквозит в каждом рассказе.

Первым начинает Стив — застенчивый, но храбрый. Его история вдохновляет других, и вскоре десятки голосов подхватывают эстафету. Они делятся своими жизнями после Пробуждения, некоторые вспоминают Теневой период — тем, кому не повезло его застать.

— Я был в четвертом классе, когда это случилось. Странно видеть некоторых из вас в качестве одноклассников. Теперь я почти ровесник своей младшей сестры. Ну, это немного странно, но… в чем-то даже круто.

— Самое яркое воспоминание после возвращения — как я пришел домой и увидел своего Бруно. Он был маленьким питбулем, а теперь превратился в здоровенного пса, но все такой же милашка. Он не отходил от меня ни на шаг, смотрел, не отрываясь, не давал мне остаться одному. А когда до меня наконец дошло, что произошло… он просто лег рядом. Так что да. Заведите собаку.

— Я спал, когда все вернулись. И мне приснилось, что я смеюсь так сильно, что у меня свело живот. Я бил кулаками по земле, слезы текли из глаз. К концу я уже просто задыхался от смеха, даже звука не было. Я не понимал, над чем смеюсь, но когда поднял голову, чтобы увидеть того, кто меня так развеселил… я проснулся. Оказалось, я и правда смеялся во сне. И первое, что я увидел — моего брата. Который вернулся с того света. (смешок) А пару недель назад он выдал шутку, которая добила меня окончательно. Вот тогда я понял: во мне есть что-то, что никто и никогда у меня не отнимет.

Истории продолжались.

Маленькая кореянка, которую Питер запомнил как ученицу выпускного класса, неожиданно начинает стендап, от которого все покатываются со смеху. Позже она признается:

— Стендап стал моим способом справляться со всем этим.

Крис решает спеть пару песен, а потом аккомпанирует другим.

Но самый неожиданный момент наступает, когда после последних строк High Hopes вперед выходит сам директор Морита.

— Можно я расскажу вам историю?

Воцарилась тишина — из уважения к директору. Но ему не нужна их формальная почтительность. Сейчас он не начальник, а они не ученики. Они просто люди, ищущие утешения в рассказах друг друга, находящие покой в том, что они здесь, вместе.

И он говорит им об этом.

— Что за тишина? Ведите себя как обычно. Сегодня я не ваш директор, а ваш друг. А эта ночь — ваша.

Напряжение мгновенно спадает, и вокруг снова раздаются оживленные голоса.

— Сцена ваша, Принц… то есть, директор Морита, ваше величество.

Все смеются над шуткой Криса, даже директор снисходительно ухмыляется.

Он берет полено, подзывает всех подвинуться ближе, чтобы между ними почти не оставалось пространства. Чтобы они чувствовали присутствие друг друга.

И начинает рассказ.

О Второй мировой войне, в которой его дед сражался в составе легендарных «Ревущих коммандос». О солдатах, уходивших на фронт с дерзкими улыбками и мечтами о славе, а возвращавшихся с изувеченными телами, искалеченными душами и воспоминаниями об ужасе.

— Они собирались на полях, совсем как вы сейчас. Мой дед рассказывал, что после первого же боя отряды становились ближе друг к другу. Им было спокойнее вместе. Между ними возникало, как он говорил, чувство братства.

Большинство слушает, затаив дыхание — они никогда не слышали, чтобы директор говорил о войне. О своем деде — да, но лишь как о далекой легенде, фигуре, которую можно только почитать.

А сейчас он говорит о нем как о человеке. О дедушке. О том, кого они все могут понять.

Голос Мориты звучит гордо, а в глазах — настойчивость, будто он хочет, чтобы они поняли:

— Вы, мои ученики, тоже солдаты. Потому что вы уже сражались в одной великой битве, даже если некоторые из вас не помнят этого. Но знайте: даже когда солдат спит, его ждут новые сражения. Вы — спящие воины. А те, кто рядом с вами — ваши друзья — они те, кто поможет вам проснуться от этого кошмара. И, возможно, преодолеть его.

Потому что вы видели смерть — и выжили, чтобы рассказать о ней. Вы видели, как умирали ваши близкие — и дождались их возвращения. А значит, у вас есть силы идти дальше. И процветать.

Я верю в каждого из вас.

* * *

Поле оглашается аплодисментами. Никогда раньше они не слышали речи, которая была бы действительно для них — что их директор верит в них, когда большинство людей не верит, когда они сами в себя не верят… это… потрясающе.

Директор Морита уступает место другим историям, подзывая учителей поделиться своими.

— Харрингтон! Уоррен! Что вы там делаете в темноте? Присоединяйтесь!

И в этот момент все понимают. Они нашли свой «шип».

Парни сбоку свистят, кто-то кричит:

— Уоррингтон! Уоррингтон!

Мистер Харрингтон врывается в круг света, одежда помята, очки съехали на кончик носа. Это вызывает новый взрыв смеха и шуток. Мисс Уоррен следует за ним, но куда спокойнее.

— И чем это вы там занимались? — с ухмылкой интересуется директор Джим.

— Я рассказывал… то есть, мы…

— Я рассказывала ему о химических катастрофах в моем классе, а он — о том, как однажды потерял студента во время экскурсии, — гладко объясняет мисс Уоррен.

Но детям позволено оставаться детьми, и они тут же подхватывают:

— Ооо, мистер Харрингтон действует!

— Думаю, директор Джим, вам стоит волноваться не за нас, а за них, — ехидно замечает семиклассник.

— Дети! ВЫ…

— Успокойтесь, Харрингтон, Уоррен. Нечего так краснеть. Думаю, теперь мне будет проще называть вас Харрингтон — зачем мучиться с двумя именами, если дети уже придумали вам… общее прозвище.

Все сходят с ума от того, что директор встал на их сторону — парни улюлюкают, хлопают мистера Харрингтона по спине, девчонки хихикают, обсуждая, какое имя и гендер у этого «шипа».

Мистер Харрингтон красный, как рак, но, как замечает Питер, не столько злится, сколько смущается. Мисс Уоррен держится невозмутимо, но он слышит, как учащенно бьется ее сердце, замечает украдкой брошенные взгляды.

Ночь у костра, друзья вокруг, смех, эхом разлетающийся в темноте… Питер тихо вздыхает с облегчением.

Мистер Харрингтон, бормоча что-то под нос, удаляется в сторону зданий, а остальные провожают его веселыми взглядами.

Но всё — в добром ключе.

Всё — так, как и должно быть.

Да.

Всё хорошо.

* * *

Прошёл целый час, прежде чем они наконец переоделись в пижамы и разложили спальники. Когда последний ученик улёгся на спину, свет в комнате медленно погас, погружая всё в темноту. Питер зажат между Недом и старшекурсником из робоклуба, ближе к стеклянной стене.

Пятница перевела окна в ночной режим — стёкла затемнились, но не полностью, оставив узкую полоску, сквозь которую снаружи подмигивают звёзды.

Питер подмигивает в ответ.

И ещё раз.

И ещё.

И… о боже…

Питер хочет спать.

Он так хочет спать.

Но не может.

Конечно же, не может.

По закону подлости, Паркеру всегда труднее всего даётся отдых — так уж устроена его жизнь. Его разум — это вечно жужжащий клубок тревоги, где мысли о дани, о том, что он должен принести свою, и осознание, что это ничего не изменит, сплетаются в один бесконечный узел.

Он пытается переключиться на что-то другое — меньшее из зол.

Но он измотан, выжат как лимон после сегодняшнего дня, и мысли сами уносят его в лес, к тому разговору с Клинтом, который проник прямо в самую сердцевину его существа. Клинт понял его так, как, кажется, никто не должен понимать.

И Клинт прав.

Это больно.

Но в то же время приносит крошечное, мимолётное облегчение — единственное, что Питер позволяет себе почувствовать.

«Ты имеешь право чувствовать себя лучше», — сказал тогда Клинт.

И он пытается.

Хотя бы чуть-чуть.

«Ты имеешь право чувствовать».

Вот этого Питер не понимает.

Вообще.

Что значит — «чувствовать»?

Это жжение в лёгких после крика? Звон в ушах, когда сознание отключается? Дрожь в пальцах, когда он сдерживает слёзы? Или прерывистое дыхание, которое никак не удаётся выровнять?

Или это онемение? Когда всё становится ничем, когда руки больше не могут держать, а ноги — выдерживать этот груз?

От этих мыслей раскалывается голова.

В итоге Питер не знает, что делать.

Но в этом нет ничего нового.

Потому что всё, чему он научился, противоречит тому, что ему говорят.

«Открой сердце».

Но от последнего вздоха родителей до улыбки Тони… Питер знает: открытое сердце — уязвимо. Оно делает тебя слабым. Оно причиняет боль.

«Ты имеешь право чувствовать».

А если чувства разрушают? Разве это тогда «нормально»?

«Маленькие шаги. Завтра будет лучше».

Но каждое «завтра» Питер просыпается с мыслью, что лучше бы не просыпаться вообще.

И он понимает: нельзя слушать всех этих людей.

Никто из них не поймёт, где он находится.

В этом чистилище между жизнью и смертью.

И никто не даст ему ответа — кроме него самого.

(Какой вообще был вопрос?..)

Хотя есть один человек, который, Питер уверен, знал бы.

Потому что она всегда знала всё — каждый ответ под солнцем и за пределами галактик.

Решение приходит само — его разум, тело и сердце единодушно направляются к ванной, по пути он хватает тряпичный свёрток из рюкзака.

Он осторожно пробирается между спящими телами, бесшумно, чтобы никого не разбудить. Кто-то храпит, кто-то ворочается, но в целом — комната полна мирно спящих ребят.

Ванная оказывается пустой.

Спасибо хотя бы за то, что он помнит планировку комплекса как свои пять пальцев.

Потому что из кабинки здесь есть потайная дверь — она ведёт в башню.

А оттуда, возможно, он сможет сбежать из этого лимба.

Палец прикладывается к экрану, дверь бесшумно открывается, за ней — ещё одна, ведущая в тоннель, где свет загорается автоматически при его появлении.

Долгая дорога, но именно то, что нужно, чтобы немного утихомирить разум.

Когда он оказывается в башне, она пуста — ровно так же, как он себя чувствует.

Поворот за угол, и он продолжает путь.

Это почти рефлекс — мышцы помнят эти стены лучше, чем сознание.

Это дом вдали от дома.

(И не потому, что его дом — в Куинсе, а он сейчас на севере штата.

Большая часть его дома исчезла в тот момент, когда Тони…)

Питер трясёт головой, бьёт себя по щекам.

Нельзя об этом думать.

Он и так на пределе.

Каждая секунда шепчет ему: Тони мёртв.

Он мёртв.

Мэй, ЭмДжей, Нед — они все умрут.

И я останусь один.

Потому что заслуживаю этого.

Шлёп.

ШЛЁП.

ШЛЁП!

Никто не слышит его боли.

Он уже глубоко в башне. Темнота обволакивает его, словно черная вода, в которой он медленно тонет.

Жгучая боль от пощечины возвращает его в реальность, и теперь он чувствует каждый свой шаг.

«Маленькие шаги. Завтра будет лучше».

Питер фыркает. Насмешливо. Над самим собой.

(Потому что он знает — завтра лучше не станет. Наоборот, будет хуже. Но он должен продолжать. Люди смотрят. Люди зависят от него.)

Он принимает это. Потому что другого выбора у него нет.

Проходит несколько минут. Питер не чувствует усталости от долгой ходьбы, долгий подъем на лифте — и вот он на месте.

Здесь.

Место его снов.

И место, которое теперь стало кошмаром.

Пустое. Холодное. Безразличное.

Питер стоит в тени ночи, в этом пространстве, где когда-то было всё, в комнате, где когда-то звучал смех.

Он задается вопросом: почему теперь всё такое темное? Его комната, этот этаж, весь мир…

Свет, понимает Питер, теперь невозможен.

Неважно, метафорический ли это свет в конце тоннеля или внутренний свет — тот, что бывает только у чистых, не тронутых горем душ.

Потому что когда битва закончилась и пыль осела, Питер увидел, как падает его отец.

И вместе с ним — его любовь к этой жизни.

«Что, проиграл один — проиграл всё?» — язвительно подсказывает его разум.

(Нет. Ты потерял Тони — значит, потерял всё. Потому что Тони и был всем.)

Вдруг края потолочных панелей мягко загораются, и Питер вздрагивает от неожиданности.

— Добро пожаловать, Питер.

Пятница.

— Действительно, прошло много времени.

Да, прошло.

— Босс ждет вас.

Тук-тук-тук-тук-ТУКТУК-ТУКТУКТУК…

Питер застывает посреди комнаты, глаза бешено скользят по стенам, полу, потолку —

ищут.

надеются.

* * *

Потому что Пятница никогда не ошибалась, и он отчаянно надеялся, что сейчас всё не будет иначе.

Но он обыскал каждый угол, вглядывался в каждую деталь, пытаясь найти хоть намёк на то, что она права, — и ничего.

Ах, да, конечно. Единственный раз, когда он осмелился надеяться, и именно сейчас она решает ошибиться. Глупый, жалкий, ничтожный…

Живот Питера сжимается, будто проваливается куда-то вниз, и он чувствует, как из него вытекает всё — каждая фантазия, в которую он хоть на секунду позволял себе верить, растворяется, уступая место медленному, тлеющему гневу. Как он мог быть таким дураком, чтобы думать, что Тони мог просто прятаться — что он мог — что он мог быть живым…

Живым.

Жизнь.

Смерть.

Мёртв.

Тони был жив. Это не было просто больным сном, он не в коме. Тони был жив, и несколько лет Питер делил с ним эту жизнь, дышал тем же воздухом, что и он, слышал, как бьётся его сердце — иногда ровно, чаще быстро, а потом…

— Мы победили, мистер Старк.

Тук…

Нет.

— Мы победили, мистер Старк…!

Тук…

— Мы победили — у нас получилось, с-сэр, унасполучилось…

Исчез.

* * *

Этот сон приходит в те редкие ночи, когда Питеру удаётся поспать хоть пару часов. Настолько яркий, что он до сих пор чувствует рваные раны на теле, металлический привкус крови во рту и это глухое, рвущее душу отрицание, когда он слышит это впервые — сердце, которое всегда билось сильнее всех, — а потом видит во второй раз: свет, который для Питера всегда был самым ярким.

Исчез.

Растаял.

Испарился.

Тони был жив.

Но теперь…

Теперь он мёртв.

Питер повторяет это про себя снова и снова, уставившись в одну точку, бормочет, пока в горле не начинает скрести, и он осознаёт, что почти кричит. Останавливается.

Начинает снова — но теперь шёпотом.

Как молитву.

Не потому, что повторяет это снова и снова, каждую ночь, каждый раз, когда становится страшно, а потому, что никто его не слышит.

И никто не придёт.

Он шепчет, молится пустоте, потому что иногда сны слишком реальны, и он уже не понимает, где явь, а где кошмар.

(Да какая разница? Ощущается одинаково.)

Он уже оплакивал Неда — хотя тот никогда не умирал.

Он уже рыдал по ЭмДжей — застряв в образе, который сам же и придумал.

Он уже истекал кровью, рвал на себе кожу, сражаясь с призраками, невидимыми врагами в своей голове, воображая, что они держат Мэй.

А сегодня утром, всего несколько часов назад, в прекрасной утренней росе, он поверил — и потянулся за этим объятием, потому что Тони жив, он здесь, он перед ним…

Но его не было.

И его больше никогда не будет.

Крик разрывает тишину комнаты.

Питер сгибается пополам, дышит через рот — выдох, вдох, выдох — и глаза пощипывает от нахлынувшего жара. Он медленно успокаивает дыхание.

Замечает дрожь в руке и, раздражённый, сжимает её в кулак. Боль свежая, знакомая. Костяшки белеют, потом краснеют, и вот уже кровь проступает сквозь кожу.

Капли падают на безупречный ковёр.

И он осознаёт, что стоит в их доме.

(В том, что когда-то был домом.)

Его взгляд быстр и цепок — Питер начинает изучать всё вокруг. Это помогает ему успокоиться. Обычно помогает.

Многие вещи остались на своих местах. Диван, который стоит на пару дюймов дальше от стола, чем нужно. Шторы, которые закрываются лишь наполовину. Заячьи тапочки — подарок Тони в шутку, которые Питер всегда носил здесь и всегда оставлял у двери своей комнаты…

— Босс ждёт вас.

Уголок его рта сам собой опускается в гримасу. Он не контролирует себя. Никогда и не контролировал. Руки, испачканные кровью, вытираются о брюки, а ноги сами несут его в сторону комнаты.

Пятница может ошибаться. Она — искусственный интеллект, она не понимает жизни и смерти, она знает всё, но не знает чувств…

Но она — друг.

Да.

Она друг, и он верит, что останется им, даже после того, что он сейчас сделает.

Поворот, обойти стойку, серый ковёр, гладкий, потом деревянный пол, ещё поворот…

Он помнит каждый шаг, как мелодию, название которой забыл, но которая намертво врезалась в память.

Всё вокруг кажется тусклым — но лишь потому, что он заставляет себя видеть это так. Если он увидит комнату в её настоящем свете, в том, как она была раньше… он просто развалится на части.

Поворот. Ручка. Вот.

Глубокий вдох.

И запах вчерашнего дня.

И ощущение, как оно ускользает.

Старый, добрый друг — его комната. Как будто кто-то нажал паузу, заморозив момент в сладкой меланхолии, словно он всё ещё тот наивный, верящий в чудо Питер.

Беспорядок вокруг — словно музей его прежнего «я». Постеры, стикеры, разбросанная одежда — всё это остатки старого Питера, который, как ему кажется, умер очень-очень давно.

Осталась лишь пустая оболочка, цепляющаяся за жизнь единственным известным ей способом.

Возвращаясь сюда.

И надеясь, что теперь сможет окончательно сломаться.

На этом пустом этаже, поглощённом тьмой и лишь слегка подсвеченном тусклым оранжевым светом, он чувствует, что ничего больше не существует — только эта комната и воспоминания, что текут вместе с ней.

Питер позволяет течению унести себя.

Взгляд натыкается на темпоскоп, который он собрал, чтобы впечатлить Тони, и его накрывает ностальгия по той детской восторженности. Каким же ребёнком он был тогда…

Свободный смех. Моменты, когда боль от смерти дяди Бена и вина за забытые голоса родителей перекрывались волнами нежности и чистой, безграничной любви.

Всё это ушло.

И ему остаётся только плакать от этой пустоты.

Может, даже протянуть руку в никуда, ощущая лишь холодный воздух.

Ноги будто становятся тяжелее, он колеблется, чувствуя грубую ткань в руке.

Здесь теплее, чем внизу, и кровать манит к себе. Но нельзя отвлекаться. Он должен сделать это. Сейчас.

И он делает.

Питер взрывается действиями. Сначала рубашка, потом брюки — он срывает с себя всё, пока не остаётся таким же голым, каким чувствует себя внутри.

Потом хватает ткань — и снова эта проклятая нерешительность. Он чувствует себя отвратительно, но твёрд в решении.

С тихим стоном, вырывающимся против его воли, он всё же надевает её.

* * *

Если это прощание — то пусть будет прощанием.

Окончательным.

Без колебаний.

Больше никогда.

Он наденет его.

Он наденет этот костюм и снова станет Человеком-пауком.

В последний раз.

Попрощаться с Карен.

Попрощаться с Человеком-пауком.

Попрощаться с последним, что у него осталось от Тони.

(Попрощаться… с Тони?)

Питер яростно трясёт головой — нет, нет.

Он не подпускает себя к этой мысли, сосредотачиваясь на костюме — его волокнах, царапинах, чётких линиях, которые должны прояснить что-то в его голове.

Он натягивает его.

Хм.

Сидит хорошо. Но он сразу замечает — по-другому, чем раньше.

Поворачивается к зеркалу, и ало-синее полотно выделяется в полумраке комнаты.

Размыто.

Но линии смелые, цвета яркие, сам костюм — всё ещё нечто впечатляющее.

А вот тот, кто внутри…

Плечи опущены, осанка неуверенная, весь вид будто придавленный.

Питер понимает, что не так.

Он похудел.

Костюм облегает его тело неестественно, подчёркивая остатки былых мышц, теперь дряблых и слабых.

Он выглядит хилым.

И уставшим.

Он выглядит жалко.

Питер теребит маску в руках, ещё не готовый надеть её, но собирая остатки мужества. Он смотрит на своё отражение и купается в ненависти к себе — чувстве, к которому привык за этот бесконечный год.

Забавно, что всего несколько часов назад, в поле, окружённый светом и голосами тех, кто верил в него, он чувствовал, будто может летать.

Будто способен пройти через всё это — крича не от страха, а бросая вызов.

Будто может снова жить.

А теперь взгляните на него.

Жалкий Пенис Паркер.

Флэш был прав.

* * *

Он жалок во всём — слабее любого, кого знает.

Но кто посмеет его винить, если всю любовь, что ему довелось познать, вырывали из его дрожащих рук? Если каждый раз, когда он осмеливался надеяться, в ответ получал лишь боль и разбитое сердце.

Потому что Тони — четвёртый, кого он потерял.

И он уже ждёт пятого, думая: пусть лучше это буду я.

Потому что каждую ночь, когда он кричит во сне или борется с невидимыми врагами, а Мэй будит его, глаза полные тревоги, — он не позволяет себе горевать. Ведь тогда ей будет больно.

Потому что каждый раз, проходя мимо железнодорожных путей или шумных нью-йоркских улиц, он ловит себя на мысли: а что, если просто остановиться? Закрыть глаза. Обрести покой посреди хаоса.

Потому что каждый день, когда он ищет утешения, он сталкивается с Недом Лидсом, который не уходит (слава богу, ведь если бы не он, Питер так и остался бы стоять перед несущимся жёлтым такси…)

И с подозрительной ЭмДжей, которая несколько недель после этого случая не отпускала его руку на улице.

Он слаб.

Но сегодня он хочет быть ещё слабее.

Сегодня он хочет быть эгоистом.

Просто…

Чувствовать.

Рыдать.

Просто орать, и плакать, и плакать, и плакать, чтобы никто не останавливал —

Скорбь?

Да.

Именно.

И вот он делает это.

Прощай, Человек-паук.

В эту тихую прохладную ночь один мальчик не спит.

Начинается дождь.

* * *

— Питер, я скучала по тебе.

Это Карен. Её голос звучит тепло и грустно, будто она уже знает, что произойдёт.

Карен в его телефоне — это просто текст и строки кода. Но в костюме она становится целой. И именно это Питер сейчас потеряет.

Ещё одного друга.

И он знает, что не хочет этого. Она нужна ему, потому что она друг. Потому что он любит каждого, кто был рядом.

Но Карен создана Тони Старком.

А значит, она навсегда привязана к нему.

И Питер тоже останется прикован к этой связи, если не оборвёт её сейчас.

— П-привет, Карен, — его голос дрожит, срывается на хрип.

Её голос в маске — тёплый, почти осязаемый. Каждая вибрация, каждое изменение интонации — будто перед ним живой человек.

— Ты вернулся сюда.

Питер кивает, затем отвечает тихо, почти стеснённо:

— Да… да.

— Мы снова в деле, Питер?

— В дел… нет, нет. Прости, Карен. Я не вернусь. Больше никогда.

Она замолкает — будто не набор алгоритмов, а человек с кровью в жилах и чувствами, которые можно услышать. Он почти верит в это.

— Я могу что-то сделать?

Питер мотает головой, плечи его опускаются под тяжестью решения.

— Нет, — в его голосе слышна усталость, он звучит глубже, — Прости.

— Тебе не за что извиняться, Питер, — она говорит мягко. — Всё будет хорошо.

И его сердце разрывается.

— Свет снова найдёт тебя, Питер. Какой бы долгой ни была ночь, рассвет неизбежен.

Это звучит как обещание, за которое он так хочет ухватиться… но не позволяет себе.

— Мне очень нравится эта цитата, — грустно добавляет она. — Хотела бы, чтобы ты запомнил меня с ней.

А потом она говорит так по-человечески, что Питер замирает. В её голосе — решимость, капля печали и, возможно, принятие. То, чему он сам когда-нибудь научится.

— Питер. Человек-паук, мой хороший друг… Прощай.

Она отключается.

Тьма мгновенно поглощает маску, и он чувствует себя более одиноким, чем когда-либо.

Питер озирается — маска скрывает всё вокруг, оставляя лишь тусклый свет, пробивающийся сквозь линзы глаз.

Этого недостаточно.

Темнота сжимает его в своих объятиях.

Она даже не… она даже не дала ему шанса…

Нет.

Она ждала. Ждала больше года.

Только для того, чтобы он бросил её, как бросали его самого.

Питер в панике срывает маску — она душит, давит, пугает.

Видеть то, что когда-то было наполнено светом, а теперь поглощено тьмой.

Чувствовать надежду и ощущать, как она растворяется в пустоте скорби.

Крики, которые раздаются в комнате, больше не похожи на человеческие.

Это вой.

Вой детёныша, потерявшего мать.

Рёв уставшего льва, оскалившегося в последнем акте отчаяния.

Он падает на колени — стоять больше нет сил.

Ноги ноют, всё тело изранено.

Ладони прижимаются к лицу, и он кричит в них снова — яростный, громовой рёв, вырывающийся из самой глубины груди, где он копился все эти месяцы.

Голос хриплый, сорванный.

Горло горит от желчи.

Слёзы обжигают щёки.

Глаза — как вулкан, извергающий потоки эмоций.

И он наивен, если думает, что станет легче, когда слёзы закончатся.

Тело тяжёлое, как свинец.

Он мог бы просто рухнуть.

Питер раскачивается взад-вперёд, словно ребёнок на руках у матери.

Но матери нет.

И утешения нет.

Сегодня только он, тьма… и боль.

Руки дрожат, он теряет равновесие и падает вперёд, ударяясь коленями о пол.

В зеркале — отражение, которое он ненавидит.

Этот мальчик, — Питер усмехается, — думал, что может спасти мир. Изменить его к лучшему. Какая шутка.

Видимо, его судьба — искать солнечный свет в комнате без окон.

А раз в этой комнате нет ни окон, ни матери, ни друзей…

Он взрывается.

Как плотина, не выдержавшая напора.

Это облегчение.

И страшное прозрение.

Сначала — беззвучный крик, лицо, искажённое мукой.

Через мгновение — рёв.

Как у древнего динозавра, который знает, что умрёт через несколько минут.

Когда рыдание вырывается наружу (а оно всегда вырывается), ладони вцепляются в рот.

Рефлекс, выработанный ради Мэй.

Бесполезный.

Плечи трясутся, руки судорожно обхватывают живот — хоть что-то, за что можно ухватиться.

Колени впиваются в пол, будто он молится.

Хотя он лишь умоляет.

Зубы впиваются в ладони, крик приглушён, но от этого лишь сильнее.

Вкус крови смешивается со слезами и соплями в отвратительную массу.

Слюна стекает по подбородку, смешиваясь с кровью из рук.

И единственное, что доходит до его сознания:

Всё, что случилось сегодня —

Поездка в автобусе с умирающим жуком.

Голограмма.

Клинт в лесу.

Костер, на мгновение подаривший иллюзию покоя…

«Он не ушёл. Не по-настоящему. Не так, чтобы это имело значение»

Но он УШЁЛ.

По настоящему, окончательно, НАВСЕГДА…

Тони мёртв, и это имеет значение…

Это имеет значение, потому что теперь я…

Теперь я тоже хочу умереть, но не могу…

Вдох со свистом, выдох.

Лёгкие горят, будто вот-вот лопнут, затем сжимаются.

Отключаются.

Умирают.

Он орёт на весь мир, брызги слюны летят во все стороны, тело дрожит от энергии, которая рвётся наружу, чтобы сбежать из этой адской дыры.

А потом начинается это.

Оно приходит, когда боль в груди становится невыносимой — нестерпимый зуд, который невозможно унять.

Но он всё равно пытается.

Пальцы скребут, затем впиваются в грудь сквозь костюм.

Ткань не рвётся — она прочнее, чем он сам.

Цикл повторяется:

Качаться, вперёд, назад, содрогаться…

Когда мысли заходят слишком далеко:

ШЛЁП!

Дрожь, сопли, свистящее дыхание.

Повтор.

Всё накатывает слишком быстро, как грузовик, потерявший управление.

Питер не знает, как реагировать.

Единственное, что он может сделать — принять это.

Полностью.

Без остатка.

* * *

Питер узнал, что слёзы бывают разными.

Они рассказывают историю того, кто их проливает.

Первые месяцы это были тихие слёзы. Лёгкие, беззвучные, просто струйки, стекающие по щекам. Начинались с жжения, заканчивались ледяным холодом.

Потом наступили «сухие» слёзы — хрип, который невозможно унять, пустыня одиночества. Это было истощение и знание того, как всё начинается и чем заканчивается. Он плакал так часто, что выучил этот сценарий наизусть. Поэтому просто сидел и наблюдал со стороны.

(Иногда отделиться от себя было не так просто. Тогда он корчился в постели, царапал грудь, пытаясь избавиться от зуда, который никак не проходил.)

Но сейчас…

Сейчас всё иначе.

Сейчас это отчаянный распад.

Ему не о ком думать, когда он кричит, потому что во всей этой реальности он совсем один.

Он кричит до хрипоты, истекает кровью изнутри и снаружи, и всё это так грязно. Сопли, срывающийся голос… А потом он и вовсе забывает, с чего начал.

От Человека-паука — к Тони.

От мыслей о смерти — к жизни.

И тоска — настолько осязаемая, что её можно потрогать.

Но лишь на секунду, прежде чем она рассыплется.

И он кричит.

Или шепчет — что получается в данный момент.

— Я хочу… хочу, чтобы ты был здесь… Хочу обнять тебя. Хочу ещё раз посмеяться с тобой. Хотя бы на один день. Хотя бы на секунду. Если бы я только мог…

Губы дрожат, но он выговаривает каждое слово, каждый слог.

А потом вопрос:

— Почему… почему это должен был быть ты?

Он орёт, рыдает, умоляет о помощи.

Боль — жгучая, невыносимая — не уходит.

Пустота в груди.

Тяжесть в животе.

Удушье в горле.

Питер сгибается пополам, пытаясь обхватить то, что нельзя обнять. То, что никто, кроме него, не сможет вынести.

Он снова царапает грудь — эту пустую оболочку, где когда-то было сердце.

Кричит в пустоту, слёзы горячие и солёные на губах.

Умоляет о помощи.

О невозможном.

Чтобы Тони…

— ВЕРНИСЬ… ПОЖАЛУЙСТА!.. Я стану лучше… Обещаю… Просто… вернись…

Дыхание со свистом.

Голос срывается.

Тьма медленно поглощает его.

Костюм немного порван.

А он разорван полностью.

Питер пытается собрать себя воедино.

Но не выходит.

Слёзы отступают, только чтобы хлынуть с новой силой, как волны, разбивающиеся о берег под тягой луны.

Он падает на пол, колени подкашиваются.

Холодный линолеум обжигает кожу.

Так он плакал лишь однажды.

Тогда, когда закрыл глаза и шагнул назад, к началу всего.

Это мольба о невозможном.

Попытка ухватиться за то, чего больше нет.

Отчаянная.

Глупая.

Мучительная.

Он сдерживал это целый год.

Каждый день.

Каждую минуту.

Каждую секунду, когда глотал ком в горле или сжимал кулаки, чтобы не разрыдаться — всё это вырывается наружу сейчас.

Икота.

Всхлипы.

Мольбы.

Костюм прилипает к коже, как никогда раньше.

Эти слёзы — мокрые, громкие, огромные.

Не только слёзы.

Но и кровь.

Старые раны, которые так и не зажили до конца, снова открываются.

Это смешение слёз и крови.

Солёного и густого.

Чувства и боли.

Питер впивается пальцами в грудь.

Ногти уже не острые, но отчаяние компенсирует всё остальное.

Завтра останутся царапины.

Но их никто не увидит.

Так что ничего страшного.

Он царапает.

Рвёт.

Кричит — но не в обвинение, а в ответ всему, что в этой комнате напоминает ему о Тони, будто он всё ещё жив.

Зачем?

Зачем он пришёл сюда?

Чтобы попрощаться?

Да.

Именно это он пытался делать всё это время.

Но не только.

Возможно, он надеялся.

Хотя бы чуть-чуть.

Что Тони придёт за ним.

Но вместо этого здесь только Питер.

Один.

В глухой ночи, пока все спят мирным сном, а огромное поле отделяет его от остальных…

Никто не остановит его падение.

Он — лужа слёз на полу, свернувшаяся калачиком у края кровати. Нос заложен, и если бы не Мэй, он бы просто перестал дышать.

Но ради неё он открывает рот, втягивая воздух.

Мысли возвращаются к Человеку-пауку.

Если быть совершенно честным, он не знает, что для него значит «попрощаться» с ним. Разобьёт ли это его? Или освободит? Оставит ли его без цели, без ценности? Или он найдёт новую цель и ценность в себе — просто в Питере?

Он боится.

Смертельно боится пустоты, что ждёт впереди.

Это чистый лист, который он не уверен, что сможет заполнить.

Хотя…

Он знает одно.

Он потеряет ту часть себя, которую всегда любил безусловно.

Возможно, в этом и есть наказание, которое он сам себе назначил.

Цена свободы.

Как потерять ноги, руки…

И то единственное имя, которое имело значение.

Он потеряет последнюю любовь, которую давал сам себе.

И Питер…

…с этим согласен.

Потому что он знает — и мир, и вселенная твердят ему об этом — что если ты Питер Паркер, то ты мальчик, который не заслуживает права на любовь.

* * *

Ладони Питера перестают кровоточить, но сердце не унимается.

Оно продолжает шептать о смерти.

О том, как это было бы легче.

Питер уже решил для себя: смерть — это простое решение для того, кто уходит.

И самое сложное — для тех, кто остаётся.

Поэтому, сколько бы он ни хотел разжать пальцы и сорваться с самого высокого здания…

Он не может сделать этого с Мэй.

С ЭмДжей.

С Недом.

Он видит их лица так чётко, будто может потрогать — их горе на его воображаемых похоронах.

И он знает: это то, чего он никогда не захочет увидеть.

Значит, смерть — не ответ.

Для Питера Паркера — не ответ.

Но для Человека-паука…

Смерть — единственный выход.

А после смерти приходит скорбь.

По щекам снова текут горячие слёзы, но руки бессильно лежат на полу, а грудь пуста.

Он не двигается.

Каждый вдох обжигает горло, будто он снова в огне.

Каждый стон, каждый выдох — напоминание о том, что было несколько минут назад.

Ощущение, будто его сжигали заживо.

Плечи снова начинают дрожать.

Воспоминания накатывают с новой силой — даже размытые, они несут ту же боль.

Он никогда в этом не признается, но в попытке избежать всего, что связано с Тони Старком…

Он забыл.

Его глаза.

Улыбку.

Смех.

Всё это стёрлось под грузом времени и усталости от вечной боли.

Но он помнит чувство — эту любовь, пронизывающую каждое их взаимодействие.

Лёгкость.

Счастье.

Но теперь за этим всегда следует тяжесть.

Осквернённая память.

И всё, что остаётся — эта комната.

Этот невыносимый мрак.

И…

— Питер. Прости, что заставила тебя ждать. Это заняло больше времени, чем я рассчитывала.

Питер вздрагивает так резко, что у него хрустит позвоночник.

Он забыл про Пятницу.

Забыл, как её голос наполняет эту комнату.

Он качает головой — сейчас в нём только гнев.

Но она не виновата.

Повреждения от камней бесконечности необратимы.

Он знает.

Но она не закончила.

Глубокое молчание.

Гудение машин.

И по всей комнате — от стен до того места, где сидит Питер — вспыхивает голубой свет.

Когда всё заканчивается, перед ним лишь огромная голубая сфера.

Питер впитывает этот цвет.

И тогда…

— Босс здесь.

— Аааа, Питер, ну съешь же хоть немного овощей! — прозвучал уставший, почти умоляющий голос.

В ответ из-за стола донеслось лишь сердитое, совсем не детское ворчание. Лицо мальчика исказила капризная гримаса, выражавшая стойкое неприятие.

— Не буду! — отрезал он.

ЛЯЗГ. Ложка, выскользнувшая из маленькой ручонки, с неприятным звоном покатилась по полу.

— Они противные!

В воздухе повис раздражённый, полный бессилия вздох. Мэри Паркер, обычно сияющая, сейчас выглядела измождённой.

— До чего же он упрямый, — с грустью произнесла она, обращаясь к сидящим напротив.

Вздохнули и её муж, и гости. Но дядя Бен, чьи глаза всегда лучились добротой, лишь усмехнулся.

— Что ты, Мэри, по-моему, это даже замечательно. В нашем мальчишке живёт настоящий боец.

— Что скажешь, Мэй? — подхватил Ричард, подмигивая жене. — Питер Паркер: будущий герой в детском комбинезончике.

— Ричард, перестань, — фыркнул Бен, но в его глазах плескалась улыбка. — Она теперь до бесконечности будет этим умиляться. А страдать-то мне!

— Не слушай его, — Мэй нежно потрепала мужа по рукаву. — Бен ворчит, но на самом деле он счастлив не меньше моего. Подожди, когда у нас появится малышка Гвен! Я уже представляю, как они будут неразлучны, словно два героя в одинаковых комбинезончиках!

* * *

— Мне… мне чертовски жаль, мистер и миссис Паркер. Вы ни в чём не виноваты. Мы проведём дополнительные обследования, чтобы выяснить… возможны ли ещё дети. Но что касается Гвен… — врач нервно кашлянул, — повторюсь, приношу свои глубочайшие соболезнования.

В гостиной, где ещё недавно звучал смех, воцарилась гробовая тишина, которую разрывали лишь сдавленные, душераздирающие рыдания Мэй. Воздух стал густым и тяжёлым, наполненным болью и пустотой.

И сквозь эту пустоту — шаги. Тяжёлые, отмеряющие такт чьему-то горю.

— Мне… так жаль, Мэй. Гвен… она…

В ответ ему прозвучал пронзительный, надрывный стон, от которого сжалось сердце.

Не с того начала. Совсем не с того.

Нужно было отступить. Перемотать плёнку назад. Сделать глубокий вдох.

— Знаешь, — Мэри снова заговорила, запинаясь, — мы всегда будем рядом. Мы с Ричардом. Бен, Мэй… Питер… ваш Питер всё ещё с вами.

— Мы считаем, что ему нужна не просто пара взрослых, которые о нём позаботятся, — тихо, но твёрдо добавил Ричард.

— Ричард… Мэри…! — вырвалось у Бена, и в его глазах читалось безмерное облегчение.

Их руки сами потянулись друг к другу. Сплелись в крепком, объединяющем объятии. И тогда полились слёзы. Долгие, горькие, очищающие. Общие.

— Гвен… — сквозь рыдания произнесла Мэй, — она теперь будет присматривать за нами с небес. Я это точно знаю. И… иметь такого ангела-хранителя… Питеру очень повезло.

* * *

— Мамочка?

Мэри обернулась на тонкий голосок. Пальцы никак не могли справиться с крошечной серёжкой-гвоздиком.

— А вы когда вернётесь?

— Очень скоро, малыш. Через несколько недель, — голос её дрогнул, губы задрожали. — Иди ко мне. — Она притянула его к себе. — Не волнуйся, солнышко. Тётя Мэй и дядя Бен побудут с тобой, пока нас не будет. Разве ты не любишь, когда они приходят?

Мальчишка почувствовал, как внутри у него всё затрепетало от предвкушения, словно от самой желанной в мире конфеты.

— ДА!

— Тогда, — Мэри улыбнулась, смахивая предательскую слезинку, — это будут самые потрясающие недели в твоей жизни!

— Правда? Правда?!

— А ты рад?

— Да — несомненно!

— Где ты выучил такое слово? — удивился Ричард, завязывая галстук.

— В «Времени приключений»! — сияя, выпалил Питер.

Широкая, счастливая улыбка озарила лицо отца.

— Ох, иди сюда, мой маленький гений!

И их смех — звонкий, беззаботный детский и счастливый материнский — слился воедино, заполнив собой комнату.

Наслаждайся этим. Запомни этот миг. Пока он длится.

Они смеялись и обнимались до тех пор, пока Мэри и Ричарду не пришла пора уходить.

Они так и не вернулись.

* * *

Три часа ночи. В доме было холодно и непривычно тихо. Питер лежал без сна, глотая темноту. Ему захотелось пить.

Скрип.

— Дядя Бен?

Тихое сопение. Шарканье босых ног по прохладному полу.

— Дядя Бен? — снова позвал он, и голос его звучал сипло и неуверенно.

И снова в ответ: Скри-и-ип.

Питер толкнул дверь и увидел его. Дядя Бен сидел на краю дивана, и его глаза в свете луны были красными и опухшими.

— Почему ты не спишь, Пит?

— Я хотел пить и… и я услышал, — мальчик сглотнул комок в горле. — Мне показалось, ты плачешь. Я… я подумал, что, может, смогу помочь. Ведь ты всегда заботишься обо мне. Тебе… тебе больно, дядя Бен?

— Ох, Питер… — Мальчик инстинктивно отпрянул, но сильные руки дяди притянули его к себе в объятия. Обычно такие тёплые и надёжные, сейчас они были другими — дрожащими и беззащитными. Может, оттого, что дядя Бен плакал, а Питер не смеялся, как всегда. — Прости меня, прости, что я не смог уберечь их. Но теперь я буду для тебя отцом. Ты не будешь один, клянусь. И я обещаю защищать тебя, пока буду дышать…

* * *

Девять долгих лет.

Ровно девять лет понадобилось Бену, чтобы сдержать своё слово.

И в тот самый миг, когда жизнь покидает его тело, Питер в отчаянии проклинает всех древних богов, но прежде чем он успевает что-либо предпринять…

— Пи… Питер. Взгляни на меня. Посмотри на меня, сынок.

— Дядя Бен, нет… только не это…

— Тш-тш, всё в порядке. С тобой всё будет хорошо. Просто… обещай мне. Обещай, что защитишь Мэй. Она… она теперь совсем одна. Скажи ей… скажи, что я люблю её сильнее жизни…

— Умоляю, не уходи, дядя Бен! Прости меня, это я во всём виноват, прости! Не покидай меня!..

И с этой секунды мир переламывается пополам.

— Уууууррр ааааххххр уууххрр ааааахххрр… ррргггхх.

Девятилетний Нед издаёт низкое рычание.

Они играют… в шарады?

Восьмилетний Питер визжит от восторга. Он-то сразу понял, кого изображают!

Окружающие лишь пожимают плечами:

— А это кто вообще должен быть?

И тогда Питер торжествующе цитирует:

— Не стоит злить вуки!..

И в этот миг происходит чудо — мгновенное соединение душ, двух незнакомцев, узнавших в друг друге родственную душу. Они становятся побратимами.

Всё началось именно здесь.

— ВЗДООООХ! — вслух провозглашает Нед.

— Парень только что… он только что озвучил «вздох»?

— Вы только посмотрите — эти два юных гения вот-вот влюбятся друг в друга.

И это уже по-настоящему никогда не кончится.

— Знаешь, тебе скоро сорок, а ты уплетаешь целый торт в одиночку.

— Ну, а что? Я могу себе позволить.

— Да брось, Питер. А дети?

— Оу, Эм-Джей, дети… Наши дети. Разве этот мир не прекрасен?

— Хватит меня отвлекать. Отвлекающие манёвры — это не твой конёк. И мало ли нам укуса паука — если так стараться, то и до диабета недалеко.

— Пф-ф, у меня же есть Бэннер и доктор Чо, они меня в два счёта починят.

— И ты должен подавать хороший пример нашим столь же гиперактивным детям.

— Это у них от твоих генов. От меня им досталась лишь очаровательная улыбка, эти шикарные волосы…

— Питер.

— Угх, ладно, ма-а-ам.

* * *

Мэй одна в своей квартире. Она не понимает, что произошло, но она вернулась. Потерять пять лет жизни, а потом вот так просто очнуться… А в новостях тем временем говорят о каких-то чудовищных взрывах, космических кораблях и…

БАМ-БХ!

— Что за… Питер?!

Он тяжело падает на колени.

— Почему… почему это всегда так больно, Мэй?

Кровь.

На его руках.

Ссадины.

На его лице.

Рана.

В его груди.

— Ты… ты здесь!.. — Её пальцы дрожат, касаясь его щеки. Недоверие, смешанное с надеждой. — Ты правда здесь… Боже мой, Питер, умоляю, никогда не исчезай так снова, я звонила тебе, искала везде, но даже Нед ничего не знал. А потом, эта пыль…

ТШШ-Ш.

Что-то не так.

Совершенно не так.

Он не сияет от радости, не смеётся.

Мэй осторожно, почти боясь ответа, спрашивает:

— Что случилось, Питер? Ты… ты ранен?

— Не… — выдыхает он, — Не так, чтобы это можно было просто залечить, Мэй.

— …Можно я попробую?

— Пожалуйста… мне так больно.

Что делать, что делать?!

Э-э…

— Говори со мной. Расскажи мне всё, Питер. Всё подряд.

Его взгляд пуст и отстранён. И в нём снова вспыхивает та самая, знакомая боль осознания. А потом — стена.

— Я не знаю, Мэй… — Всхлип, разрывающий тишину. — Просто… думаешь, я уже должен был привыкнуть к этому… ещё со времён Бена…

— О чём ты, Питер? — имя Бена не произносили вслух много лет. — Привыкнуть к чему?

Их взгляды встречаются.

В его глазах — бездонный страх, всесокрушающая боль, полное опустошение.

И Мэй в тот же миг понимает — случилось нечто непоправимое. Нечто, что она, возможно, не сможет исцелить.

— …Что случилось?

Первая слеза капает на пол, орошая бледное лицо Питера горьковатой влагой, слишком хрупкой для той тяжести, что она несёт…

И.

— Тони мёртв.

* * *

Вы слышите это?

Кругом темно. Вы, наверное, ничего не разглядите. Но магия звука в том, что вам достаточно его услышать, чтобы поверить — он реален.

Так что прислушайтесь. Если вы хорошенько напряжётесь и наклонитесь чуть правее, возможно, тогда вы уловите это — тёмное обещание завтрашнего дня, шелест взметающихся волос на ветру, существующий в измерении, где нет ни ночи, ни дня, а есть только вы и солнечный свет, готовый треснуть.

Рассвет, разбивающий надежды.

В его комнате, в каждом прерывистом вздохе, в каждом миге моргания, в том, как воздух застывает, наполняясь призрачным синим свечением —

Будьте внимательны.

Не слушайте монотонное жужжание приборов или тихий стон, застрявший в горле Питера (он задерживает дыхание, он не смог этого сделать).

Это лишь отвлечёт вас.

Просто.

Сосредоточьтесь.

Прислушайтесь к звуку рушащейся надежды, к нарастающему гулу отчаяния — тяжёлому скрежету сдвигающейся шестерни судьбы.

Если не выходит, и вам кажется, что ничего нет, что всё это иллюзия — попробуйте снова.

Вы непременно услышите это. Вы обязаны услышать это.

Потому что в каждом тиканье часов, в каждой новой волне мыслей, в медленном танце пылинок в луче света — что бы ни случилось в следующие секунды, что бы он ни решил потом, это навсегда останется нитью, что свяжет Питера.

С прошлым, настоящим и будущим.

Это станет тем, что превозмогает время и будет жить вечностью в груди этого мальчика.

Это то, что делает его им.

Питер проглатывает солнце.

И затем, и затем…

— Прошло… — его голос прерывается, пустой и полный слёз, — Прошло так много времени, Пит.

* * *

Нужно не так уж много, чтобы сломать одного-единственного Питера Паркера.

В сущности, он уже давно разбит. Игрушка в руках Древних Богов, забава для избранных.

И именно в этой боли, среди осколков его прежнего «я», он обретает свою истинную сущность.

Он не был бы Питером Паркером, если бы не страдал.

Но существует и нечто иное. Нечто, что всегда остаётся — назойливое присутствие, нарушающее утешительный покой мрака.

Он слышит его, будто бежит по бескрайней луне, смеясь до слёз. Солнце ласкает его грудь, а ноги несут с электризующей скоростью.

Он видит его в новых обещаниях, в которые он всегда так отчаянно хочет верить.

Чувствует его в новых шансах, на которые он решается, затаив дыхание.

И даже когда он отчаянно пытается вырваться из его тисков, оно не гаснет.

Оно так же неотъемлемо от Питера, как и боль — его самая верная спутница.

И вот, его голос — такой реальный, будто он здесь, рядом…

«Здесь надежда», — шепчет оно.

«Здесь — Тони.

Здесь…

…дом».

За то мгновение, что требуется сердцу для одного удара, за секунду осознания, что это бьётся не его собственное сердце, Питер вырывается из оцепенения.

Ритмичное обещание присутствия — не голограмма, не мираж — целый оркестр звучит в его груди, достигая могучего, ровного гула, великого желания увидеть, что же будет, если…

Он останавливает себя.

Боится надеяться.

Но свет слишком ярок, чтобы его игнорировать, а Тони слишком реален, чтобы быть иллюзией.

И Питер ждёт.

Тарелки шипят, а малый барабан отбивает ритм в трепетном ожидании.

Сначала он видит морщины.

Глубокие борозды на лице, хранящие опыт, который, как ему кажется, он знает вдоль и поперёк — эту скорбь, эту потерю.

Затем — его плечи, согнувшиеся под невидимой тяжестью, и, наконец, глаза, устремлённые в пол с безоговорочным поражением — Питер впитывает всё это.

Более того, Питер всё понимает.

Тони сжимает губы в тонкую нить и вздыхает, его руки насильно расслабляются, пытаясь прекратить дрожь — это его привычка, когда он нервничает или чувствует себя не в своей тарелке, одна из тех мелочей, что знают только Питер и Пеппер — а не весь остальной мир.

Он сидит на стуле впереди, и весь синий цвет сливается в ослепительную, высокодетализированную проекцию самого человека.

Тони выпрямляется.

Затем — затем он поднимает взгляд, предположительно на камеру, и прямо в душу Питера. Тот застигнут врасплох и едва не падает, корпусом ударяясь о холодную плитку, разум готов поддаться сну, решив, что всё это лишь сон…

Но нет.

Вместо этого он впитывает образ — жадно, с отчаянной потребностью.

Каждая морщинка, каждая складка, каждая частичка цвета в его глазах. Карие, нежные, под покровом любви. А потом золотые, как послание в бутылке, пойманное ярким солнцем. Искра, притуплённая горем, глаза спящие и приглушённые, но, чёрт возьми, готовые вспыхнуть в любой миг, просто…

Ещё нет.

Именно в тот миг, когда его взгляд встречается с давним утешением, и он чувствует беспокойную энергию, исходящую от Тони, словно это было вчера, Питера осеняет: это первый раз, когда он видит его во всей полноте.

И цвета обрушиваются на него водопадом, прекрасная картина живого, дышащего Тони.

Слёзы наворачиваются без спроса. Мгновенные и неудержимые. Его рот приоткрыт в немом изумлении, слёзы застилают взор.

Питер яростно трёт глаза, но они бегут и бегут, и он продолжает тереть их, пока образ Тони не становится кристально ясным, будто он прямо здесь, с ним.

И он думает, что, возможно, это — оно. Ответ, который он ждал так долго. Потому что он задавал вопрос не тем людям, получал такие разные ответы, что забыл, каким же был сам вопрос. Но теперь он вспомнил, и теперь он найдёт ответ.

Когда Тони говорит, выглядя таким же потерянным, как чувствует себя Питер, он видит в его глазах то же опустошение, ту же беспомощность, что Питер носил в себе всё это время.

Как же сильны были Мэй, Эм-Джей и Нед, сдерживая слёзы, когда видели его таким.

Потому что Питер не может. Что ж. Ему и не нужно. Не в безопасности своей комнаты. Но если бы его испытали, он знает — он не был бы так силён. Но он будет стараться. Это он может обещать.

Тони начинает, и его голос — мимолётное присутствие, заполняющее всю комнату, безопасное одеяло, словно луна в ночном небе. Напряжённый, он произносит:

— Знаешь что… это не работает. Я… я попробую позже, Пит.

Питер двигается, чтобы встать, его рука тянется к уходящему, растворяющемуся Тони. Но на этот раз он успевает поймать свой разум и не позволяет себе быть раздавленным. И, правда, прежде чем он успевает сознательно решить, что делать, Тони возвращается.

Другое время. Тони выглядит немного старше, и прядки серебра вплетаются в его каштановые волосы.

— Привет, Питер.

Он счастлив.

А Питер — он прикрывает рот рукой, заглушая рыдание, вырвавшееся без его воли, потому что он… он так бесконечно благодарен, что у Тони был этот шанс.

(Интересно, когда же я получу свой?)

— Так. Я нашёл Харли.

Вдох.

Выдох.

Он должен это услышать, а не может, если рыдает, задыхаясь.

Вместо этого он пытается обуздать свой разум. Слушает всё, наблюдает за мельчайшими деталями. И его разум занят тем, что притворяется, будто всё хорошо. В конце концов, он всегда был хорош в притворстве.

Тони устраивается на стуле, и Питер только сейчас замечает, насколько он худой, определённая впалость в щеках и хрупкость, с которой он себя несёт. Прежде чем он углубляется в раздумья, Тони усмехается.

Это грустная усмешка, словно он делает это только потому, что ему неловко, или грустно. Но она поражает Питера, потому что в ней — отсвет старого Тони — того, с блестящим умом и ещё более блестящим сердцем.

— Прости, что смеюсь, я просто… представляю его с тобой, и не знаю, должен ли я бояться этого или ждать с нетерпением. В смысле, сейчас это довольно… невозможно. Но… Но человек может просто помечтать.

И как же полон восторга его голос.

Он останавливается, глаза ищут подтверждения.

— Могу я? Мне позволено мечтать, Пит?

Да, Тони, пожалуйста, теперь…

— Когда тебя забрали таким юным… Интересно, сколько же вещей ты тогда представил, что так и не сбылись.

Тень пробегает по его лицу.

И исчезает.

Тони улыбается.

Печально.

С сожалением.

Он снова прикрывает это чем-то другим, и говорит, склонив голову набок в раздумье:

— Вы могли бы стать отличными друзьями, знаешь ли.

Я не знаю, Тони.

— В смысле. Я уже слышу взрывы неудачных экспериментов, — смеётся, — и думаю, что у меня будет несколько ударов или сердечный приступ из-за вас двоих. Но ничего, что вы не могли бы починить. В любом случае, вы молоды и вам позволено быть глупыми. Плюс, — озорство, — я не тот, кто будет разбираться с последствиями. Пеппер — она как ваша супер-строгая мегатронная мамочка или типа того. Вам придётся отвечать ей.

Воодушевление вспыхивает на лице Тони, приобретая юношеский блеск, а затем сменяется чем-то более спокойным — морским бризом в тёплый солнечный день.

— Пеппер, — начинает он, — Пеппер станет матерью. И я… Я стану папой. Папочкой. Потому что у нас будет девочка, но так меня называть нельзя. Это было бы странно.

Смех вырывается из груди Питера, и он изо всех сил пытается сдержать его. Но ему и не нужно, потому что Тони всё ещё говорит, словно нашёл ответ на величайший вопрос жизни, сокровище самой желанной вещи во всём мире, и Питеру нужно это слушать.

— И она… она будет самым замечательным ребёнком, только потому, что Пеппер — её мать, а ты и Харли — её братья. Для моих детей — только лучшие люди. И никто не будет красивее, умнее и любимее, чем она.

Раздумье.

— И мы назовём её Мор…

— …ган, — выдыхает Питер.

— У тебя будет младшая сестрёнка. И мы будем семьёй.

Его глаза замирают на камере, и он смотрит на Питера, как на далёкую мечту, прекрасное будущее, которое должно было случиться.

То, как его лицо искажается от резкого осознания, то, как его глаза сдаются, отпуская надежду ради реальности — это было слишком для Питера.

Затем.

Затем он качает головой.

И он возвращается к безобразной правде, к этому Тони.

Фантазии, кажется, конец.

С жёсткостью в голосе, но с глубокой уязвимостью в глазах, он выплёскивает:

— Как же я этого хотел.

СТОП.

Другое видео.

Другой Тони.

Другое время, когда он был ещё жив.

СТАРТ.

Он уже здесь, и его взгляд устремлён прямо в центр.

Его плечи опираются на колени, он наклонился вперёд.

Когда он говорит, это отражает его старую натуру — быстрая речь и потенциал для лучшего, яркого будущего в нескольких словах, в нескольких интонациях его голоса.

(Или, может быть, это просто то, что есть Тони.

Будущее.)

— Я всегда знал, что младенцы плачут интенсивно, громко по ночам, и всё такое. Это как бы часть всего пакета услуг, понимаешь? И думаю, я единственный, кто этим наслаждается. Потому что я обычно не сплю. И эти ночи мы проводим вместе. Если я чувствую себя особенно сентиментальным, я выношу её на улицу, и мы смотрим на звёзды, — Он смотрит куда-то налево, на что-то, чего Питер не видит и не может надеяться узнать.

(Это его фото с Тони, в рамке, хранимое как сокровище. Лучше ему этого не знать.)

Его взгляд снова находит Питера, и он бормочет сожаления, голос низкий и полный агонии:

— Мы могли бы смотреть на них вместе, знаешь? Не знаю, почему ты так долго не спрашивал меня. И я раньше думал, что у нас есть всё время. Но потом, в ту пятницу… они напали. И внезапно времени не осталось.

Пауза.

И, возможно, это стало уже слишком слезливо для вкуса Тони, с тем, как его голос дрогнул посередине и как его пальцы заметно дрожали на коленях, потому что он отменяет всё это, с намёком на гнев и морем печали:

— Стой… вырежи это, Пятница, — Пятница не слушается, — Я не… я даже не знаю, зачем я это делаю, — он смеётся, — записываю послания призракам.

Тони выплёвывает это так горько, что Питер ошеломлён. Это он был причиной этого, причиной, по которой Тони носил такое тяжёлое сердце и…

— План провалился, Пит, я подвёл тебя, — и его голос хриплый, царапающий что-то глубокое и разрушительное.

Каждый атом в теле Питера движется, чтобы крикнуть — «Нет, Тони — ты не подвёл, пожалуйста, не думай так…»

Но, опять же, это голограмма, и что бы он ни сказал, его никогда не услышат. К чёрту всё.

Его тело, вместо этого, приподнимается, застывшее и готовое.

— Смотри, — продолжает Тони, глаза умоляют, и Питер ловит каждое слово, — Я, наверное, больше не буду этого делать. Терапевт говорит, что это заставляет меня срываться, говорит, что мне нужно двигаться дальше. Может быть. Наверное. Но, — и его взгляд находит самую мягкую точку в Питере, ту привязанность, которую ничто не может заменить, потому что это… это любовь Тони, и никто никогда не сможет надеяться заменить её, — я никогда не перестану думать о тебе, никоим образом. И я никогда не забуду тебя, карапуз. Потому что ты — одно из величайших событий в моей жизни.

Бззт.

Синее чудо.

Цвет, снова.

Тони.

И… Морган.

Морган-малышка, не ведавшая ничего, кроме безграничной любви своего отца.

Тишину комнаты разрывает смех отца и дочери — счастье, законсервированное во времени, врывается в куда более мрачный мир, где ему теперь нет места. Тони осыпает поцелуями её щёчки, дует в пухлый животик, заставляя её заливаться новым приступом беззаботного смеха. Питер не завидует. Он просто отчаянно хочет, чтобы у Морган этого счастья было больше.

Тони, кажется, забыл, что запись идёт, потому что, подняв взгляд, он удивлённо поднимает бровь и с поддельным упрёком поворачивается к дочери:

— Это ты лазила в мою броню?

— Неееет, — звенит ложный, игривый голосок.

Но он знает правду и лишь качает головой, переполненный нежностью, протягивая руку, чтобы оборвать запись.

БЗЗЗТ.

Едва видео с Морган гаснет, его сменяет другой Тони. Он выглядит много старше, морщины у глаз залегли глубже, но на лице — больше умиротворения, чем когда-либо прежде.

Тони садится.

И улыбается.

Улыбка печальная, но светлая, искренняя, но всё ещё хранящая шрамы былых битв.

— Прошло уже три года.

Слёзы в глазах Питера высохли.

Его губы потрескались, а во рту ощущается привкус меди и пепла.

Кажется, будто и впрямь минуло три года.

— И мне снова приснился ты.

Три года.

Пропавших.

Три года, что должны были принадлежать им.

И ещё два года одиноких страданий.

Но Тони выглядит так, будто обрёл подобие покоя в этой беспокойной жизни. И Питер ловит каждое его слово, жадно впитывая. Это ему принадлежит по праву, и он забирает всё.

(Всё, что вообще можно забрать у призрака.)

— Сон был тёплый, счастливый. Я помню, смеялся так сильно, что, даже проснувшись, всё ещё не мог остановиться. Улыбка не сходила с лица. Помнишь тот закат? Когда ты похитил меня на крышу соседнего небоскрёба? — Усмешка. — Так вот. Мы снова были там. Но на этот раз с нами был Харли. И вы вдвоём сговорились привести Морган без моего ведома. — Морщится. — Наверное, я тогда страшно бурчал. «Хочу, чтобы Морган была в безопасности, не смейте брать её на небоскрёбы, или я вас прикончу…» — вот что я говорил. А вы с Харли лишь переглядывались, мол, «что этот старик вообще себе позволяет». А я вам скажу. Я ваш отец.

И снова Тони смеётся — тем смехом, когда видны все зубы, голова запрокинута, а руки хлопают по коленям. Настоящий, грудной смех. Тот, что отзывается эхом в душе.

— Понял? Я сделал отсылку к «Звёздным Войнам». Боже, как я обожаю эту сагу.

А затем — становится серьёзным.

В его глазах — непривычная умиротворённость, а под ней — бездонная тоска, которую Питер чувствует своей кожей. Тони смотрит в пол, но видит не дерево и узоры, а призраков былых возможностей.

Питер останавливает руку, тянущуюся к этой прекрасной иллюзии, не смеет приблизиться, зная, что это лишь подготовит почву для нового падения.

Вопрос жизни и смерти необратим.

Питеру известно это лучше кого бы то ни было.

— Тогда позвонила Пеппер. И когда мы вернулись, все были там. Хэппи, Роуди, даже Мэй и сестра Харли, Эбби. Пеппер приготовила всё, что мы любим — не только я, а каждый. Потому что она — само совершенство.

В его голосе — непреодолимая нежность и безоговорочная любовь.

— И мы… — его голос срывается, он прочищает горло, и звук становится шёпотом заветного желания, хранимого под сердцем, — Мы были просто вместе… чертовски счастливы…

Особая тишина опускается на Тони, и стрекот сверчков за окном его домика наполняет воздух. Это тишина, которая наступает, когда сказать нужно так много, но времени — так мало. Или же все слова обрушиваются разом, и требуется несколько секунд, чтобы отделить зерно от плевел.

Пока Тони решает, что сказать, Питер пытается сродниться с этим незнакомым Тони.

С тем, кого он не успел узнать, но о ком бесконечно размышлял.

Теперь у него есть этот шанс.

Брови Тони смыкаются, словно сдаваясь под тяжестью, а глаза блестят от непролитых слёз.

— Знаешь, Пит, я бы отдал всё, чтобы узнать тебя лучше. Увидеть, как ты взрослеешь. Твоё первое свидание — я бы не ходил по пятам, но мой дрон неотступно следил бы за тобой… — он усмехается про себя, а затем спотыкается на словах, так поглощённый сладким ядом этой грёзы, заманчивой красотой жизни с Питером, возможности завершить пазл своей семьи, — и просто… ужины вместе каждый вечер — киновечера, пицца, всё, что захочешь — чёрт, что угодно… Мэй будет там, Роуди, Хэппи, Пеппер, Морган, Харли… ты. Ты будешь там, и тогда, возможно, тогда эта дыра в моей груди наконец затянется, и, может быть, тогда я смогу быть по-настоящему счастлив. Потому что, Питер, если быть до конца честным, потерять тебя — все равно что потерять часть самого себя, будто я перестал быть целым. И я хочу, чтобы ты не извинялся. Я хочу, чтобы я мог обнять тебя раньше, а не тогда… не тогда, когда ты умирал у меня на руках, Боже… Я хочу… — и теперь это шёпот, потому что если станет громче, мир может узнать, мир может увидеть, насколько сломлен Тони Старк, — Я хочу, чтобы у меня была тысяча лет. Тысяча лет, и я бы отдал их все тебе. Лишь бы снова увидеть тебя.

Изображение медленно меркнет, взгляд Тони держится ещё несколько секунд, а затем… растворяется. В ослепительном, кристальном свете.

Слёзы Тони горят в нём, скатываясь по щекам.

И Питеру кажется, что он истекает кровью от всей боли, что копится в его груди, тянет, скручивает, разрывает.

Он не осознаёт, но уже впивается ногтями в свою грудь, дёргает ткань рубашки.

Он вздрагивает, когда Тони бормочет. На этот раз — в явном, неприкрытом отчаянии.

— Харли… — выдыхает он, дрожащий, густой выдох, — Он узнал, что я записываю эти видео. И он подумал… Подумал, что будет хорошей идеей послать… «объятие» на ту сторону, хоть это и чертовски невозможно… но… Но в общем. Мы немного повздорили, и, возможно, он был прав. Может, это немного утихомирит ту вину, что точит меня изнутри.

Долгое молчание.

Блестящий ум понимает, что он не так уж и блестящ.

Его взгляд поднимается:

— Могу я? Мне позволено… мне позволено исцелиться?

И Питер видит узор их жизни — отца, пытающегося быть хорошим отцом, сына, пытающегося быть хорошим сыном, обоих находивших друг друга, чтобы быть разлучёнными снова и снова, — а затем, когда одного из них не станет, другой обречён на вечную скорбь. Оба не думают, что заслуживают покоя, но именно его и ищут — именно покой требует, чтобы его нашли.

Тони не находит облегчения, и тишина служит лишь паузой для его шумного разума. Его голос тихий и приглушённый, он смотрит вниз, а потом снова вверх, словно стесняясь произнести следующее.

— В… в общем, это сработает лишь раз.

Питер всё ещё не понимает, что он пытается сказать. Как?

Его разум так истощён, что он не может больше строить догадки.

Вместо этого он ложится на пол, погружаясь в синий свет проектора, в яркие блики, что рисуют уютную комнату домика Тони.

Раздаются звуки природы, и Питер не готов к ним.

Потому что на этот раз перед ним — ещё более взрослый, постаревший Тони, и на нём костюм вместо привычной футболки и штанов.

Долгая пауза угрожает Питеру, затишье, сулящее, что за ним последует яростный, неистовый шторм, который невозможно унять.

Тони начинает.

— Не знаю, Пит, всё может закончиться не очень хорошо для всех нас.

Если бы Питер мог остановить Тони прямо сейчас, он бы это сделал. Потому что он не может так говорить, думать, что он прав, и всё равно делать это — и ради чего?! Ради чего, Тони?!

— И если так случится, ты прогонишь этих придурков от Морган, ясно? Ты будешь ей хорошим старшим братом. Харли будет неизбежным плохим копом, а ты — хорошим.

Даже перед лицом возможной смерти Тони думает о других.

— Я хочу, чтобы ты жил своей жизнью…

Но к чёрту это.

— …потому что её у тебя так много, Пит.

Какая же это жизнь, если в ней лишь траур, боль и страдания?

Какая жизнь, если в ней нет Тони Старка?

Какая жизнь, если все, кого ты любил, умирают и умрут?

— И о Морган позаботься. Пеппер может казаться несокрушимой, но даже ей нужна помощь. Будь рядом с ними, пожалуйста?

Я не могу, Тони. Прости. Я так слаб — я просто не в силах!

— Не думаю, что это мне следует говорить, но… мы семья. И я люблю тебя очень, очень сильно. Вот почему… если ты вернёшься, а я нет… пойми, пожалуйста. Умоляю тебя, не вини себя за то, что может случиться, или за то, что ты, возможно, сделал. И я знаю, что ты будешь, потому что ты самый упрямый парень на свете. Но позволь мне сказать. В каждом есть герой. Где бы мы ни были, мы — герои своих собственных историй, и никто не является этим героем больше, чем ты. Но иногда — нормально, если единственный, кого ты в итоге спасаешь, это ты сам.

Слёзы, текущие из глаз Питера, обжигают. Каждый вдох посылает электрические разряды в его голову, линии напряжения проступают на лбу, а в груди — пылающая кальдера, лава поднимается к горлу, к щекам и зажигает его душу тысячью взрывов.

Его рот приоткрыт, и глубокий, мучительный стон вырывается из горла, его тело замирает в воздухе. Руки дёргаются, но каждая мышца сдерживает сильнейшее побуждение просто подбежать к нему и прикоснуться…

Тони ерзает на стуле, в его глазах — глубокая решимость, и он предлагает:

— Я снова поработал над этой штукой, той технологией, о которой говорил. Сделал так, чтобы мы могли «существовать» в одной плоскости реальности, в то время, когда… в то время, когда этого может и не быть.

Питер качает головой, потому что это всё, что он может сделать. И он чувствует, будто его душат, его горло сжато от всех подавленных криков. Его руки сжимают предплечья словно тисками, вены выпирают в отчаянном неповиновении.

— Так что, как насчёт этого, карапуз? Ты и я. В последний раз. Не мог бы ты… не мог бы ты подойти и обнять меня?

Пауза. Затем. Улыбка.

На лице Тони появляется безмятежное выражение, и он чувствует, как круг замкнулся, соединив прошлое с настоящим и будущим.

И, возможно, он прав, потому что Тони протягивает руку, его поза открыта и приветлива, он выглядит точно как дом, он улыбается так, как может улыбаться только Тони, и говорит, словно исполненное обещание:

— Давай, малыш.

Прежде чем что-либо происходит, на него нисходит озарение. Питер замечает три вещи.

Первая — то, как Тони словно ждёт чего-то, и его лицо преображается в выражение абсолютного счастья, будто он наконец-то нашёл ответ на все вопросы.

Вторая — воздух в комнате внезапно стал тяжелее, причём не в метафорическом смысле, а в физическом, в смысле «я могу его потрогать». И если бы Питер продержал руку на весу долго, она бы быстро устала. Потому что воздух тянет её вниз, и Питера уже слишком много раз сбивали с ног сегодня, чтобы не сдаться.

Последнее, что он видит, — Тони всё ещё смотрит, ожидает, ждёт. И Питер не знает, что делать.

И затем всё исчезает — его отбрасывает обратно в его тело, и единственное, что он видит, единственное, о чём он думает, — это он.

В его горле нет застрявшего крика, зуда во всём теле, как бывало прежде.

Есть лишь осознание и всепоглощающая, безутешная печаль, особая пустота, которую невозможно заполнить никаким количеством любви или людей, дыра в форме Тони Старка, сильнейшая тоска и самое базовое желание — прикоснуться, почувствовать, обнять его.

Почувствовать, что он снова здесь, с ним.

Почувствовать, как жизнь течёт по его венам.

Почувствовать, что эта жизнь снова будет чего-то стоить.

И этот человек предстаёт перед ним, словно спасение и причина для надежды, со своей спокойной улыбкой и яркими глазами, морщинами и добротой, любовью и ещё большей любовью.

Питер сдаётся всему этому. Прекрасной, заманчивой перспективе будущего, надежды и возможности снова верить.

Потому что каким-то образом Тони восстал из мёртвых, превзошёл время и жизнь с помощью своего блестящего ума, как послание к звёздам, вероятно, — но Питеру не ускользает, что, возможно, он сделал это, совершил невозможное…

Лишь чтобы поговорить с ним.

И Питер… он больше не так напуган. Его уже предавали, ломали, убивали — худшее, что может случиться, — это оказаться сном.

Даже тогда это был бы самый прекрасный сон.

И вот, ничто не держит его, и всё вокруг твердит ему — просто сделай это, пожалуйста, —

Он делает.

И когда он прыгает, это прыжок к чему-то лучшему, подобию старого покоя в его разуме, утешению и сладкому эху удовлетворения, будто что-то наконец встало на свои места.

И он прыгает, чувствуя дерево, лесной воздух и свободу.

И он падает — с самой высокой башни своих страхов в самое безопасное место в этом мире.

* * *

Слышишь?

Темнота сгущается, и вряд ли ты что-то разглядишь. Но магия звука в том, что ты чувствуешь его каждой клеточкой — это трепет или ужас, когда слышишь едва уловимый шорох, а потом… он нарастает. И тогда сомнений не остаётся — это реальность.

Так что…

Прислушайся.

И если ты напряжёшься и наклонишься чуть правее, возможно, ты уловишь это — обещание завтрашнего дня, биение, биение, биение в сердце мальчика, вторившее ритму сердца взрослого мужчины.

В том, как их дыхание сливается воедино, в частом моргании, сменяющимся пристальным взглядом, в отчаянной попытке запечатлеть каждую черту, потому что это может быть в последний раз… В том, как воздух застывает, а краски мира становятся ярче, и пылинки кружатся в медленном танце, словно снежинки в тихую зимнюю ночь…

Будь внимателен.

Не слушай прерывистое дыхание рыдающего мальчика или сдавленный вздох, вырывающийся из груди Тони.

Это лишь отвлечёт.

Просто…

Сосредоточься.

Прислушайся к звуку отчаянной любви, к рождению чего-то прекрасного — шестерёнки давно остановившихся часов, что сдвигаются, встают на место, обретают свой смысл.

Если не выходит, и кажется, что вокруг лишь обман — попробуй снова.

Ты услышишь. Ты уже должен был услышать.

Его не так сложно найти, не так сложно распознать в эту звёздную, безмятежную ночь в башне.

В каждом тиканье часов, в каждом витке мысли, в танце пылинок в синем свете — что бы ни случилось в следующие мгновения, что бы он ни совершил потом, это станет нитью, связующей Питера с прошлым, настоящим и будущим.

И это превозмогает время, будет жить вечностью в груди этого удивительного мальчика.

Это… что бы то ни было — то, что сделает его цельным.

Когда Питер вдыхает, он поглощает солнце вместе с Тони и сам становится звёздами, украшающими ночь, превращается в галактику, творящую вселенную.

И когда он поднимает взгляд на того, кого называет своим домом, в его глазах — безмерное изумление, невероятная любовь и глубочайшее чувство правильности происходящего.

Он замирает в сантиметрах от человека, которого искал так долго, и все его вопросы находят ответы. Его шаг вперёд исполнен уверенности и полного принятия.

И потом — И ПОТОМ…

— Тони?

Его голос выдаёт всю боль, неуверенность, детский страх и надежду.

Питер не знал, чего ждать — растает ли образ, унесётся прочь, или же он сам сойдёт с ума, застыв на месте.

Но прикоснуться, почувствовать, и чтобы он действительно был здесь…

Это Тони, во плоти. Питер чувствует его руки, их тепло, разливающееся по телу.

Но Тони не слышит его или не отвечает — он лишь сильнее сжимает объятия, глаза закрыты, а брови гневно сведены.

И он действительно здесь — они действительно обнимаются — и это чувствуется как возвращение домой.

Это миг, застывший в вечности, отец и сын, бросающие вызов смерти в своём стремлении прикоснуться друг к другу хотя бы раз ещё.

Питер слышит — тук-тук-тук — сердцебиение Тони, и сама физичность этого захватывает дух.

Его кудри касаются щеки Тони, и он чувствует мокрые слёзы на своём плече. Не успевает он осознать это, как Тони поворачивается и целует его в щёку, и Питер никогда ещё не чувствовал себя таким беззащитным и защищённым одновременно.

Питер чувствует его тепло, каждую складку ткани костюма и содрогание, вырывающееся из груди Тони.

(Тони прямо здесь, обнимает Питера, словно жив и дышит — но как это возможно, если это голограмма?)

И если всмотреться, замереть во времени, можно увидеть, как губы Тони шевелятся, на его лице проступает мягкая улыбка, а Питер пытается взглянуть на него, но не может — Тони держит его слишком крепко.

Возможно, если отрешиться от всего и просто наблюдать за их лицами, ты увидишь любовь, пронзающую пространство, а затем — абсолютное разрушение, накатывающее на Питера, когда Тони произносит это.

Это шёпот.

Только для Питера.

Но в нём — тяжесть солнца, и, подобно взрыву сверхновой, он создаёт прекрасную, всесокрушающую рябь по всей вселенной — ломая, уничтожая и даря перерождение.

Потому что Питеру может казаться, что он умирает сейчас, но когда он проснётся завтра, он станет сильнее, чем когда-либо.

Так что, пожалуйста…

Постарайся изо всех сил.

Слушай.

Потому что именно сейчас Питер начинает исцеляться.

В этих немногих словах, в этих слогах, и во всей всепоглощающей силе его любви…

Посреди заброшенной комнаты, к одинокой фигуре присоединяется другая.

И комната перестаёт быть пустой, потому что в ту секунду, что требуется им, чтобы прикоснуться и снова обнять друг друга, она становится частью звёздного неба, а затем — чем-то бесконечно большим.

* * *

Когда Тони начинает таять, Питер не ощущает внезапного удара — он словно знал, что это неизбежно. Но это знание не мешает его рукам инстинктивно потянуться вперёд, пытаясь удержать, вернуть, вновь обнять — словно одной лишь силы желания будет достаточно, чтобы остановить рассвет.

Но он хватает лишь горсть света и пыли, что медленно оседает на его ладонях.

Он остаётся сидеть на полу, застывший в немом ожидании, надеясь, что синева проектора вновь оживёт, что Тони…

— Вернись… умоляю…!

Но Тони не возвращается.

И Питер знает — уже никогда не вернётся.

Но в его памяти навсегда отпечаталась улыбка Тони — та особенная, что он дарил только ему. И эхо его прикосновения, чувство абсолютной безопасности, умиротворения и покоя, которое он принёс с собой.

И Питер думает, что, возможно — просто возможно — этого воспоминания будет достаточно.

И вот, в тот самый миг, когда он лежит, свернувшись калачиком на холодном полу, он поднимает руки — те самые, что только что обнимали и были обняты, — всматриваясь в них, смакуя остаточное ощущение плоти о плоть, отца и сына, любви, одной только любви…

Именно в эту секунду, в этом самом сердце разбитого пространства, он решает, что, возможно, ещё не слишком поздно.

Создать то, что станет не памятником смерти, а свидетельством жизни.

И он уже точно знает, какой будет эта дань.

Комната окончательно погружается во тьму, и одинокий мальчик открывает свой старый, верный ноутбук. Экран оживает, и свет монитора становится его единственным солнцем.

И пока он работает, вкладывая в этот дар своё сердце, душу и каждую крупицу того, что осталось от него самого, — этот первый шаг, который, возможно, приблизит его к принятию, — он позволяет себе вспомнить всё.

Каждую улыбку.

Каждое слово.

Каждое объятие.

И этого достаточно.

Этого действительно, безоговорочно достаточно.

Потому что Тони сказал — произнёс именно те слова, которые Питеру было нужно услышать, ещё до того, как он сам осознал эту жажду в своей душе.

И он бросил вызов и древним, и новым богам, и даже тем, кто ещё не родился, — лишь бы обнять его в последний раз. И этого — более чем достаточно.

И он находит невыразимое утешение в этих словах. И в том, как они простились.

И вот что родилось из этой тишины:

— Мы сейчас здесь, карапуз. Я с тобой. Мы дома.

— Пятница, собери все видео с Тони из интернета, архивов, любых доступных записей.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

— Кинематографического характера, Питер?

— Именно так.

Проходит меньше пяти минут, прежде чем Пятница докладывает:

— Всё собрано и передано на твой компьютер. Каковы дальнейшие инструкции?

Пальцы Питера замерли над клавиатурой, прежде чем он расширил рабочий стол, вызвав рядом прозрачный голографический экран.

— Импортируй всё в Sony Vegas.

— Ты задумал монтаж, Питер?

— Да. Именно так.

— Но не будет ли логичнее использовать программное обеспечение Stark Industries? Его функционал…

— …ты права. Абсолютно. Я совсем о нём забыл. Дай мне только…

Тап. Тап. Тап.

Тихие, бессвязные бормотания.

И затем…

— Хорошо, Пятница. Мы готовы. Это займёт всего несколько мгновений.

Под «несколькими мгновениями» Питер на самом деле подразумевал несколько часов.

И когда он наконец осознаёт, что за окном уже четверть пятого утра, а Пятница поставляет ему очередной фрагмент, который он пытается встроить в общую картину так, чтобы она обрела смысл, он чувствует себя по-настоящему опустошённым и выжатым.

Питер отлично знает, что не переживёт предстоящий день фестиваля без хотя бы пары часов сна — и ему нужно рассчитать время пробуждения так, чтобы не нарушить фазу быстрого сна, иначе он будет ещё более разбитым.

(Он изучал это, учился выжимать максимум из короткого отдыха, чтобы справляться с работой, которая не заканчивалась ни днём, ни ночью.)

И вот, с надеждой на тридцать минут забытья и чёткими инструкциями:

— Пятница, разбуди меня, пожалуйста, в 4:30. Мне нужно быть на ногах, — плюх, — потому что мне ещё нужно успеть в комплекс. И если я не проснусь, сделай всё возможное, чтобы… поднять… меня с этой кровати… спасибо… Пятница…

Он не успевает договорить, как его дыхание уже выравнивается в похрапывании. Если бы Пятница могла улыбнуться с нежностью, она бы сделала это именно сейчас.

* * *

Пятница не сделала всего, что была в её силах.

ВООБЩЕ.

А Питер… Питер готов послать всё к чёрту и просто зарыться с головой в одеяло, пока все не ушли, потому что…

Потому что на часах уже шесть утра, а он должен был быть в комплексе ещё полчаса назад… и теперь ему точно не избежать проблем!

Тук. Тук. Тук.

Нет. НЕТ! НЕТ!

Питер дрожит от выброса адреналина и дезориентации резкого пробуждения. Ему хочется мысленно послать Пятницу куда подальше, но это будет саботаж против самого себя.

Он замирает, не двигаясь. Пытается изобразить, будто его здесь и нет.

— Питер?

Ах. Чёрт.

Просто.

Вау.

Чёртов ад.

В жилах Питера не осталось ни капли удачи.

Потому что за дверью стоит Пеппер, и он совершенно не готов встретиться с ней.

Но поскольку это её владения, её собственность, он всё же поднимается и движется к двери.

Вот только.

Вот только ситуация мгновенно ухудшается, потому что такова его жизнь.

Всё становится ещё хуже, потому что Питер до сих пор в костюме Человека-паука, и когда он пытается нажать на кнопку, чтобы тот привычно сполз, ничего не происходит.

И да, конечно, Карен отключена, это больше не работает.

Но надо отдать ему должное.

Питер пытался.

Он пытался стянуть его, как обычный человек стягивает футболку.

Но это, по сути, трико, плотное кожаное трико. Трико, созданное, чтобы прилипать к телу несмотря ни на что (раньше это была мера предосторожности, теперь — сущее наказание). А значит — ему придется извиваться и прилагать невероятные усилия, чтобы высвободиться.

А Пеппер стучит, и её голос звучит всё настойчивее. Пока Питер борется с левым рукавом, Пеппер предупреждает, что откроет дверь сама — то ли от беспокойства, он не знает.

Это уже не важно, потому что он всё ещё в этом чёртовом комбинезоне, и он не снимается!

Итак, Питер принимает радикальное решение.

Он не будет его снимать.

Во всяком случае, не сейчас.

Не до тех пор, пока Пеппер не уйдёт, а неминуемый гнев Эм-Джей не утихнет.

Он кричит в дверь:

— Э-эм, Пеппер! Я, эм, переодеваюсь. Я выйду через минуту!

Он слышит одобрительный возглас Пеппер:

— Хорошо, Питер, просто пройди потом на кухню, — и прислушивается к затихающим шагам, прежде чем снова предпринять попытку высвободиться.

Вот только его ноги путаются в разбросанной одежде, он спотыкается, падает, приземляясь рядом с маской.

Питер лежит на полу в полном отчаянии, пытаясь успокоить дыхание ради собственного здравомыслия.

Когда он решает, что пришло время действовать, Питер хватает свою футболку и штаны, натягивая их поверх ярко-красного костюма. Его взгляд падает на маску, лежащую на полу и словно дразнящую его, он хватает её впопыхах и засовывает в карман.

(Туда помещаются калькуляторы. С ней всё будет в порядке.)

Футболка не прикрывает его предплечья, и Питер лихорадочно озирается в поисках чего угодно — и вот она, его спасительница — толстовка.

Питер перепрыгивает через кровать, протягивая руки к толстовке на стуле. Натягивает её, находит пару рабочих перчаток, чтобы прикрыть кисти.

Он подходит к своей обуви у кровати, пренебрегая носками — и так будет невыносимо жарко во всех этих слоях.

И затем Питер замирает.

Суматоха стихла, и теперь он может выйти из комнаты, не беспокоясь о костюме. И теперь у него есть пространство, чтобы осмыслить всё произошедшее.

В комнате повисает тягостная атмосфера, события прошлой ночи проносятся в его голове калейдоскопом.

И он чувствует себя странно, непривычно легко, словно в какой-то момент ему удалось обмануть саму судьбу, потому что то, что случилось прошлой ночью, не должно было случиться, не было прописано в законах мироздания.

Это не должно было заставить Питера чувствовать себя исцелённым. Но это произошло, и ему это нравится, он так думает. Он примет это.

Это… хорошо.

Если раньше он просто пытался, то теперь он будет стараться изо всех сил, стать лучше для всех них. Потому что они этого заслуживают.

Отныне всё, что он будет делать, он будет делать ради них. И ради Тони. И если он почувствует в себе смелость, он сможет признать, что делает это и для себя тоже.

Жжение адреналина стихает, и он приветствует знакомое головокружение от недосыпа — сухие глаза, пересохшее горло и путаницу в мыслях.

И вновь навязчивый, громкий тук-тук-тук…

— Пеппер!

Питер распахивает дверь и встречает удивлённый, а затем мгновенно смягчившийся взгляд Пеппер Старк-Поттс.

— Питер, — говорит она с материнской теплотой, — Пятница сообщила, что ты остался здесь на ночь. (Пятница, предательница.) — Я подумала, что, возможно, у тебя возникли сложности, раз ты так задержался. Мы завтракаем на кухне, и я подумала, может, ты присоединишься к нам.

Это не вопрос и не приглашение. Это мягкий, но неоспоримый факт.

Питер прекрасно знает: когда Пеппер чего-то хочет, она будет невероятно вежлива и мила. Это не значит, что она не получит своего.

Поэтому он пытается улыбнуться как можно естественнее, кивает, а затем:

— Я с радостью — я… я присоединюсь, как только закончу кое-какие дела.

Пеппер кивает с лёгкой неуверенностью, потому что, когда она впервые подошла к его двери, он уже занял много времени. А теперь он может просто сбежать, движимый каким-то неуместным чувством вины.

Но что бы то ни было, она доверяет Питеру.

Итак, Пеппер собирается закрыть дверь. И на выходе ловит его панический взгляд и улыбается, тепло светясь в глазах:

— Я очень рада тебя видеть, Питер.

Питер ошеломлён и на мгновение забывает о своей панике, затем его губы сами растягиваются в лёгкую улыбку, находя неожиданное утешение в одном её присутствии, в её признании:

— Мне тоже очень радостно видеть тебя, Пеппер.

Когда она уходит, Питер переходит к действиям, направляясь к компьютеру, а затем вспоминает о Пятнице и говорит вместо этого:

— Эй, Пятница, не могла бы ты сохранить это на флешку?

— Уже сделано, Питер.

— Спасибо!

* * *

— И ещё, я на тебя в обиде, Пятница.

Искусственный интеллект отвечает лёгким, почти человеческим смешком.

— Прости, Питер, но теперь Пеппер — главный приоритет.

Питер опускает взгляд, смиряясь с новой реальностью.

— Да, пожалуй, теперь это так.

Собрав остатки мужества, он делает глубокий вдох и выходит на кухню.

Пространство кухни встречает его тёплым ароматом яичницы и аппетитным шкворчанием бекона. Ноги сами несут его вперед, будто эта комната излучает невидимое притяжение — уютное и безопасное.

Солнечные лучи пробиваются сквозь полупрозрачные жалюзи, отбрасывая на пол золотистые полосы, которые ласково касаются всего вокруг.

Это картина идеального семейного утра, и Питер готов на мгновение поверить в эту иллюзию.

Харли отставляет чашку кофе, его рукава небрежно закатаны до локтей. Заметив Питера, застывшего в дверном проёме, он широко ухмыляется:

— Присоединяйся, Пит! Завтрак от самой Великой Пеппер! Такой шанс выпадает не каждый день.

— Очень забавно, Харли, — парирует Пеппер со стойки, но в её голосе слышна лёгкая улыбка.

Питер делает несколько неуверенных шагов и почти спотыкается о маленькую фигурку, пристроившуюся на полу — Морган.

Харли, заметив его взгляд, поясняет через глоток кофе:

— Не обращай внимания. Она творит очередной «шедевр». В такие моменты её лучше не тревожить.

— Это… похвально.

— Для неё — да. А кто подумает о бедном Харли, которому приходится лавировать между детскими сокровищами и самой художницей? Правильно — никто.

Пеппер смеётся, ставя перед Питером тарелку с идеальной яичницей-болтуньей.

— Молоко, сок или кофе? Или просто воду?

— Э-э, кофе, пожалуйста.

Питер берёт чашку с только что заваренным кофе, вдыхая его насыщенный аромат.

— Морган, пора завтракать…

— Подожди, я ещё не закончила свой шедевр!

— Если ты не подойдёшь сейчас, — голос Харли становится игриво-серьёзным, — Пеппер может съесть твой чизбургер. Она уже начала!

Морган мгновенно вскакивает и бежит к Харли, послушно раскрывая рот для ложки с яичницей.

— У этого ребёнка правильные приоритеты.

В этот момент Морган замечает Питера. Её глаза расширяются, она чуть не выплёвывает завтрак и восторженно тянет к нему руки:

— БОЛЬШОЙ ПАУЧ!

Девочка превращается в вихрь эмоций — подпрыгивает, визжит от восторга. Она подбегает к Питеру и обнимает его за талию. Питер инстинктивно смещается, принимая эту неловкую, но трогательную ласку.

Она снова визжит, затем поднимает на него свои огромные глаза и спрашивает детским голоском:

— Ты вернулся за мной! Мы полетим, да, Большой Пауч?

По телу Питера разливается леденящая волна вины. Разочаровывать людей — то, что он ненавидит больше всего. Но иногда это необходимо.

— Большой Пауч? — в её голосе появляются нотки неуверенности, губки складываются в трогательный бантик.

Питер нежно проводит рукой по её взъерошенным волосам. На его лице мелькает тень печали, которую он старается скрыть:

— Просто Питер, Морган. Теперь просто Питер. Я больше не могу катать тебя по деревьям. Но однажды мы полетаем на самолёте вместе!

Бровки Морган гневно сдвигаются. Она вырывается из объятий, унося с собой частичку утреннего тепла:

— Что ты имеешь в виду…?

Но Харли уже допивает кофе, встаёт и уводит её:

— Думаю, это значит, что тебе пора к Джуди на купание, Морган.

Питер смотрит, как они уходят — идеальные старший брат и младшая сестра. И он боится нарушить эту идиллию своим присутствием.

Тишина.

Писк кофеварки.

Скрип стула.

— Итак.

Пеппер.

Он знал, что этот разговор неизбежен.

— Итак…

— Больше не Паук?

Питер знал, что этот вопрос прозвучит. Попытки сменить тему бесполезны — даже Тони с его искусством увёрток всегда проигрывал в этом Пеппер. Остаётся только честность.

— Да. Я… не могу больше, — он нервно потирает затылок, избегая её взгляда, — не могу двигаться вперёд с этим грузом за спиной.

Он чувствует, как в голове Пеппер щёлкают шестерёнки. Включается режим заботливой матери. Обычно это его трогает, но сейчас вызывает лишь тревогу.

— Питер…

— Пеппер.

Пауза.

Вздох.

Смирение.

— Хорошо. Я не стану отговаривать тебя — это твой выбор. Всегда твой. И решение уйти не делает тебя слабым. Я знаю тебя — ты не из тех, кто сдаётся. Ты будешь делать великие вещи как Питер Паркер. Но.

Неизбежное «но».

— Ты всё обдумал?

Питер встречается с её взглядом — эти голубые глаза, полные беспокойства, умножают его чувство вины. Но лгать он не может. Пеппер заслуживает правды.

— Это было всё, о чём я мог думать, Пеппер, — его шёпот влажный и надтреснутый, выдавая ночи, проведённые без сна.

Это признание обнажает его душу — возвращает в те трудные времена, когда мысль оставить Человека-паука приносила почти болезненное облегчение.

(Облегчение ли это? Или потеря? Он до сих пор не уверен.)

Они смотрят друг на друга несколько секунд, и Питер чувствует тяжесть её эмоций поверх своих собственных.

Пеппер выдыхает, её плечи опускаются в молчаливом принятии. Она отхлёбывает кофе, не отрывая от него взгляда.

— Я не думаю, что ты действительно сможешь отказаться от Человека-паука, — начинает она, — Разве не ты говорил, что с великой силой…

— …приходит великая ответственность. Да. Это слова Бена.

— Ах да, конечно.

Тишина.

Питер прожёвывает яичницу и запивает её апельсиновым соком.

Он не видит, но слышит — тихий раздражённый вздох Пеппер, стук её каблука по полу.

— Но если случится беда, и ты будешь знать, что можешь помочь — что тогда, Пит?

(«Да, что тогда, Пит?»)

— Думаю… — что-то застревает в горле Питера, и он делает глоток сока, — Думаю, —выдыхает он, — моя ответственность — делать всё возможное как тот, кто я есть? Не знаю, Пеппер. Я думал об этом каждую ночь. Днём мне стыдно за эти мысли, а ночью тоска возвращается. Это стало… невыносимым. Мне нужно было просто дышать. А я не мог. Не с ним. И это — Питер сжимает вилку, его взгляд прилипает к узорам на столешнице, — Слишком рано говорить обо всём этом, особенно когда столько дел…

Глаза Питера вдруг расширяются от ужаса — ЧЁРТ!

— …которые начинаются СЕЙЧАС! Эм-Джей убьёт меня! — МНЕ ПОРА БЕЖАТЬ, ПЭП, СПАСИБО ЗА ВСЁ!

Питер пулей вылетает за дверь, но на пороге резко останавливается и выглядывает обратно:

— Возможно, я больше не «он», но я всё ещё Питер. Я могу помогать в компании. И я всё ещё буду помогать людям. — Он качает головой, и на его лице появляется искренняя улыбка-обещание: — Я не отвернусь от мира, за спасение которого Тони отдал жизнь.

И Пеппер соглашается. Она понимает — возможно, даже лучше, чем он сам. Но она боится, что он до конца не осознаёт — он и был той большой частью мира, за который Тони отдал жизнь.

Провожая его взглядом, Пеппер замечает край костюма, выглядывающий из-под рукава.

На её губах появляется лёгкая улыбка.

Однажды Питер и сам поймёт, кем является на самом деле.

* * *

Когда Питер попадает на шумный этаж Комплекса Мстителей, превращённый в гигантскую площадку для фестиваля Средней школы Мидтауна, по его спине пробегает холодок. Ему даже не нужно оборачиваться, чтобы понять — Эм-Джей уже заметила его с другого конца зала. И, зная её, она наверняка заставила Неда отслеживать его передвижения.

Он неохотно приближается к группе, чувствуя, как потеет под её взглядом и от духоты дополнительных слоёв одежды.

— При-привет, ребята! — его голос звучит виновато и нервно.

Нед съёживается за спиной Эм-Джей, которая отбивает нетерпеливую дрожь носком ботинка:

— Ты должен был быть здесь на открытии киоска, а мне пришлось обежать два этажа этого чертова комплекса в поисках тебе замены! И как только я всех собрала, найдя помощь у наших друзей, ты наконец-то решил появиться! Где ты был, Питер?!

Питер не может толком объяснить. И не может соврать — это бесполезно.

Он и не хочет. Он уверен, что Эм-Джей и остальные сразу раскусят любую его ложь.

Так что он прибегает ко второму лучшему варианту…

— Эй, вау, киоск выглядит потрясающе!

Во-первых: ему удалось не запнуться.

Во-вторых: отвлечение почти сработало.

Но затем,

В-третьих: в разговор влез Эйб.

— Ага, чувак, нам пришлось заканчивать без тебя.

— Что?! Я думал, мы всё сделали вчера!

— В основном — да, — подхватывает Синди.

Сэлли кивает:

— С системой подачи воды было непросто. А ты, как оказался, наш самый сильный и полезный парень в группе…

— ЭЙ! — протестуют хором Чарльз и Эйб.

Эм-Джей не сводит с Питера взгляда. Но постепенно её выражение смягчается от гневного к раздражённо-строгому:

— Не знаю, что с тобой делать, Питер. Но ты отработаешь двухчасовую смену с Чарльзом.

— Ладно, справедливо, — он сдаётся, — Но мне нужно уйти к началу трибьюта. Я… э-э… подготовил кое-что в последнюю минуту.

— Так вот где ты пропадал, — заключает Эм-Джей.

— Ага…

— Бро… — У Питера нет времени среагировать, потому что Нед уже бросается на него и заключает в объятия.

— УГХ—Нед…

Он хлопает друга по спине, пытаясь вырваться из удушья, пока тот говорит взахлёб прямо у него над ухом:

— Боже мой, Питер… ты… я… я так тобой горжусь!..

Питер старается игнорировать его всхлипы и похлопывает по спине, неуверенно смеясь:

— Спасибо, Нед…

Он расслабляется в объятиях, позволяя себе раствориться в дрожащем теле друга, пока Нед не отстраняется, вытирая нос.

— Тебе лучше поторопиться, Питер, приём работ заканчивается через полчаса.

— О нет, мне лучше… — Он смотрит на Эм-Джей широко раскрытыми глазами, прося разрешения уйти, и, получив кивок, пулей вылетает на второй этаж.

— Погодите. Он что, в перчатках?

— При такой-то жаре?

— Нед.

— Ага, не знаю, Эм-Джей. Давай позволим Питеру побыть его странным, чудаковатым я — пока что.

* * *

Питер прибегает в самый последний момент. Объявляют о завершении приёма работ, и он едва успевает окликнуть студентку, ответственную за трибьюты.

Вокруг царит организованный хаос: разбросанные изобретения, художественные работы, таблички с именами и стопки бумаг. У него нет времени переживать, что его флешку потеряют — его просто нет.

— Эй— мисс!

Ему помогает то, что он всё ещё может невероятно быстро бегать, сохраняя выносливость, даже если не использует эти навыки постоянно.

Обычно это выручало его в невыспавшихся авантюрах, но сейчас, мчась по коридору, он чувствует знакомый прилив энергии.

Он останавливается прямо перед девушкой, нервно улыбаясь в надежде на снисхождение.

— Привет, я ещё могу сдать работу на трибьют? — спрашивает он, глядя на ошеломлённую студентку.

Он машет рукой у неё перед лицом, наконец выводя её из ступора:

— О, да! Простите… да, ещё открыт, эм, заполните, пожалуйста, вот это необходимой информацией и кратким описанием вашего трибьюта для ведущих…

Она протягивает ему листок, который он заполняет разборчивым почерком.

— И подпишите здесь…

Он робко ставит подпись, неуверенный в старом варианте, который когда-то придумал по аналогии с подписью Тони.

Пока он с ностальгией смотрит на неё, Питер чувствует на себе пристальный взгляд и мысленно ругает себя за то, что поднял глаза и встретился взглядом с той же девушкой, но теперь более возбуждённой, чем нервной:

— Вы… вы правда Питер Паркер?

Питер не знает, что делать. Не понимает, что это значит. Почему она смотрит на него так?

— Я так много о вас слышала от всех во время поездки— она наклоняется ближе, — Скажите, пожалуйста, вы правда были стажёром здесь, в Stark Industries? Моя подруга Кэти говорила, что вы были агентом или типа того, но это звучит неправдоподобно— так? Но, видите ли, другая моя подруга Джейн сказала, что видела вас в лесу с Соколиным глазом…

— Эм, мисс…

— Просто Алайза!

— Алайза, да, простите, но я не совсем понимаю, о чём вы…?

— Ладно, вам не обязательно говорить, — сдаётся она, и Питер с облегчением вздыхает, — Но из всего, что я о вас слышала и в чём могу быть уверена, я думаю, вы довольно круты.

Она сияет на него улыбкой, словно солнце, и он не знает, как на это реагировать. Почему это происходит?

— Просто… что бы вы ни переживали, вы — Питер Паркер, и хотя я знаю, что вы меня не особо помните, я — та девушка, которую вы спасли от того задиры Флэша за два года до, ну, Периода Теней.

О.

— И я просто хочу сказать спасибо.

Питер молча стоит, переваривая всю информацию так быстро, как только может.

— Приняв вашу супер-опоздавшую работу, думаю, мы квиты. Вы спасли меня, я спасаю вас, полагаю, — она хихикает.

Он смеётся вместе с ней, отряхивая лёгкий дискомфорт от допроса и пытаясь оправиться от эмоциональной горки, на которую его вознёс их разговор.

Если бы он мог назвать одну причину, почему это произошло, то, вероятно, это было бы осознание того, что он всё ещё может помогать и спасать людей, не надевая маску.

И он счастлив, что всё ещё может менять вещи, будучи просто старым добрым Питером Паркером.

* * *

— Гребаный Питер Паркер вечно тянет…

— Заткнись, Флэш, и просто делай свою работу.

— Но почему я должен делать его…

— Потому что ты сделал то, что сделал, и пообещал исправиться, теперь заткнись.

Суета занятых студентов заполняет тишину.

Флэш наблюдает, как представители медиа заходят в здание и начинают брать интервью у готовящихся студентов.

Эм-Джей стоит у их киоска, в нескольких метрах перед ним.

Чарльз играет с телефоном в водонепроницаемом чехле внутри стеклянной конструкции.

Нервное постукивание.

— …Я правда стараюсь, Мишель, — бросает он.

Приподнятая бровь.

— Я знаю, — она смотрит на него искоса, скрестив руки, и слегка кивает.

Флэш принимает это как одобрение.

В этот момент Флэш подпрыгивает на месте, потому что вот он — Питер, блять, Паркер, хлопает его по плечу, словно они хотя бы отдалённо «друзья»…

— Эй, — он кривится (улыбка, думает Флэш, настолько неудачная, что её нельзя даже отнести к чему-либо, хотя бы отдалённо напоминающему улыбку), — Всё в порядке, Флэш, я могу принять смену сейчас.

Флэш хмурится, потому что это его обычная реакция, когда Питер смотрит на него так — добро и всепрощающе, — ведь он ещё не чувствует, что заслуживает чего-либо, поэтому он просто отмахивается от него и уходит, бормоча

— Неважно, — прежде чем раствориться в толпе.

Эм-Джей наблюдает за всем этим и замечает:

— Он не исправится за один день, Питер. Дай ему время.

— Да, я знаю, — говорит Питер, — Мы с ним в одинаковом положении.

* * *

Спустя тридцать минут Эм-Джей хлопает Питера по плечу, смотрит на него своим фирменным безразличным взглядом и изрекает:

— Я уже пробыла здесь достаточно долго, чтобы начать разлагаться. Оставляю тебя с Чарльзом.

— Погоди—погоди, а где Нед?

— А, он там с командой по робототехнике, возится со своим роботом. Надо отдать ему должное — он тоже заслуживает права побыть ребёнком, как и все мы.

Питер улыбается — впервые с утра по-настоящему искренне:

— А ты там тоже будешь "быть ребёнком"?

В ответ она с неподражаемой игривостью, совершенно не в стиле её обычной «эстетики», отчего это звучит ещё нелепее:

— Вообще-то, я пойду вести серьёзные взрослые разговоры с другими взрослыми. Тебе пока этого не понять; дам тебе лет десять-сорок, чтобы повзрослеть.

Она поворачивается спиной, один раз машет рукой в воздухе и растворяется в море людей.

Питер чувствует, как улыбка расплывается по его лицу.

Между ними теперь царила лёгкость. Не было ни настороженности, ни страха. Только свобода и, возможно, даже веселье.

— Как же жутко.

Поворот.

— Чего?

— Смотри, я учусь с ней в одном классе с детского сада, и она ни разу не улыбнулась мне, что бы я ни делал. Я был немного влюблён в неё… — Питер прищуривается, Чарльз опирается на стеклянную клетку, — Ладно, я был одержим ею, потому что она всегда была такой загадочной. Но что бы я ни делал, она никогда не открывалась.

— К чему ты клонишь, Чарльз?

— Не знаю, чувак, может, дело в том, что она открывалась людям всего два раза за всю свою социальную жизнь — и это Нед и ты. У Неда теперь Бетти, а у тебя…

Питер поднимает руку:

— Стой, на этом я тебя остановлю.

— Ладно, парень, но не говори, что ничего нет.

— Неважно, чувак.

Хмм.

Они побили друг друга в видеоиграх.

Звук победы.

— Сколько осталось до конца твоей смены?

— Час с половиной— и, к нам первые посетители! Привет, мы — Академический декатлон, здесь, чтобы рассказать всё и вся о Тони Старке и Stark Industries — пожалуйста, задавайте вопросы, на которые я, надеюсь, смогу ответить, чтобы не свалиться в эту беспощадную водяную ловушку…

* * *

Чарльз падал в воду примерно двенадцать раз.

И это приблизительная цифра, потому что он как раз пытался протереть очки, когда упал, и проще снова промокнуть, когда ты уже мокрый, чем делать это вслепую.

— Это отстой! Я так это ненавижу, я так рад, что с этим покончено. Питер, чувак, я хочу пожелать тебе удачи, но я также хочу, чтобы ты падал в эту водяную яму чаще, чем я. Ты же хороший парень, ты же сделаешь это, да?

Питер отмахивается, смеясь вместе с Салли, которая воспринимает это как шутку.

(Он воспринимает это как вызов)

Вместо этого он устраивается на платформе, пока Чарльз уходит в мужской туалет, чтобы высушиться, а Салли садится за стол.

— Здесь так много медийных персон. Бетти, наверное, сейчас взорвётся.

— Ага, — соглашается Питер. Но прежде чем он успевает вслух поинтересоваться о Неде, из-под стеклянной клетки у его ног выглядывает маленькая девочка.

С любопытством она спрашивает:

— Я могу спросить что угодно, и ты знаешь ответ?

В её голосе слышны восхищение и лёгкое недоверие к такому обещанию, что Питер находит очень милым. Она выглядит как семиклассница.

Он кивает с своего места:

— Такова цель.

— Круто— ты как живой Гугл или типа того!

— Полагаю, — смеётся он, — Так почему бы тебе не спросить меня о чём-нибудь?

И тут же на её лице появляется дьявольский блеск, и Питер на 100% жалеет, что спросил. Эти милые создания, излучающие невинность, — самые страшные демоны — ему следовало знать…

Потому что теперь она оскаливается и начинает допрос, мило, но смертельно:

— Кто основал Stark Industries?

Хм, — думает Питер, — это довольно просто.

— Говард Старк.

— Когда?

— В 1940.

— Когда Тони унаследовал компанию?

— Когда ему исполнился 21 год.

— Почему это заняло так много времени?

— Он рано остался сиротой, ему нужно было сначала закончить учёбу и достичь совершеннолетия, поэтому Обадия Стейн временно управлял компанией. Оказалось, что он очень проницательный бизнесмен, но также и большой обманщик.

— Как долго нужно стоять в очереди на наследование?

— Э-э…

— ХА! Сейчас упадёшь!

— НЕТ, ПОГОДИ… Нужно достичь совершеннолетия — быть частью семьи, быстрее всего в зависимости от близости к текущему CEO, или если дети не хотят этого или «не соответствуют», нужно быть на высших должностях, чтобы быть рассмотренным!

— КАКИЕ ПЯТЬ ИИ ПОСТРОИЛ ТОНИ СТАРК…

— ДЖАРВИС, ПЯТНИЦА, ДЖОКАСТА, ХОМЕР И ТАДАСИ!

Им, наверное, не стоит кричать друг на друга, — запоздало думает Питер, — потому что теперь к ним направляется ещё больше людей, чтобы посмотреть на это зрелище.

Питер даже не может покраснеть от того, как быстро она задаёт вопросы.

— Какие праздники отмечают все сотрудники компании?

— Э-э, у них есть Рождество и Новый год, годовщина основания компании, день рождения Пеппер, хотя она не любит, когда внимание компании переключается на неё…

— Сколько сотрудников в компании?

— В этой башне или во всех филиалах?

— Во всех.

— Около 15 000 — по всему миру, вместе с ассоциированными компаниями и так далее.

— Какой размер ноги был у Тони Старка?

Тут он запинается, но всё равно отвечает правильно:

— И-идеальный ДЕСЯТЫЙ.

И после ещё нескольких сотен вопросов маленькая девочка издаёт раздражённый стон, граничащий с капризным.

— Я просто хочу, чтобы он упал в воду! Почему это так сложно…

К этому времени вокруг стекла собралось пугающее количество людей, подбадривающих девочку с её вопросами или заинтересованных в том, чтобы посмотреть, как Питер отвечает на невозможные вопросы, которые она иногда подкидывает.

Если Питер вытянет шею, он сможет увидеть Чарльза, Эйба и Синди в толпе. В основном он может их слышать.

Маленькая девочка вызывающе смотрит на него, её губы выпячиваются ещё больше, а узкие брови опускаются ещё ниже:

— Эй! Откуда я знаю, что это не подстроено?

— Ты можешь проверить все ответы в гугле…

— КАК ТЫ СМЕЕЕЕЕШЬ!

Нед врывается в толпу, расхваливая свой дизайн, что привлекает ещё больше слушателей.

— …дизайн был перекодирован с Пятницы, и это заняло много времени, и это требует таланта, упорного труда и холодных угроз Эм-Джей… так как ты смее… — И к тому времени, когда он делает паузу, достаточную, чтобы заметить это, рядом с ним уже стоит репортёр, готовый задавать вопросы.

Кто-то другой, в частности, та самая маленькая девочка-демон, также воспользовался удобным моментом, чтобы задать свой самый последний и, возможно, самый смертоносный вопрос на сегодня…

Она усмехается, как в тех телешоу, когда думают, что у них есть победный шанс, а затем оскаливается в улыбке, словно злорадная, строящая козни гиена:

— Когда ты стал стажёром в SI и почему ты был на уровне руководителя?

Есть много причин, по которым Питер спотыкается, даже почти падает от того, как сильно он физически отшатывается от этого вопроса.

Видите ли, есть три вещи.

Во-первых, он знает, что официальная дата была намного позже той, которую он называл в школе. А программа Неда, верная его работам, действительно очень эффективна — даже слишком для школьной экскурсии. Он не может ей солгать. И затем идёт номер два.

Он не знает, что Пятница посчитает — поездку в Германию, период Мстителей или настоящую стажировку, поскольку слово «стажёр» сильно плавало в серых зонах в те времена, когда они на него ссылались.

И в-третьих, это было просто отвратительно.

Слухи распространяются быстро, порождая шалости и хаос, и Питер обычно знает, как с этим справляться. Но сейчас, с новостями на хвосте, он просто не может сказать правду, чтобы избежать воды — чёрт, всё идёт не так хорошо, как он надеялся.

Он не хотел падать в воду из-за того, сколько времени ему придётся сушиться. Но. Есть более насущные проблемы.

Итак, его судьба предрешена.

— 27 апреля 2016 года.

Он падает.

Вода разлетается брызгами.

Вспышки камер.

И все и даже больше присутствуют, чтобы увидеть это.

Толпа смеётся, но он лишь ловит полный сожаления взгляд Неда и понимающий — Чарльза, несмотря на все его заявления о желании увидеть его падение.

Маленькая девочка ликует перед ним, посылает ему милый взгляд, а затем поворачивается, словно ничего и не произошло.

* * *

Проходит ещё несколько минут, прежде чем его наконец вытаскивают из стеклянного короба, и толпа постепенно расходится.

Питер с благодарностью принимает полотенце от Неда:

— Невероятно, чувак, как ты выдавал ответ за ответом. А эта девочка была безжалостна.

— Лучше, чтобы она тебя не услышала. Думаю, теперь мне ждать внимания прессы из-за того вопроса о доступе на уровне руководителя.

— Пеппер с этим разберётся.

Питер поморщился:

— Не хочу её обременять, но… думаю, да…

— А сейчас тебе нужно высохнуть. Не волнуйся, Салли справится с киоском.

Питер кивает, крепче сжимая полотенце и чувствуя себя уязвимым — мокрый в самом неподходящем месте.

Пустой туалет становится его временным убежищем. Питер направляется к пятой кабинке — месту хранения «спецоборудования» — и вводит коды, чтобы получить доступ к тому, что ему нужно.

А именно — к сушилке для всего тела.

Агентам приходилось сушить на себе не только воду, причём мгновенно.

Клинт бы его понял.

Перед включением он снимает штаны, куртку и рубашку, оставляя только костюм. Мокрый костюм снять в тесной кабинке — задача не из лёгких. От нагрева материал начинает слегка отставать, образуя складки.

Он надевает высохшую одежду, тщательно маскируя костюм. Когда Питер выходит, в туалет врывается взволнованный человек.

Питер слышит бессвязные повторяющиеся слова, чувствует неровное сердцебиение и буквально ощущает исходящий от него страх.

— Вам помочь? — мягко касаясь его плеча.

Но стажёр — тот самый, на которого вчера кричала Шури — дёргается и прижимается к стене. Его улыбка больше похожа на гримасу, руки дрожат, а голос предательски подводит.

— Со мной всё в порядке! — выдыхает он. — Пожалуйста, не нужно помощи… Оставьте меня, и всё будет хорошо.

Питер молча кивает, не веря ни слову. Он вызовет медика — стажёры заслуживают такой же заботы.

Закрывая дверь, он слышит дрожащий шёпот:

— Что же я наделал…

* * *

Тревога не отпускает Питера. Предчувствие беды укореняется в сознании, но ему некогда разбираться — трибьют начинается СЕЙЧАС.

Второй этаж заполнен людьми: нервными студентами, подготовившимися артистами и просто зрителями.

Питер теряется в толпе, пока не замечает руку Эйба. Пробираясь сквозь толпу, он оказывается зажатым между Недом и Синди — в идеальной точке обзора сцены.

В ушах звенит, мир превращается в глухое эхо. Ты справишься, Питер. Это того стоит.

Визг микрофона возвращает его в реальность. На сцене появляется Пеппер в элегантном костюме, её образ проецируется на огромные экраны.

— Несколько месяцев назад, — начинает она, — я не могла представить это место заполненным такой молодой энергией.

По залу пробегает смешок, но Пеппер продолжает:

— Дело не в возрасте. Дело в духе.

Ах.

— Ещё до Периода Теней в мире произошло достаточно, чтобы лишить душу жизненных сил.

Питеру это знакомо.

— А потом наступил тот период.

Тишина окутывает зал. Голос Пеппер звучит приглушённо:

— Кто-то не помнит. Но те, кто помнит — пустые глаза. Поникшие плечи. Угасшие надежды. Я видела это в Тони. Видела каждый день, пока не родилась наша Морган.

Нежные взгляды устремляются к девочке, сидящей на сцене с директором Моритой.

— С рождением Морган я поражаюсь и смиряюсь, глядя на вас — растущих, мечтающих. Сознательно выбирающих счастье, даже когда кажется, что выбора нет.

Студенты замирают, осознавая значимость момента. Они пришли сюда за технологиями и знаменитостями, а нашли нечто большее.

Пеппер обводит зал взглядом:

— Месяц назад директор Морита говорил мне о вторых шансах и пустых коридорах. О проекте, который может что-то изменить.

Её глаза сверкают:

— Так родилась эта поездка.

Директор смущённо качает головой.

— Знаете, что он сказал, когда я спросила, что он здесь видит?

Зал затихает в ожидании.

— Он сказал, что видит будущее. Но не в СИ — мы слишком привязаны к прошлому. Будущее — это вы.

По залу прокатывается волна слёз. Синди рыдает на плече Питера, Нед и Бетти обнимаются, даже Флэш отчаянно пытается сдержать слёзы.

— Ваша жизнь имеет значение. Не потому, что нужно жертвовать собой — а потому, что она УЖЕ важна. Живите — и познайте её ценность. В этом всегда был смысл. В жизни.

Пеппер поднимает руки, и в её позе — сила и надежда:

— Пусть трибьют начнётся. Давайте почтим его память.

Пожалуйста.

Сделай всё, что в твоих силах.

Слушай.

Потому что именно сейчас Питеру становится лучше.

* * *

Питер мог бы чётко разделить свою жизнь на эпохи, отмеренные смертями тех, кого он любил.

В частности — большинства своих родительских фигур.

Он не планировал этого. Даже не задумывался, что так получается. Но это проявлялось в мелочах — в том, как он оживлялся при определённых воспоминаниях, как эти воспоминания вплетались в его повседневность, становясь частью его самого.

Дань памяти.

Так это называют.

От отца ему досталась любовь к футболкам с каламбурами. Смутное воспоминание семилетнего Питера всплывало — звонкий смех и уродливый свитер с дурацкой шуткой навсегда врезались в память.

От матери — умение готовить одно особое блюдо — запечённые макароны с сыром по её секретному рецепту. Те самые, что она готовила, когда ему было грустно.

От них обоих — утешение в песне «Moon River» и знание всех старых мелодий вроде «I'll Be Seeing You». Даже если слова забывались, чувство оставалось — тёплое сияние любви, всеобъемлющее тепло.

Это — обретение бессмертного утешения в музыке, в чувствах, что приходят с воспоминаниями о родителях.

Это дань памяти номер один.

От Бена — яркое, врезавшееся в сердце воспоминание о словах, сказанных за несколько часов до выстрела…

«С великой силой приходит и великая ответственность».

И он принял это близко к сердцу — принял ответственность, а затем принял ещё больше.

Иногда он задаётся вопросом — гордился бы им Бен? Спрашивает об этом даже в те моменты, когда Человек-паук терпит неудачу, когда он оступается: «Этого достаточно, дядя Бен? Я делаю достаточно?!»

Это — желание сдаться, чувство слабости — задавать эти вопросы с глазами, полными слёз.

«С великой силой приходит и великая ответственность».

Это — закрыть глаза, вспомнить, что нужно просто дышать.

«С великой силой приходит и великая ответственность».

А затем — снова стеснение в груди. Потому что эта сила, эта ответственность — бремя — и, возможно, он не заслуживает права нести её.

И он чувствует, как падает. Уверенность убывает. Сомнение подкрадывается. Достаточно ли этого? Дядя Бен? Я делаю достаточно? Пожалуйста, ответь мне…

«У тебя всё получится, приятель. Я люблю тебя».

Это — обретение силы в этих словах. И затем — снова подняться на ноги.

Он не думает, что отказ от Человека-паука — это плохо. Потому что, когда дядя Бен произносил свои слова, в его мыслях не было Человека-паука.

Он обращался к Питеру Паркеру, и только к нему.

Так он находит свою силу.

Это дань памяти номер два.

А теперь — здесь.

В этой комнате, полной тех, кто полон надежд, объединённых одной целью — помнить его имя.

Питер оглядывается и сначала видит своих друзей. Вот Нед, который всегда был на его стороне, даже когда это было трудно. Он смеётся — легко и беззаботно.

Затем Эм-Джей, которую он знает как сильную — не потому что она любит казаться жёсткой, а потому что у неё хватило смелости быть уязвимой. Смелости показать, что ей не всё равно. Она улыбается рядом с Недом.

Он смотрит дальше и видит Флэша рядом с Чарльзом. И здесь он видит мальчика, который напуган. Мальчика, который не думает, что его любят — не чувствует этого с той же уверенностью, что испытывает Питер, когда Мэй обнимает его.

И он знает — Тони когда-то чувствовал то же самое. Знает, что Флэш, возможно, такой же, каким Тони Старк был в шестнадцать.

Брошенный. Нелюбимый. И злой.

А потом люди делают вот что — когда кто-то умирает героем, они забывают, что он когда-либо был человеком.

Они делают его идеальным и безупречным. Словно неудачи, через которые ему пришлось пройти, были слишком постыдными.

Конечно, нормально — помнить о хорошем. Это нужно, чтобы вдохновлять.

Но, глядя на Флэша, на его смирение, когда он не использует бахвальство как щит, Питер понимает: история героя — не то, что им нужно.

Что настоящая история — история человека по имени Тони — гораздо значимее легенд.

Так что для Тони, думает Питер, это — взять всё, что он когда-либо делал, всё, что говорил, и показать миру — хоть немного.

Чтобы они увидели его настоящим.

Сделать его меньше святым, больше — человеком.

Показать им, что не нужно быть Железным Человеком, чтобы стать героем. Что можно стать героем вопреки своему прошлому.

Или даже лучше — благодаря прошлому.

В этом же суть Тони Старка, не так ли?

Ошибаться, а затем учиться. Сделать шаг назад, чтобы прыгнуть вперёд.

Стать лучше.

Так что, возможно, отдавать дань памяти — не так уж плохо. Ведь теперь он может использовать эту площадку, чтобы показать им то, что им нужно увидеть. Сказать то, что им нужно услышать.

Для Тони это приходит в виде спокойствия, свежей волны новизны, а затем — обретения цели.

И он никогда не устанет рассказывать его историю, воплощать всё, что олицетворял Тони.

Потому что Тони сказал, что хочет, чтобы Питер был лучше него.

Так что отныне он будет стараться. Сначала — как Питер. А затем — как кто-то больше.

* * *

Всё начинается с одинокой фигуры в центре сцены. Одетой в… белый комбинезон.

Он просто… застыл. Смотрит вниз, не двигаясь. Не делая ничего так долго, что у Питера по спине бегут мурашки.

Косвенное смущение медленно накатывает. Он уже тянется за телефоном, когда…

Пронзительный визг эхом разносится по залу…

Питер… он уже поднимается, готовый активировать Карен и помочь как можно большему количеству людей, раз уж он всё равно в костюме. Но на полпути к туалету вместо паники раздаётся оглушительное ликование.

Питер медленно оборачивается.

Сначала он слышит это: бит барабанов, посылающий вибрацию в пол, глубокий гул баса, щекочущий в ушах.

А потом видит.

С опозданием, до смешного.

Потому что этот парень сбросил белый комбинезон, открыв ярко-красный костюм, а под ним — чёртов костюм Железного Человека.

И Питер… он хочет смеяться. Зародыши истерики уже подступают к горлу, когда он плюхается обратно на сиденье.

Нед поступил так же, встав на секунду позже с тем же чувством срочности. Эм-Джей бросает им многозначительный взгляд — более тяжёлый в сторону Неда, чего Питер не понимает.

Он качает головой, успокаивающе кладёт руку на руку Эм-Джей. Потому что это была просто его чрезмерная реакция. Старые привычки, отказывающиеся умирать.

Он осознаёт, насколько привык к адреналину, что даже не усомнился в реальности угрозы.

Время есть, — успокаивает себя Питер.

(Правда?)

Теперь, сидя на лучшем месте, он начинает расслабляться как обычный зритель.

Окна затемняются, погружая зал в темноту. В воздухе висит напряжённое ожидание.

Музыка взрывается — смесь хип-хопа и электроники, ремикс Led Zeppelin.

(»…«Back in Black»?

«Ага».

«Она же AC/DC, придурок».)

Сцена заливается красным светом. Железный Человек дёргается вправо в чётком движении.

Пауза.

Затем всё начинается стремительно.

Железный Человек исполняет брэйк-данс, красный прожектор выхватывает его фигуру. Электронная музыка бьёт быстро, заряжая зал энергией.

Зрители начинают подбадривать и хлопать в такт. Тело танцора пластично движется под динамичные ритмы.

Стойка на руках, затем мгновенный подъём. Вращения, ноги взлетают в воздух с отработанной лёгкостью. Сальто, серия задних переворотов по сцене.

Питер слышит сердцебиение танцора — учащённое, пульсирующее в такт музыке.

И эхом — голос Тони…

Помехи, но ясные и сильные: «Я. ЖЕЛЕЗНЫЙ ЧЕЛОВЕК».

Толпа вскакивает, ликуя от этой фразы, выкрикивая её в ответ, захваченная чистой энергией выступления.

Но затем всё замирает.

Танцор застывает с протянутой рукой, перчатка сияет на ладони. Он ждёт, словно зная, что будет продолжение.

Красный свет сменяется темнотой, и до ушей доходит жутковатая мелодия.

«Ты знаешь, где меня найти», — доносится намеренно статичный голос Наташи Романофф.

И Питеру следовало бы догадаться, когда свет и ледяные ноты фортепиано достигли его ушей.

Свет выхватывает фигуру в центре сцены — пламенно-рыжие волосы и чёрный балетный купальник на тёмном фоне.

Каждый элемент её образа выверен. Грация в первом шаге, смертоносная тишина в движении рук.

Классическая мелодия, будто принадлежащая Бетховену — но, прислушавшись, Питер понимает:

— Какого чёрта, это же «Itsy Bitsy Spider»!

Как только Эйб выкрикивает это, мелодия нарастает. Чёрная Вдова прыгает по сцене с ногами, способными убивать — легко, но смертоносно.

Её руки в воздухе, изящные и плавные, «вдовьи укусы» светятся синим электричеством.

Она исполняет самый интенсивный пируэт, который Питер когда-либо видел. Ток проходит от проводов к зрителям. Все заворожены — дыхание замирает от чистого мастерства и перевоплощения.

Глядя на неё, Питер видит Наташу во всей её сложности — насилие, преследовавшее её, и достоинство, с которым она несла себя.

Она хрупка в движениях, целеустремлённа в каждом изгибе тела. То подобна цветку, колышущемуся на ветру. То обрушивается быстрым возмездием — её руки сжимают дубинку с мощным электричеством. И тогда понимаешь — она роза со всеми шипами.

Питеру это нравится. Как она показывает уязвимость Наташи каждым тихим шагом, отведённым взглядом — и как это сменяется знакомой смертельностью.

Прежде чем песня закончится, в тенях появляется фигура. Чёрная Вдова пролетает мимо в одном из прыжков.

Когда она приближается, рот Питера открывается от удивления. Потому что это Халк… нет… это доктор Бэннер, с оттенками Халка в коже — сдержанный и осторожный.

(Танцевальный клуб провёл своё исследование. Питер впечатлён. Это максимально близко к правде…)

(Самый проникновенный, тоскливый голос приветствует их обоих.)

Чёрная Вдова протягивает руку — терпеливая, зазывающая.

Сдерживаемые эмоции в движении доктора Бэннера — быстрое вздрагивание, медленное принятие. Затем — согласие.

Начинается балетом Чёрной Вдовы, заканчивается медленным танцем — редкой уязвимостью для каждого из персонажей.

И, если на то пошло, Халк — самый нежный из них всех.

Интимно и удивительно, как два тела сливаются в одно — как танцорам удаётся показать тоску каждым прикосновением, а затем уклонение — тем, как они отталкиваются друг от друга под новые мелодии.

Но они всегда находят дорогу друг к другу.

(Питер думает, они так и не дали себе заслуженного шанса. Может, теперь они будут жить в историях людей.)

Песня одинока, ноет. Женский голос привносит отдалённую боль, которую невозможно утолить.

Он видит это в том, как Брюс тянется к Наташе, в том, как Наташа оглядывается с тоской, пока он склоняет голову в покорности.

Оба подчиняются этому на несколько мгновений, слова поют: «О одиночество, о безысходность, искать до конца времён…»

Питер чувствует их тоску, знает её как старого друга. Ему интересно, что же настоящий доктор Бэннер делает сейчас.

Мелодия медленно отступает. Наташа находит Брюса, но успевает дойти лишь наполовину, прежде чем застыть. Сам Брюс всё ещё склонил голову, побеждённый.

Свет гаснет как раз в тот момент, когда Чёрная Вдова отводит взгляд.

Вдалеке он слышит всхлип.

Следующее выступление рождается из японских мотивов, мелодий восточных инструментов.

На сцене — одинокая фигура, за спиной у неё длинный выступающий предмет.

Питеру требуется мгновение, чтобы понять — это меч. Катана.

Клинт.

— Соколиный Глаз! — восторженно шепчет Синди.

Его поза сурова, взгляд твёрд.

Танец, который начинается, завораживает Питера. Он не скрывает тёмного прошлого Клинта, и Питер с опозданием осознаёт — видит ли это сам Клинт?

Потому что за выверенными движениями скрываются плавные переходы — контроль и свобода в одном теле, дихотомия его характера обнажена.

Клинт — расколотый персонаж. Вы не увидите этого с первого взгляда. Но трещина есть, и только семья удерживает его целым. Даёт ему причину хранить надежду.

Но когда их не стало, та часть Клинта, что всегда уставала от жизни, вырвалась наружу — уродливая и отвратительная.

Он усмиряет её, уничтожая других. Тех, кто заслуживал смерти. По крайней мере, так он считал.

И потому Питер замирает, когда Клинт пронзает мечом собственное тело. Толпа ахает, кто-то чуть не кричит. Но меч не пронзает насквозь — он ломается пополам.

Символизируя конец тёмных времён, уничтоженных лезвиями.

Спокойные бамбуковые мотивы, которые Питер ассоциирует с Японией, обрываются в тот же миг, когда Клинт опускается на колени, глядя на обломки клинка в руках.

Следующая музыкальная часть обрушивается громом, возникая из ниоткуда и заполняя всё пространство, заставляя всех вздрогнуть.

Полная противоположность предыдущему настроению — это электризующий адреналин, и Питер видит, как Нед подпрыгивает на месте.

Звучит как боевой клич, рок-н-ролл с каждым перебором гитары, и голос кричит — Ахахахаххх.

Тор.

Толпа ликует при виде Бога с молотом и топором — Мьёльниром и Громобоем — во всей его тучной славе.

Он шествует по сцене, сила ощущается в каждом движении. Зрители чувствуют себя непобедимыми, просто наблюдая за ним. Затем, подобно музыке, Тор начинает двигаться.

Или, точнее, они ожидают этого.

Потому что это похоже на танец, но при этом явно видно, что он сражается с невидимым противником.

(«Капоэйра — боевое искусство, разработанное порабощёнными африканцами, сочетающее танец, акробатику и музыку».)

Тор взмывает в воздух, переходит на руки, выполняет серию сальто — подобно Железному Человеку, но с ощутимой жёсткостью в отличие от плавного хип-хопа.

Все поражены мощью его движений — сконцентрированной и стойкой. Немного веселья, но также пугающе. Танцевать и сражаться? Вот это да.

В его движениях есть ритм, и Питер потрясён тем, насколько всё органично.

Танец идеально передаёт дух Тора — дикие, беззаботные взмахи ребёнка и опытные движения, говорящие о его долгой жизни.

Он только что взмыл в воздух с невероятным контролем, когда громоподобный голос прорезает пространство — гордый и мощный: «ВАШ СПАСИТЕЛЬ ЗДЕСЬ!»

Свет мерцает, пульсируя в такт их сердцам.

Мстители смотрят на фигуру, что идёт, а не танцует, по направлению к Тору.

Локи, выглядит чертовски эффектно.

За ним — армия Читаури (студенты в масках). Их движения неестественны, волнообразны, что идеально передаёт сущность армии.

Пока Локи стоит перед Тором, он жестом руки отправляет Читаури в атаку.

Но прежде чем они успевают продолжить…

Вот он.

Капитан, чёрт возьми, Америка.

(«Святая матерь…» неверие, абсолютное, тотальное, «Это что— Это американский гимн в миксе?!»

«Разве это не… незаконно…?»

«Не тогда, когда это Капитан Америка».)

Он размахивает щитом, пока Железный Человек выпускает луч в Читаури, а Чёрная Вдова отбрасывает другого ударом ноги.

Достаёт одного удара Халка и взмаха меча Соколиного Глаза, чтобы Локи остался один. Но тот не дёргается с места. Кажется, он наслаждается этим.

Локи наклоняется, дразня брата. И Питер чувствует это костями, когда зал взрывается ликованием — теперь Тор танцует с Локи, но это не просто танец — это боевое искусство.

Они кружатся, бросая вызов друг другу сделать больше, быть лучше.

Смесь различных стилей, костюмов и личностей, но когда они побеждают Локи, это достигнуто их единством.

Чёрная Вдова стремительна, Клинт точен. Халк хаотичен, Капитан Америка спокоен. Тор — это широкие движения, Железный Человек — эффективные взмахи.

Питер потрясён тем, как им удалось смешать танец с историей и динамикой каждого Мстителя.

Его руки соединяются в аплодисментах вместе со всеми, поднявшимися с мест.

Это дикое приключение — всё выступление ощущается как всё, что произошло до этого момента.

И это только начало.

* * *

Театральный клуб представляет стендап-комедию о буднях «Отряда Мстителей», как они их называют.

Шутки о возрасте Стива, несмотря на его молодость, и…

— А этот парень, Соколиный Глаз, чувак, мне его жаль. Ну типа, посмотрите: они сражаются на заброшенной парковке Costco, — смех, — Они все супер-улучшенные — один летает, двое — суперсолдаты, двое — супер-меха, а потом есть этот парень, который просто кардио делает…

Каким-то образом камера находит Клинта в толпе студентов, и его удивлённая реакция появляется на экране.

Зал взрывается смехом, не подозревая, что объект шутки находится среди них. Комик запинается и пытается спрятаться, но остальные участники клуба безжалостно вытаскивают его обратно на сцену (— Разберись со своим чертовым беспорядком, Элфи.)

Он приходит в себя за несколько секунд, дрожа от страха, пока Клинт смотрит с забавной ухмылкой,

— Я имею в виду… эй, это круто! — поднятая бровь, — Нет — так и есть! Видите ли, он обычный человек, который квалифицирован, чтобы сражаться с этими супер-людьми. Это делает Соколиного Глаза самым сильным обычным человеком — пожалуйста неубивайменяСоколиныйГлаз, у меня есть собака!

Питер хохочет так, что хлопает себя по коленке, пока Нед трясётся от смеха рядом. Он сам был там — почему до него не дошло это раньше?

Он наслаждается тем, как его воспоминания преподносят в юмористическом ключе. Возможно, в будущем он будет чаще возвращаться к ним, когда захочет ностальгировать без грусти.

Мысли о завтрашнем дне отрезвляют его, и он поднимает взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть Криса в центре сцены с гитарой и группой музыкантов.

Питер вытирает навернувшиеся слёзы, откидывается на спинку кресла, готовый погрузиться в успокаивающий голос Криса.

— Это было здорово, Элфи, — Крис поворачивается к комику, который теперь прячется в толпе, — определённо стоило того, чтобы Соколиный Глаз это услышал.

Зал посмеивается.

Крис смотрит прямо на толпу. Его поза меняется — под лёгкостью проступает серьёзность.

— Смотрите, прошедший год был ничем иным, как сюрреализмом. Но это наша реальность теперь. И несмотря ни на что, прошлая ночь была веселой. Так что. Когда мы вернёмся в школу в следующий понедельник, я надеюсь, вы знаете, что можете поговорить со мной. Считайте меня своим другом. И я надеюсь, мы все сможем сделать это снова.

Крис улыбается им с уверенностью в глазах, плечи расслаблены, воплощение безмятежности — Питер сияет в ответ.

— Это для вас всех, — обращается он ко всем, кто начинает аплодировать. — Соколиному Глазу, — он кидает взгляд в сторону Клинта, а затем, положив руку на микрофон, — Раз. Два. Три…

Крис исполняет каверы на несколько песен, которые завораживают зал. Его голос скрывает боль, понятную каждому, а слова дают всему надежду.

По всему залу — всхлипывания и плачущие подростки, подпевающие ему.

Чувство единения, принадлежности, охватывает их всех. Вот почему, когда Крис останавливается после третьей песни, их первой реакцией становится яростный протест

— ЕЩЁ ОДНУ ПЕСНЮ! ЕЩЁ. ОДНУ. ПЕСНЮ!

Крис не может им отказать и исполняет ещё одну — свою собственную.

— Я написал её сразу после Пробуждения, — объясняет он. — Искал утешение в музыке, пытаясь понять, как жить дальше. В одну из ночей меня охватила потребность что-то создать. Вот что вышло.

Песня называется «Морган». Питер тревожится за настоящую Морган, сидящую в зале — слишком юную, чтобы понять, почему о ней пишут баллады.

Но Крис — исключительный автор, и в каждой строке скрыто примерно пять слоев.

Она говорит о природе времени, о дочери и отце, о улыбках во всю ширину лица. В какой-то момент он поёт о песке, просачивающемся сквозь пальцы, и Питер клянётся, что это метафора мимолётности жизни.

К концу все снова в слезах, и даже сам Крис растроган.

— Это первый раз, когда я исполняю её после того, как написал. Любовь вам, Морган и Пеппер, — он показывает им большой палец, а затем поворачивается к залу, кланяясь, — Спасибо всем!

Толпа взрывается аплодисментами, приветствуя поэта и даря любовь его голосу.

Следующее выступление вызывает совершенно противоположную реакцию. Здесь царит любопытство, волнение, а затем ликование — настаёт черёд команды робототехники, и Питер с нетерпением ждёт робота Неда.

Несколько роботов вызывают голограммы, все на тему Мстителей. Но особенно громко становится, когда Нед выходит в центр, нервно представляя своё творение.

Питер наблюдает со своего места, и когда Нед ищет у него поддержки, он кивает и дарит тёплую улыбку, которая на мгновение обезоруживает лучшего друга. Короткая пауза, а затем — прилив энергии.

Нед поворачивается к своему творению, скрытому под синей тканью, и когда он её срывает, зал замирает.

Конечно же.

Перед ними металлический йоркширский терьер. И невероятно милый.

(Питер восхищается мастерством и детализацией, технологическими возможностями и гиперреалистичностью. Нед, его лучший друг, просто чертовски потрясающий.)

Сначала робот застывает неподвижно, но Нед работает с браслетом, и тот начинает лаять, вызывая восторг у любителей собак.

(Ярые кошатники закатывают глаза.)

— Представляю — The Only New Yorkie! Или, как я люблю его называть: T.O.N.Y.!

Питер не верит, что Нед действительно назвал творение в честь Тони, но принимает это как дань уважения.

(Эм-Джей фыркает рядом:

— Так бы и сказал.)

— Мой дизайн в сочетании с технологией Kimoyo Beads, которые мне удалось запрограммировать вчера, позволяет T.O.N.Y. перемещаться по Нью-Йорку инкогнито, выискивая проблемы, записывая происходящее и собирая информацию для полиции. Это также может стать основой для других животных-ботов, способных оказывать помощь.

Нед демонстрирует возможности T.O.N.Y., и все поражены технологичностью проекта.

Когда Пеппер лично подходит поздравить его и вручает исследовательский грант на миллионы — Питер не мог бы гордиться своим лучшим другом больше.

* * *

Сразу после паркур-слэш-живописного флекса от Клуба Ремесленников, представившего красивый портрет Стива, Нат и Тони, Клинта неожиданно затягивают в центр сцены.

Он застывает в неуверенности под пристальным взглядом толпы.

Однако, поймав взгляд Питера, он находит в себе мужество и начинает говорить.

— Э-э… я не совсем знаю, что сказать, потому что большинство моих воспоминаний о них — это то, как мы сражались — вздрагивает, — я имею в виду, сражались вместе.

Его брови хмурятся, выражение лица одновременно задумчивое и напряжённое. Проходит несколько неловких секунд, прежде чем его лицо озаряется мыслью.

— … но кое-что было…

И он рассказывает о вечерах в башне до того, как всё пошло наперекосяк, о первых месяцах товарищества и понимании, которое приходит только когда сражаешься с пришельцами, супер-камнями и Богами.

Вместе они чувствовали себя непобедимыми.

— Но видите ли, когда от тебя требуется быть сильным каждую секунду, иногда хочется быть слабым. Чтобы отпустить всё, перевести дух. Долгое время после того, как Локи манипулировал мной, это было фантазией. Даже я не осознавал этого, я уже был таким, когда был с ними. Одинокие ночи на кухне превращались в случайные встречи с остальными, страдающими бессонницей. И мы обменивались колкостями на колкости, утешением на утешение. Я был слаб, но я также был силён, когда был с ними.

Возможно, он сказал слишком много, возможно, выдал слишком много тем, как его голос дрогнул в конце. Он пытается расправить плечи, чтобы придать себе сил.

— Мы были… братьями, в каком-то смысле. А Нат — моей сестрой. И, как все братья и сёстры, мы ссорились. Это было мерзко. Вы, возможно, видели это в новостях. Но… мы всё загладили. И я только хотел, чтобы у нас было больше времени.

Он качает головой, с устремленным вдаль взглядом.

— Но нам всем всегда нужно ещё пять минут. Больше времени. Больше всего. Единственный способ двигаться вперёд — это использовать то время, что у нас есть, чтобы оглянуться и… сказать спасибо. Это… так я живу с воспоминаниями, что у меня есть.

Зал замирает, пытаясь осмыслить это — ослепительный проблеск в то, какими были первые Мстители до того, как половину из них забрали.

Эм-Джей смотрит на Питера и видит на его лице то же выражение. Не… теневое. На этот раз оно светлее. В этом есть открытость, принятие всего, что говорит Клинт, от чего, как она думала, он откажется.

Возможно, для Питера дела налаживаются.

Эм-Джей позволяет себе улыбнуться.

* * *

Объявляются последние три выступления, и первым выходит клуб домоводства.

Это «Мстители в Париже» — показ мод тематических нарядов, одновременно футуристичных и экстравагантных. Они выходят с призрачными бликами света и дыма, превращая показ в научный эксперимент.

Другая линия представляет более современную, удобную, но всё же тематическую одежду.

Вот толстовки Капитана Америка, платья Чёрной Вдовы, спортивная одежда и даже комплект трусов Халка.

Апофеозом становится выход Сеймура в экстравагантном платье Железного Человека, которое светится и дымится изнутри.

Платье можно разбирать под множество углов обзора, и Питер думает лишь о огромном количество красного. (И о том, как бы Тони обхохотался.)

Но прежде всего — тщательная проработка деталей, вложенная в создание этого платья. Оно выглядит так, словно принадлежит музею.

Сеймур завершает показ, посылая летящий поцелуй толпе, которая взрывается аплодисментами.

— Благодарим наших невероятно талантливых «Секреты Мориты», клуб домоводства, за их шедевры. И да, все они будут переданы на благотворительность…

* * *

Предпоследними на сцену пригласили «Авангард» — команду юных журналистов, успевших запечатлеть всё самое важное.

Бетти Брант стояла на краю основной сцены, но её было прекрасно видно. Она представляла их творение — короткометражный документальный фильм о событиях, которые привели их сюда, в этот зал.

Камера выхватывала группу президентов школьных клубов, сбившихся в заговорщическую кучу. Она скользила по залу, показывая руководителя научного клуба без сознания с пролитым на рубашку кофе, капитана математической лиги в состоянии зомби и Эм-Джей, метавшую молнии взглядами на всех, кто осмеливался приблизиться.

Эм-Джей и сейчас в реальном времени бросала на окружающих гневные взгляды.

Вот на экране — момент объявления о поездке. Студенты кричат и подпрыгивают от восторга. Кто-то вопит «аллилуйя», другие пускаются в импровизированный пляс.

Это была идеальная смесь нелепости и юмора, вызывающая самые искренние улыбки.

Затем камера переносила зрителей в туманное утро их прибытия — возбуждённые подростки с комком нервов в горле, заряженные энергией нового дня.

Питер с удивлением заметил, каким на удивление ярким и многообещающим было то утро — почему он этого не запомнил?

Он наблюдал, поглощённый каждой деталью. Его глаза отражали происходящее на экране — каждое мимолётное взаимодействие, каждый всплеск жизни за эти несколько часов в комплексе. Это ощущалось как утро после долгой бури — луч юного света, танцующий над воспоминанием, которое уже стало историей.

Прошёл всего один день, но разница между «тогда» и «сейчас» была уже ощутимой.

Это зрелище приносило странное умиротворение — незнакомцы, поющие вместе в порыве единения, толпа, окружающая Флэша Томпсона со словами поддержки, и сам Питер Паркер с едва заметной, но очень значимой улыбкой. Фильм показывал, какими они были и какими понемногу становились.

Это ещё не была трансформация. Пока нет. Потому что такие перемены всегда начинаются с одного маленького шага — почти незаметного, тайного.

Смена темпа, иной поворот головы, глаза, ставшие чуть ярче — и вот она…

Перемена.

Широкоугольный план показал фейерверк, растворяющийся в ночном небе, оставив после себя лишь земные звёзды и пронзительную, щемящую мелодию.

Если прошлая ночь была ночью откровений, то сегодняшний день явно становился днём прозрений. Понимания, что сейчас — самое время начать всё заново.

Питер был настолько поглощён этой мыслью, что не услышал, как назвали его имя.

— Мистер Питер…

— Питер, чувак…

Зал постепенно затих.

Питер замер.

Вокруг пополз шёпот:

— Это он?

— Тот самый парень.

— Говорят, у него доступ уровня самого Старка…

— Я слышал, он приёмный сын Тони Старка?

— С чего ты взял?

— По-моему, он не выглядит таким уж особенным…

Питер резко встал — в зале повисла мгновенная, неловкая пауза. Сотни глаз приковались к этому загадочному парню, ставшему предметом горячих обсуждений. В нём наконец разглядели то, что заметили лишь здесь — как легко он обращался с технологиями, как это место повлияло на него.

Питеру потребовалась секунда, чтобы собраться. Лишь когда Нед посмотрел на него с абсолютной, безоговорочной уверенностью, а Эм-Джей ободряюще улыбнулась, он сделал шаг вперёд.

Пока он шёл к сцене, по коже бежали мурашки — и это было не от сотен взглядов, следящих за каждым его движением.

Почти инстинктивно он повернул голову — и его взгляд столкнулся с её взглядом.

Принцесса Шури из Ваканды стояла в дальнем конце зала с выражением человека, увидевшего приближающийся апокалипсис. На секунду в её глазах мелькнула чистая, неподдельная паника, прежде чем она скрыла её под маской холодной нейтральности. Это вызвало вихрь тревоги в животе Питера — острое желание помочь…

Он уже инстинктивно сделал шаг в её сторону, но она едва заметно покачала головой, отмахнулась рукой и отвернулась.

— Кхм, мистер Паркер, пожалуйста, на сцену.

Сгорая от смущения и полной растерянности, Питер наконец поднялся на сцену. Тревога от этого странного взаимодействия с Шури сменилась животным, первобытным страхом. Ему хотелось бежать — он никогда не говорил перед такой аудиторией как Питер Паркер, никогда не был так уязвим…

Но его взгляд поймал в толпе Морган Старк — она сидела, болтая ножками, с заразительным хихиканьем и глазами, полными самого настоящего чуда. И он понял — ради этого стоит попытаться.

То, что произошло дальше, стало подготовкой к чему-то гораздо большему. Своего рода прологом — данью не только Тони, но и всем, кто так и не успел получить своё признание при жизни.

Это был рассказ правильной истории и память о настоящем человеке. Надежда, что однажды они все смогут стать такими, как он. Не идеализированной версией — а настоящим.

Позже Питер будет вспоминать этот момент как точку, после которой всё изменилось навсегда.

Что же мог предложить Питер Паркер?

Это оставалось загадкой для всех собравшихся. Кто, чёрт возьми, этот парень?

Для Эм-Джей и Неда это было скорее наблюдением за неизбежным — они с гордостью смотрели, как их упавший друг начинает медленно, но верно подниматься.

Сам Питер не знал точного ответа.

Он просто знал, чем хочет поделиться. Что нужно миру прямо сейчас. Что нужно Флэшу. Что нужно им всем.

И это знание зрело в нём дольше всего. Создавая напряжённое предвкушение, не оставлявшее места сомнениям, только щемящее возбуждение.

Что бы ни предложил Питер, это должно было быть грандиозно. Потому что, даже не зная, что он был Человеком-пауком, они чувствовали — Человек-паук дарил им не только защищённость, но и вдохновение.

Питер обвёл взглядом толпу, людей, смотревших на него в ответ, и почувствовал, будто пелена наконец упала с его глаз. Он видел отдельные лица — все цвета кожи, все происхождения и все мечты. И осознал: это — те самые люди, за которых он всегда сражался. И будет сражаться.

В этом великом, ослепительном откровении, в раскрытии чего-то, что всегда лежало на поверхности, он настолько увлёкся, что…

И вот он улыбается.

Широкая, ослепительно искренняя улыбка, которая застает всех врасплох. Потому что даже если они не знают Питера, они чувствуют: его улыбка — это как восход после долгой бури. Как глоток прохладной воды в знойный день и нежное прикосновение самого дорогого человека.

Эм-Джей, привыкшая видеть на его лице лишь натянутые улыбки и усталые глаза, сначала не узнает этого выражения — она несколько раз моргает, прежде чем осознает реальность происходящего.

Нед видел эту улыбку раньше, но только в самые редкие, сокровенные моменты, только для него и тети Мэй. А видеть ее сейчас — видеть, как Питер наконец обретает покой, принятие и мужество снова улыбаться по-настоящему…

Эм-Джей сжимает плечо Неда — он дрожит от переполняющих его эмоций и изо всех сил старается не заплакать прямо сейчас.

— Нед, мы поплачем вместе позже, — тихо говорит она. — Просто потерпи немного.

Потому что, когда Питер улыбается по-настоящему, в этой улыбке — вся его сила, стойкость и храбрость, собранные воедино.

И они оба знают — это не улыбка невинности. Это улыбка того, кто видел худшее. Кто чувствовал худшее. И кто, несмотря ни на что, решил, что жизнь все равно стоит того, чтобы сделать шаг в завтра.

И это — самая настоящая храбрость.

Глядя на него, Эм-Джей видит того самого Питера, которого всегда знала. Того, кто борется за правду. Кого будут осаживать, но кто все равно продолжит действовать. Он будет падать, возможно, забывать, как идти, уставать от постоянных попыток. Но в этом и есть суть Питера — неважно, как долго он лежит, неважно, как глубоко боль впивается в грудь, он всегда поднимется снова.

Тот Питер, что поднимется, может оказаться другим. Но это нормально.

Потому что именно так ты растешь.

И он, возможно, будет плакать на этом пути, спотыкаться и снова падать. Он может оставаться на земле слишком долго, вызывая тревогу у тех, кто его любит. Но такова жизнь. Она не всегда бывает легкой.

И, Боже, для Питера она никогда легкой и не была.

Но.

Но.

Он выживет.

Мало того.

Он будет процветать.

Потому что, когда Питер улыбается, ты понимаешь — можно стать лучше.

Ты понимаешь, что надежда есть.

* * *

— Знаешь, когда кто-то говорит, что любит тебя, а ты этого совсем не ожидал? — голос Питера прозвучал тихо, но чётко. — Вот именно так чувствуется этот закат.

— А рассвет? — раздался чей-то вопрос из зала.

— Рассвет?

— Да. На что он похож?

В зале воцарилась полная тишина, отражавшая всеобщее любопытство. Зал замер в ожидании — что же скажет этот загадочный парень?

Питер начал.

— Итак… привет.

Неуверенное, резкое начало сразу выдавало его неопытность в публичных выступлениях. Он слегка запнулся, но продолжил.

— Я знаю… вы все смотрите на меня и видите… разные вещи. Для некоторых я — парень, который плакал в видео-дневнике. Я слышал, как другие называют меня «Мастер Доступ», а иногда я… просто одноклассник по химии.

— И я — всё это, правда… но я не просто что-то одно. Я больше этого. По крайней мере, мне нравится так думать. — Питер бессознательно теребил руки, чувствуя, как они потеют под перчатками. — Но видите ли, на самом деле не важно, кто я. Так зачем я вообще об этом говорю?

На этом этапе Питер словно обрёл почву под ногами, становясь увереннее с каждым словом, потому что наконец появилось направление.

Он сжал руки в перчатках:

— Всё очень просто. Это связано с моим трибьютом. Я хочу, чтобы все здесь уяснили: человек может быть множеством вещей — даже противоречивых — и мы не узнаем этого, пока не подойдём достаточно близко. Так устроена личность.

Те вещи, по которым вы меня знаете, станут моей репутацией. И я не виню вас за ваше мнение. Но я хочу сказать правду о том, кем являюсь на самом деле. И правду о том, с чем так долго боролся.

Тут Эм-Джей резко вдохнула — неужели он не станет…

Питер сделал шаг назад, крепко сжимая микрофон:

— Кто я?

Но на его лице читалась решимость, словно что бы ни случилось, он сделает это. Эм-Джей с отчаянием посмотрела на Неда, который уже обдумывал отвлекающие манёвры…

Она поймала взгляд Питера — эти юные, задушевные глаза говорили с ней больше любых слов.

И она поняла: всё, что он собирался сделать, всегда вело к этому.

К этому… что бы это ни было.

Она положила руку на плечо Неда, напряжённое так же, как и он. Когда Нед расслабился, она поняла — он тоже встретился взглядом с Питером.

Итак, решение было принято.

Питер глубоко вдохнул:

— Что ж…

Он поставил микрофон — скорее для вида, чем по необходимости.

Потому что теперь он был спокоен. Запутанное облако над его головой рассеивалось с каждым произнесённым словом правды. С чувством правильности и обретённой свободой он стоял перед ними, палец прижатый к груди, умоляя…

Правду, единственную правду, что имела значение…

Эм-Джей заставляла себя не отрывать взгляд от Питера, дыхание замирало. Нед держался за её руку, словно она была единственным, что удерживало его на месте.

Она была готова броситься вперёд, выхватить микрофон, спасти его приватность — но хватка Неда остановила её.

Эм-Джей подумала: если есть кто-то, кому она могла доверить всё, связанное с Питером, так это Нед. Она заставила себя расслабиться. Что бы ни происходило — это был выбор Питера. Она будет на его стороне.

Питер смотрел вдаль, и в этот момент она увидела катарсис — облегчение, словно бремя улетело прочь.

Вот оно…

Правда.

Ответ.

— Я — Питер Паркер.

Эм-Джей растворилась в кресле.

— Какого чёрта…

— Фух…

— Чего вы так напряглись? Это же Питер, он просто помнит своё имя!

Эм-Джей проигнорировала усмешки, отметив, что Флэш сидел абсолютно безмолвно.

Она осела в кресле, издавая дрожащий, нервный смешок. Волна облегчения накрыла её и Неда — он смотрел в потолок, его побелевшие костяшки от сжимания стула наконец обрели нормальный цвет.

Эм-Джей захотелось ударить Питера — как он смел заставлять их думать, что собирался раскрыть себя! Но сейчас она не могла — весь мир наблюдал за ними.

Она ограничилась наблюдением. Питер выглядел так, словно наконец-то дышал полной грудью. Словно птица, вырвавшаяся из клетки — ведь Человек-паук запирал его от вещей, к которым он не был готов.

Иронично, заметила Эм-Джей, что отпуская свою тайную личность, он смог встретиться лицом к лицу с тем, чего избегал, и принять, что его известная идентичность — достаточна.

Питер выдохнул, словно дыхание было чем-то священным:

— Я — Питер Паркер, — повторил он как заверение.

— И кем бы вы ни считали меня — это не важно. Я здесь, чтобы дать вам нечто более важное. Показать, кем на самом деле был Тони Старк.

* * *

Питер стоял в самом центре — в точке пересечения сцены и платформы, протянувшейся прямо в толпу.

Все огни погасли. Зал погрузился в абсолютную тьму.

Питер дал тишине улечься — предвкушение текло в крови, словно они парили в чёрной воде бездны.

Все замерло, когда раздался звук реактивного двигателя — тот самый, знакомый, ритмичный гул…

Железного Человека.

Он приземлился на платформу в нескольких шагах от Питера.

Спереди Железный Человек полностью затмевал Питера. Но Эм-Джей и Нед, сидевшие под нужным углом, видели: Питер выглядел не тенью, а зеркальным отражением — самостоятельным и ясным.

Весь свет, что когда-то отражался от Тони Старка, теперь собрался, чтобы создать образ чистой морали — Питера.

В зале стояла ледяная тишина ожидания. Дрожь пробежала по спине Неда — он не знал о замысле Питера, но понимал: этот трибьют будет особенным.

— Тони Старк был Железным Человеком. Мы все это знаем. Но я не думаю, что вы до конца понимаете, что это означает.

Железный Человек шагнул к сцене, с каждым шагом — металлический лязг.

— Потому что за пределами костюма, за пределами гламура и славы…

Костюм перешёл на бег — отчаянный, надрывный лязг, потребность просто —

Дышать.

Костюм раскрылся на краю платформы. Внутри — Тони Старк с диким, животным страхом в глазах.

Питер смотрел на образ с жгучим желанием помочь, но отогнал его, позволив эмоциям проникнуть в голос. Тихий шёпот, усиленный звуковой системой, прозвучал как откровение.

Ещё одна правда, которую ему пришлось узнать сокрушительным образом.

— …он был всего лишь человеком.

Тони рухнул на сцену, делая беспорядочные, хриплые вдохи. Но когда его взгляд скользнул по окружающим, он медленно поднялся. Стены снова возводились, но все уже успели увидеть опустошение на его лице.

— И, как все люди, он совершал ошибки.

Он пошёл обратно к сцене. За ним следовали образы, проецируемые на экраны.

Голос женщины:

— …Тони Старк пропал без вести после покушения…

Образ Тони после спасения — истощённый, избитый, но не сломленный.

Другой голос:

— …Мстители раскололись…

Тони, каким Питер увидел его впервые — с фингалом, уставший, но несущий на себе груз ответственности.

Он прошёл мимо Питера, и тот сдержал руку, чтобы не протянуть её.

Следующий голос — более жёсткий:

— Тони Старк — угроза после Соковии…

Питер оборвал это, думая о Морган.

Он продолжил, когда Тони уже стоял в конце сцены.

— Эти ошибки… оставили ему раны. Раны, которые мы, возможно, никогда не сможем понять. Но раны, которые нам все же слишком знакомы.

Взгляд Питера оторвался от Тони, обращаясь ко всем собравшимся.

— Прежде чем возвести его на пьедестал, важно увидеть его настоящим. А затем — почтить, учась и становясь лучше.

Питер стоял там, словно ему не пришлось разбиваться вдребезги, чтобы осознать эту истину.

Пеппер смотрела на него, и казалось, вот-вот разрыдается — вот он, Питер, достаточно сильный, чтобы быть уязвимым.

Она знала: в Питере было больше силы, чем кто-либо готов был признать. Даже без Человека-паука. Он мог быть героем и без маски.

Питер продолжал, и в его позе читалось обещание:

— Я не знаю, кем вы станете… Вы можете стать тем, кем должны быть, или тем, кем всегда хотели. Неважно. Просто делайте это вопреки своим ранам. Или даже благодаря им.

Он посмотрел на свои ступни — будто чувствуя фантомные порезы, тени старой крови. Покачал головой, полный решимости закончить.

— Быть хорошим… какая прекрасная жизненная цель, — его голос стал мягче, словно он не хотел, чтобы эту правду услышали, но знал, что она необходима. — Но доброта не всегда возвращается бумерангом. Иногда будет невыносимо трудно. Мой друг однажды сказал: боль всегда будет с тобой, — Питер бросил взгляд на Клинта. — Мы справляемся с тем, что имеем, а потом делаем лучше. Вот что олицетворял Тони.

Когда раздались первые аплодисменты, подавляющие тишину — только Флэш знал, что захлопал первым.

Не Нед и не Эм-Джей — Флэш.

И Флэш, чувствуя старую, знакомую зависть, подавил её. Тайно, всем сердцем, он болел за Питера.

И, возможно, оставлял немного этой надежды для себя.

Но Питер не закончил.

Он даже не прошёл и половины пути.

Потому что он снова заговорил, и образ позади него изменился.

Там возник огромный тёмный робот, а перед ним — маленький мальчик с игрушечными перчатками.

Робот заряжал пушки, нацелившись убить. Мальчик стоял непоколебимо.

Флэш затаил дыхание — чёрт, просто убеги…

Морган вскрикнула — Пеппер тут же успокоила её.

Пушка была заряжена, свет готов был вспыхнуть.

Раз. Нед закрыл глаза.

Два. Эм-Джей смотрела, не дыша, сердце сжималось от ужаса.

ТРИ. Питер видел это раньше всех — он уже прожил этот момент.

За секунды до выстрела, пока зрители замирали от страха…

БУМ!

Робот взрывался.

И Железный Человек — уже заслонял его собой.

— Единственная причина, по которой он создал Железного Человека — защищать нас. Именно это делало его героем. Но давайте присмотримся ближе.

Образ исчезал, и голос Тони произносил:

— Хорошая работа, малыш.

Его сменял звук металла, и сцена заполнялась голубым свечением.

Тони в простой серой футболке, глаза уставшие, но полные сосредоточенности.

Пятница предоставила запись «Тони открывает новый элемент».

Он двигался вокруг, бормоча что-то себе под нос. Синяя голограмма вращалась, останавливаясь по его требованию. Он садился, и Джавис спрашивал:

— …что вы пытаетесь достичь, сэр?

— Я заново открываю новый элемент.

Далее шли кадры, где Тони играл с голограммами, собирая нечто непостижимое.

Он растягивал глобус руками, зевая. Информация обрабатывалась, формируя другой глобус — из точек, соединённых друг с другом.

Тони наклонялся, и все остальные невольно повторяли за ним — заворожённые.

Его руки парили над глобусом, растягивая его.

Он расширял голограммы по сцене и в толпу — руки зрителей тянулись к синим точкам. Пальцы, осторожные и взволнованные, касались того, что было больше их понимания.

Элемент, который они ещё не знали. Тот, что открыл Тони Старк.

Те, кого не отвлёк элемент, были заворожены чистым восторгом на лице Тони.

Усталость сменялась чистой, безудержной радостью — улыбка, озарившая его лицо, была завораживающей.

Здесь они видели Тони без фасадов — его самое настоящее, яркое «я».

После паузы, когда он осознал масштаб своего творения, его лицо озарила самая искренняя, подлинная улыбка.

И после этой паузы, когда он смотрит на своё творение, словно впервые осознавая его масштаб, его лицо озаряет самая искренняя, подлинная улыбка.

И Пеппер тает, остро ощущая, что её маленькая Морган видит отца таким, каким никогда его не знала.

Харли шевельнулся, чтобы взять Морган за руку. Не чтобы поддержать её — сейчас ей это не нужно, с её глазами, широкими от открытия, и губами, сложившимися в сияющую улыбку, точь-в-точь как у отца, — а чтобы самому набраться от неё сил.

Боже, он знал, что нуждался в этом.

И Питер, этот негодник, Харли знал, что ему тоже это было нужно. И вот величайшее чудо — как он продолжал говорить, не моргнув и глазом.

Что-то от того сильного парня, которым Тони всегда его называл, сияло в этот момент.

— Прежде всего, Тони был учеником. Его любовь к науке и открытиям — то, в чём он всегда находил утешение.

Синий свет снова рассеялся, на этот раз его заменили две фигуры с правой стороны сцены.

— Тони, не делай этого.

Роуди стоял на одном конце, раздражённый и… измождённый.

Тони, с другой стороны, весь излучал озорство и неповиновение.

Когда он произнёс то, что Роуди знал, что он скажет, неизбежное:

— Ага, я определённо это делаю, — он не злился, однако, как можно было бы ожидать. Потому что он наконец позволил проявиться той улыбке, что сдерживал с начала их спора, и последовал за Тони куда бы то ни было, смеясь вместе с ним.

Питер нашёл это в одних из самых старых архивов, самых ранних воспоминаниях Джарвиса — о Тони в возрасте 22 лет, взрослом, живущем роскошной жизнью со своим лучшим другом.

Пока они бежали к другому концу сцены, они прошли мимо ещё двух фигур. На этот раз это были Хэппи и Тони.

Хэппи был в бинтах и стоял на костыле, а Тони поддерживал его, чтобы тот не упал, несмотря на настойчивые утверждения Хэппи, что он в порядке.

Это было сразу после выписки Хэппи из больницы, так преданного защите Тони, что он был готов казаться слабым в глазах всех, только чтобы стоять рядом с ним.

А Тони, он был бережен с Хэппи — и с его эмоциями, и с его телом. Это было ясно видно по тому, как он вздрагивал и активировал костюм, когда Хэппи немного спотыкался, заставляя того долго и пристально на себя смотреть.

Пока Хэппи не начинал смеяться, и Тони не присоединялся к нему. И это уже не были отношения между боссом и сотрудником — это была дружба между двумя мужчинами, с глубиной преданности, которую невозможно было отрицать.

Неожиданностью стало появление Пеппер, чьи каблуки цокали с определённой целью.

Морган громко и восторженно воскликнула:

— Мамочка! — переводя взгляд с одной Пеппер на другую.

С планшетом в руках и волосами, собранными в профессиональной спешке, она звала Тони с интонацией уставшего, но терпеливого тигра.

А Тони, который обычно обходился двумя часами сна в неделю, с вечно работающей кофеваркой и металлом, разбросанным повсюду, поднимал на Пеппер взгляд, и всё вокруг словно становилось для него немного светлее.

Это было видно по тому, как он расслаблялся, его руки переставали дрожать, а улыбка появлялась легче, чем когда-либо.

Пеппер, несмотря на её собственный оправданный стресс, тоже была немного более открыта — свободнее в выражении своих мыслей, выпаливая одно за другим, отбрасывая профессиональную сдержанность.

— …потом ты снова сорвал встречу, хотя я специально сказала тебе идти, потому что всегда я получаю основной удар на себя — и Тони, каждая секунда, что я трачу на оправдание твоей беспечности, стоит мне десяти лет жизни…

Это было больше ворчание, чем какое-либо традиционное выражение мнений, но к концу Тони предлагал ей свой кофе за тысячу долларов из Вьетнама и делал ей массаж плеч, далёкий от платонического.

Но Питер узнавал это и видел самую суть отношений Пеппер и Тони. И он поместил это сюда, потому что прежде, чем стать возлюбленными, они тоже были друзьями.

И это было видно по тому, как Тони отпускал одну шутку за другой, не боясь использовать замысловатые отсылки к научной фантастике, которые Пеппер давно поняла, просто проводя время с ним. Или по тому, как Пеппер вздыхала, шлёпая его по рукам, когда те пытались пощекотать её, — это демонстрировало их близость.

— Тони был… другом. И иногда, не всегда хорошим другом. Но он был тем, кто всё равно пытался.

Вперёд выходили образы Роуди в его металлических скобах, выглядевшего суровым как никогда, Хэппи в его костюме и с хмурым взглядом, выглядевшего грозным охранником, каким он и был, и Пеппер в её деловом костюме и с острым взглядом.

Нед думал, что это было круто, потому что они были крутыми, и их объединение делало это ещё круче.

Эм-Джей видела сходства с её дружбой с Питером, видела за гламуром и сталкивалась с той ценой, которую за это платили. Она начинала уважать это больше — глядя на Пеппер и видя кого-то непоколебимого, как она сама, и зная, что по крайней мере однажды в жизни у неё был выбор покинуть Тони Старка, и миллионы раз она возвращалась к нему.

Флэш просто думал, что тому повезло иметь людей вокруг, которые были с ним надолго. Какая это была редкая и прекрасная вещь.

Фигуры отступали на задний план, не исчезая полностью, но скрываясь на виду, чтобы не быть слишком заметными.

Следующим появлялся мальчик с растрёпанными каштановыми волосами, говорящий с рассеянным жаром, глаза сосредоточенные на технологии в его руках.

Это Питер нашёл в архивах из бревенчатой хижины, к которым у Пятницы был доступ.

— А если провернуть этот механизм вот так, — парень с каштановыми вихрами увлечённо крутил в руках деталь, — то выйдет… э-э, как там… короче, и эффективнее получится, и смотреться будет куда круче, честное слово.

Тони тут же оказывался рядом, с интересом заглядывая, даже не смущённый откровенным подкалыванием, которое парень ему устраивал.

— Харли, я тебе когда-нибудь говорил, что ты гений?

— Только каждую ночь, пока спишь, это единственное, что ты бормочешь…

Воцарилась краткая пауза.

— Эм… нам вообще стоит это слышать?

— Давай просто условимся, что я гений, ладно, Тони?

— Ага, подтверждаю, ибо ты местами жутковат…

— Я не это имел в виду!

Харли почувствовал, как ноги стали ватными. Его будто пригвоздило к месту, и в то же время казалось, будто он парит в невесомости, ощущая странную, новую для себя лёгкость.

С тех пор прошло уже два года после Возвращения.

Пока Харли осыпал Тони очередной порцией беззлобных подначек, Питер на мгновение замолчал, глядя на проецируемые образы.

Он и раньше думал о том, чтобы включить в видео и себя. Даже потратил несколько минут, пытаясь подобрать подходящий фрагмент, но всё выходило слишком сырым, слишком отдавало болью прошлого — то, что он не мог показать другим.

Поэтому он остановился на этом, добавив лишь свой голос за кадром:

— Он был ещё и учителем. Потому что одного гения, миллиардера, филантропа оказалось недостаточно — ему нужно было вырастить другого.

Питер перевёл взгляд на настоящего Харли в зале, и по его лицу пробежала озорная, почти невесомая улыбка. Харли, до этого момента сидевший с растерянным и немного отстранённым выражением, словно очнулся. Его лицо смягчилось, он ухмыльнулся в ответ Питеру и поднял большой палец, глядя на него с той же тёплой теплотой, что приняла его в свой круг вчера.

На экране образ Харли постепенно менялся, превращаясь во взрослого. Рядом с ним возникала маленькая Морган — хрупкая и сияющая. Затем появлялась Пеппер, и на этот раз её улыбка излучала материнскую нежность, когда она останавливалась рядом с Тони.

Эм-Джей была не единственной, кто это заметил. Она знала — Нед тоже видел. Узнавал эту картину такой, какой она была на самом деле. Потому что все они стояли вместе — точь-в-точь как настоящая семья: Хэппи и Роуди по бокам, а Питер — прямо в центре этого круга, плечом к плечу с Тони.

…и он был отцом.

Это была прекрасная картина того, что могло бы быть, и меланхоличная мелодия тихо трогала струны в сердце Эм-Джей. Потому что да, она понимала — эти вечные «что могло бы быть» и «а что если».

И хотя Питер стоял там, выглядев так, словно всегда принадлежал этому миру, Эм-Джей была уверена: он прекрасно понимал, что это не та реальность, в которой им довелось жить.

Так что всё шло своим чередом.

Питер неохотно вышел из группы, и определённая пустота наполнила его грудь. Но один взгляд на настоящую Пеппер — которая смотрела на него с таким ободрением, словно пыталась передать всю свою веру в него, — и на Морган, сиявшую ему так, будто он заслуживал этого света, — и Питер вновь обретал подобие мужества.

Он должен был закончить это.

Потому что это был конец его страданий.

И он должен был почтить начало нового пути, который выбирал.

— Тони был многим в своей жизни, — начал он, и голос его звучал хрипло, — но давайте признаем: он не был идеальным человеком.

Он остановился посередине платформы, точно на том же месте, где начинал свой трибьют.

Единственный свет в зале исходил от мерцающих голограмм, создавая сумрачную, почти кинематографическую атмосферу — словно в финальной сцене фильма, когда камера медленно провожает одинокую фигуру, уходящую в туман.

Питер выпрямился, изменив позу.

— Но именно это и делает его настоящим героем. Потому что он оглядывался на своё прошлое и сознательно, намеренно выбирал становиться лучше с каждым шагом. Вот что я хочу, чтобы вы запомнили о Тони — его неугасимую волю меняться и расти.

Железный Человек приземлился в нескольких шагах перед ним, своим силуэтом почти затмевая Питера, который теперь отражал его как зеркальное изображение.

— Поэтому, когда вы говорите, что Тони — герой, я хочу, чтобы вы поняли главное…

На платформе появился Тони — не в костюме, а живой человек, стоявший в нескольких метрах от своего металлического двойника. Они смотрели друг на друга через это расстояние.

Человек и машина. Сердце и броня.

— …что самая глубокая правда всегда в наших действиях. И единственная правда здесь в том, что…

Тони Старк медленно пошёл вперёд — неспешная, решительная поступь, ведущая к неизбежному финалу. Железный Человек двигался за ним, и каждый его шаг отдавался металлическим лязгом.

Для Питера этот звук был музыкой — знакомым утешением, которое, он надеялся, никогда не исчезнет со временем.

Осознавая, что говорит уже слишком долго, что, возможно, раскрывает слишком много, он подводил черту.

И когда Питер улыбнулся, это была улыбка обретённого покоя и принятия — взгляд вперёд, на завтра, и завершение этого пути наилучшим из возможных способов.

— И единственная правда в том, что…

Тони и Железный Человек стояли теперь лицом к лицу, словно отражения друг друга — символ чего-то настолько глубокого, что его невозможно было выразить словами. Символ, который историки будут вписывать в книги, а рассказчики передавать из уст в уста.

Плоть коснулась металла, и Питер поклялся бы, что почувствовал странный трепет, пробежавший по позвоночнику. Наблюдать за этим — за тем, как свет переливался белым, красным, чёрным и золотым, — смешение цветов, сливающихся в единую картину, нечто большее, чем просто сумма частей… Тони сливался с костюмом, становясь целым так, как они всё ещё не могли до конца понять.

А Питер… что ж, для этого он и был здесь, не так ли? Чтобы помочь им понять.

Он сделал выдох, ощущая почти осязаемое электричество в кончиках пальцев и нарастающее предвкушение с каждой секундой. Его глаза горели знанием и волнением, переполнявшим грудь, — от осознания, что он дарит жизнь новой правде. Он сделал вдох.

— Тони — это Железный Человек.

Изумрудное свечение разлилось по залу, воздух зарядился статическим электричеством — и все поняли, прямо кожей почувствовали, что только что произошло нечто важное.

Вот он, Питер, стоящий на пересечении платформ, и тьма постепенно отступает перед нарастающим светом.

Вот Железный Человек, застывший в металлическом величии.

А вот и Тони Старк — живой, настоящий.

Человек, подаривший им всем будущее.

— И знаете, — голос Питера прозвучал особенно чётко в наступившей тишине, — не только Тони спас нас всех.

В зале повисло ожидание, каждый чувствовал приближение чего-то грандиозного.

— У нас была Наташа.

Образ Наташи Романофф возник из теней и прошёл прямо мимо Питера, заняв место справа от Железного Человека.

— И Стив.

Стив Роджерс вышел с другой стороны — его поступь была твёрдой и уверенной. Он встал слева от Тони, завершив композицию.

Питер остался позади них, и когда он отдал тихую команду Пятнице, казалось, будто сквозь него прошли тени прошлого и настоящего, наполнив его душу новой силой — той, что рождается только в мире и принятии.

Одно мгновение — и на сцене лишь они трое, а зал замер в благоговейном трепете перед реалистичностью голограмм.

Но Питер уже говорил дальше, его голос звучал в микрофоне и разносился по всему залу:

— И все остальные, у кого было за что бороться. Они тоже герои, как и Тони…

И вдруг порыв невидимого ветра наполнил пространство, ослепительная вспышка — так много синего света! — и…

Проявилась целая армия призраков.

Каждая душа — уникальный образ, каждая — целая жизнь.

Эм-Джей не смогла сдержать громкий возглас, увидев среди них своего дальнего родственника, дядю Ронни, который работал медиком. Она вдруг осознала, что никогда не позволяла себе оплакать его — слишком смущалась, слишком не понимала, что должна чувствовать.

Нед тут же оказался рядом, поддерживая её, пока её тело сотрясали рыдания. Она чувствовала холодную волну стыда, но один взгляд на Питера — и она подумала: «Чёрт, так можно. Всё в порядке… Я могу это отпустить».

Вокруг были медсёстры, пожарные, полицейские. По другую сторону — солдаты Ваканды в сияющих доспехах Дора Миладже и американские военные.

Все те, кто пытался помочь, кто делал всё возможное, чтобы нести свет во тьму, что пришла с Периодом Теней и осталась после.

Если бы Флэш присмотрелся внимательнее, за пределами образа собственного отца, он увидел бы подростков, выглядевших такими юными, будто их потенциал так и не раскрылся до конца.

Чёрт… среди них были даже дети.

Армия призраков простиралась до самых краёв сцены, и в каждом её образе была своя история. Они стояли там — воплощение вечной славы, смиренной воли и чистых побуждений. Те, о ком почти забыли, кто сражался, спасал и верил в то, что делал.

Каждое лицо, каждое имя — наследие, которое они все хранили. И теперь они были здесь, чтобы мир помнил. Потому что в памяти они оставались живы.

Они выглядели настолько реально, что казалось, вот-вот можно будет дотронуться.

Флэш потянулся рукой, его ноги инстинктивно двинулись вперёд. Но Эйб удержал его, а Чарльз что-то тихо говорил ему, пытаясь успокоить. А Юджин… Флэш… смотрел растерянно, потому что его отец был там — почему они пытаются его остановить?

— Да ладно, Флэш, смотри, это всего лишь голограмма.

— Но ты должен понять, чувак. Твой отец там. Значит, он герой.

Из глубины рядов донёсся весёлый собачий лай.

Питер стоял с раскинутыми руками, словно держал под контролем всё это множество образов. Он смотрел на них ещё мгновение, ощущая прилив адреналина и глубокой благодарности. Он видел изумление в глазах своих сверстников, сдерживаемые эмоции, наконец вырывающиеся на свободу.

И все вместе, в этот миг, понимали чуть больше, чем секунду назад.

* * *

Остановись на мгновение.

Подними глаза к небу.

И когда ты увидишь его — как краски заката переплетаются, создавая ту самую картину, как безмерная красота этого зрелища рассказывает тебе историю без слов — ты должен успокоиться.

Сделай вдох.

Ты должен.

Потому что после этого будет ещё один день.

И после него — ещё один.

* * *

Питер щёлкнул пальцами, и все парящие души-фантомы устремились ввысь, к центральному куполу зала. Они сливались друг с другом, образуя нечто грандиозное…

Главное творение?

…Шедевр Питера.

И самую великую историю, которую только можно было рассказать.

(Все подняли головы, ожидая чуда. И когда оно явилось, по залу пронёсся коллективный вздох. Тихие восклицания, эхом разносившиеся под сводами, а затем — сдавленные рыдания.)

(Вечно шумный разум Эм-Джей внезапно затих, подавленный мощью и нежностью зрелища, требовавшего её полного внимания. Краски сливались в реалистичное полотно. Эмоции передавались с такой точностью, словно это был универсальный язык, понятнее любых слов. Она чувствовала это в груди — тихое удивление, а затем нарастающую гордость. Потому что Питер… он… наконец-то…)

(Флэш ещё не понимал, что именно чувствует, только то, что всё осознаёт. И не знал, как к этому относиться — к тому, что понимает Питера Паркера. Но он прижал это чувство к сердцу, надеясь позже разобраться в нём так же глубоко, как понял этого человека.)

(Если они и не плакали, то определённо переживали каждую эмоцию в её наивысшем проявлении. Пеппер пыталась держаться, цепляясь за плащ профессионализма, но предательская слеза выдала её, и она отпустила всё.)

(Морган была просто сбита с толку. Но в её шестилетнем сердце отзывалось стеснение в груди и пустота в животе. Ей было грустно, хотя она не совсем понимала почему. Но также и радостно. Потому что там был её папочка — и все аплодировали — они любили его, и этого пока хватало.)

Потому что там, наверху, был не просто образ Тони Старка во всей его славе. Там, на куполе, раскинулась гигантская фреска всех героев, сражавшихся все эти годы — бесчисленное множество людей, поднявшихся на защиту жизни.

Пожарный, ребёнок и сверхчеловек — все вместе в одном пространстве. Яркое противопоставление героев, с Тони Старком в центре, смеющимся, и всеми остальными, делавшими то, что должны были, прежде чем судьба решила, что они слишком хороши для этого мира.

Идеальный финал этого горько-сладкого путешествия. Образ, на который можно оглянуться, который может стать отправной точкой для лучшего будущего.

И это было великолепно. Тепло разливалось по груди.

Он чувствовал его от кончиков пальцев до самого сердца — глубокое, жгучее чувство, не связанное с тяжестью, но с разумом, наконец обретшим ясность. Кристальную чистоту, превосходящую его суперзрение, и внутреннюю силу, превышающую его физическую мощь.

Он подумал: если и есть момент сказать это — признать это миру, — то он настал.

Потому что после всего, через что ему пришлось пройти, после стольких людей, помогших ему понять откровение прошлой ночи…

Он наконец по-настоящему осознал это.

— А мы? Мы здесь, чтобы помнить их. Чтобы оглянуться и сказать спасибо. Через нас они становятся бессмертными.

* * *

Аплодисменты родились из единства. Они начались не из одной точки, а со всего зала, заполнив пространство, достигнув других этажей. Слышались ликующие возгласы и рыдания, и Питер принимал всё это.

Среди хаоса, среди людей, пытавшихся привлечь его внимание, среди Бетти, звавшей его имя, и Неда, бежавшего обнять его, он достиг точки полной внутренней неподвижности.

Тихого спокойствия в самой своей сути, которое он так тепло приветствовал.

Пришло осознание происходящего и его возможного значения.

Потому что, насколько Питеру было известно, так это заканчивалось. И так это начиналось.

Нед добрался до него на сцене, другие друзья подбежали, и он утонул в объятиях, умоляя его дышать. Он чувствовал полную безопасность, а прикосновение Эм-Джей дарило нечто большее.

Питер поднял взгляд к небу, к Тони. Потому что он чувствовал — наконец постиг это.

Он закрыл глаза и наслаждался празднованием толпы. Близостью семьи. Думал о доме и видел Мэй, Эм-Джей, Неда, Пеппер, Хэппи, Харли…

И даже Морган.

Ему ещё предстояло многое исправить, чтобы становиться лучше, но сейчас он был доволен тем, что просто находился в объятиях лучшего друга.

И поскольку Питер чувствовал себя достаточно храбрым для этого, он осмелился думать, что, возможно, — окружённый друзьями, с семьёй, смотрящей с поддержкой, отдавая дань уважения тому, кого называл отцом, и глядя вперёд на то, что сможет сделать завтра…

Может быть…

Может быть…

Так ощущается мир.

И вот тогда начались взрывы.