Мелочь (гет)

Тюк. Стук. Тунц. Плюх. По окошку — дождь. Она открыла глаза: в темноте синели тучи, мрачные ветки качались на ветру, капельки блестели уличными отсветами. Во дворе тишина, за дверью — едва слышный храп отца. Ночь.

Чего подскочила?

Волосы примялись на одну сторону, длинная футболка перекрутилась на талии, ноги торчат из-под одеяла. Зевнула. Легла на другой бок. Скучная стена в блёклый рисунок. Попыталась заснуть, но в голову лезли бредовые мысли и странные расчёты.

Она думала, что Данте не может видеть в ней возлюбленную по той простой причине, что она годится ему в дочери. Может, взрослые, но дочери. Она прикидывала, что через 5 лет разница в возрасте слегка подсотрётся, будет не так бросаться в глаза и чесаться на ладони, и они смогут даже ходить на улице за ручку. Как тогда в торговом центре, где он угостил её какао. Кстати, надо бы тоже пригласить его куда-нибудь. Денег на роскошный ужин в ресторане, конечно, не хватит, но по сосиске в тесте съесть после уроков вполне возможно. Интересно, будет ли Данте забирать её, когда отец уедет из города? И будет ли он рассказывать, чем они вместе занимаются без него? Не стоит также забывать про деда. Тот, вроде, играет за «наших», а на деле сливает всё «чужим», но в результате ни за кого. Стратегическое крысятничество — поэтому Нера не сильно любила деда Серёжу. Хотя она просто не понимала его.

Отец — Данте — школа — Ника — Данте — мотоцикл — гитара — погода — Данте — дед — переезд — музыка — будущее — Данте — Данте…

Не могла не думать. Не могла не возвращаться. Да и память подсовывала приятные мгновения их совместного времяпровождения. Как он усаживал её на плечи в парке аттракционов, когда отец любезно согласился отметить среди шума и дорогих развлечений её шестилетие. Как она спрятала у него дневник с двойками и прогулами по физкультуре и как он с невинным лицом принёс его на добрые семейные посиделки, ставшие распеканием её неуспеваемости. Как он кричал из толпы, когда она бежала мимо на эстафете, и протянул ладонь для хлопка. Как его пальцы трогали струны, впервые в жизни вблизи показывали, как играть на гитаре. Как в беге он подхватил её и, кружа, обнимал со спины. Как…

Она расстраивала и накручивала саму себя, страдала щемящим сердцем и плачущей душой. Она думала ещё ненадолго заснуть, но всякий раз, как Нера переворачивалась или насильно перескакивала на другие мысли, под веками появлялся Данте. И сон отступал.

Когда небо посветлело, мерцающие точки стали практически не различимыми, из коридора донеслись шаги. Щёлк, журчание, слив. За ту минуту, что отец не спал, мысли приглохли, будто их замели под коврик. И потоком они вернулись, когда широкая кровать пискнула под тяжестью тела.

А потом башка напомнила: в нижнем ящике, под большой тетрадкой-черновиком, в загажнике лежала сигарета. Последняя-последняя. Она аж подскочила от этой мысли, вперилась взглядом в ящик то ли в боязни, что отец нашёл заначку, то ли в предвкушении заключающего шага бунта. Курнуть напоследок. Расслабиться. Стараясь не издавать кроватью лишние звуки, поднялась, босыми ногами встала на пол и, оглянувшись на дверь, прислушавшись к крещендо храпа, села на корточки. Тетради, старые карандаши и ручки, вырезки, оставленные «на всякий пожарный», сломанная подставка для учебников, сохранённая открытка от деда из Парижа, отыгранные медиаторы и обрывки струн, подарочные упаковки. Под ворохом — коробочка из-под какой-то фигни, а в ней аккуратно схоронена сигарета.

Белый полугладкий цилиндр знакомо покрутился на пальцах, чуть коснулся губ и тут же отстранился. Не было огня. Спички — на кухне, зажигалка — в рюкзаке. Две секунды взгляд на дверь, и шагнула навстречу. Прижала ручку чуть на себя, чтобы не скрипнуть, открыла ровно настолько, чтобы пролезть боком, осмотрела сумрачный тихий коридор, выскользнула наружу.

— Хр-хр-р.

«Не хотел» ты, ага. Да любая бы тебя уже подушкой удавила, если б спала в одной постели.

Нагнулась к чёрно-фиолетовому сундуку записей, потянула молнию бокового кармана. Резкий, громкий в беззвучии вжик пронёсся вдоль стен. Словно вор, Нера обернулась. Храп не прекратился, не замялся, не утих. Холодный пластик — в ладонь. И она вернулась, сжав челюсти и сдерживая дыхание.

Фух, проще пареной репы! Хотя сердце долбилось, как ненормальное. Капли на стёклах поредели, когда она уселась на край подоконника и приоткрыла форточку. Если отец учует запах, он её не только дня рождения лишит, но и вовсе к батарее прикуёт и учебниками обложит. Осмотрев ещё раз сигарету, она щёлкнула зажигалкой и поднесла огонёк к концу.

Оранжевое кольцо покраснело. Дым, терпкий, облегчающий, живительный, влился внутрь и сильной струёй вылетел в предутреннюю ночь. Прекрасное чувство бунта и свободы, обычно подхватывающее её существо, не посетило — то ли всё в ней мумифицировалось, то ли она уже давно освободилась.

Недокуренная сигарета стрельнула во двор. К чёрту! Что так — дерьмо, что эдак — фигово. А окно не закрыла: прохладный, сырой воздух оставлял на коже мурашки, охлаждал пальцы и бодрил голову. Какая глупость думать, что белая палочка с травами решит все её проблемы!

Глубокая синева неба расступалась перед голубоватыми и розоватыми полосами. Ещё час, и над лесом покажется краешек солнца. А ещё через два часа ей на гитару.

Во двор вышла плечистая кожанка, бордовая, запылённая, но заботливо вычищенная. Она привычно остановилась у мотоцикла, что-то проверила, кое-что подкрутила, погладила сидушку, нацепила шлем. Секунда — два отсалютовавших у лба пальца. Он, что, всегда смотрит в её окно? Даже когда весь двор спит? Мотор взревел, колёса завертелись, кожаные половинки подпрыгнули.

Может быть, так прощается прошлое? Её боли и печали, склоки с отцом и проблемы в школе. Так, по-обыденному легко, ненавязчиво, игриво. Но если прошлое уезжает, на его месте обязательно должно появиться будущее. Парковочное место же останется пустовать до приезда кожанки.

Закрыла окно — вроде, дымом не пахло — улеглась и не заметила, как веки упали и в ближайшие полтора часа не поднимались.

— Доброе утро.

— Утро.

Зевок, яичница в тарелке, дымящийся чай в кружке. Отец, слишком мягкий, слишком домашний, — даже прядь выбилась из зачёсанных назад волос — не выглядел злым или напряжённым. А значит, был не в курсе её крохотного утреннего бунта. Или очень хорошо это скрывал.

— Так же в 11?

— Да.

— Я заеду за тобой, и оттуда — на дачу.

— Всё-таки поедем?

— Ты не хочешь?

И глаза такие жалостливые, будто он дико-убер-максимально жаждал провести субботу на даче, среди сырости и грязи.

— В дождь как-то не особо.

— Тебе не придётся копаться на грядках и марать руки.

— Ладно.

Плечами пожала — мол, делайте, что хотите, только меня не трогайте. Как кот, которого окружение вовсе не заботит.

Это странно, но перед, возможно, последней совместной вылазкой Нера не ощущала особенного трепета. Ей бы схватиться за эту авантюру с дачей, полезно провести минуты наедине с отцом: поговорить, вызвать у него улыбку, может, пробить на диалог о маме — но, наоборот, хотелось только сбежать куда подальше. Лишь бы это поскорее закончилось.

И она действительно сбежала — в музыкалку. Пришла раньше всех, чтобы любовно достать гитару, осмотреть со всех сторон, настроить её, прислушаться к звукам. Препод, что крутилась в своей каморке, несомненно, слышала тренировочную игру, но не делала ни замечаний, ни комплиментов. Девушке некогда было повторить свою партию: то одно, то другое, то Данте — и за пять минут перед уроком она вспоминала аккорды, быстро меняя положение пальцев на грифе.

— Нера, не спи! В темпе, в темпе!

Она не попадала, не успевала, злилась из-за этого и промахивалась ещё больше. Вдох-выдох. Ещё разок.

— Сначала ре-минор, а не наоборот. Что с тобой?

— Не скользи по струнам.

— И всё. Всё! Ты не успела!

Препод от расстройства повышала на неё голос, ученики конфузились, а Нера краснела. Она никогда, никогда не получала замечаний по поводу своей игры на гитаре. Стыдно и чертовски обидно.

Звуки, словно спички из коробка, высыпались меж пальцев в хаотичную какафонию, стукали, брякали, бились, но толку не выходило никакого. Она зажимала губу, чтобы не расплакаться, отводила взгляд от удивлённых одногруппников, поглаживала корпус большим пальцем.

Когда Данте впервые сыграл ей — неизвестно что, какую-то импровизацию — девчушка напрочь влюбилась. В инструмент. В мелодичное звучание. И в него, само собой. Ей понравился незайливый танец шершавых пальцев с мелкими царапинами, то быстро, то медленно двигавшихся по грифу, нежный хват вокруг гитары, лёгкий наклон головы и упавшие на лицо волосы. Ей казалось, что на несколько минут в комнате стало светлее, теплее. Музыка лилась из-под грубых на вид, но ласковых в обращении рук, сердце стукало в унисон аккордам. А потом он сыграл нечто ритмичное, успевая отстукивать подушечками и ладонями бит, подхватывая его быстрым перебором, доходившим до невообразимых скоростей. У неё захватило дух. Глаза сверкали, как кострище на Ивана Купала. Пальцы на коленях не поспевали за ритмом гитариста. Голова чуть качалась. Она хотела отобрать инструмент и повторить, но совсем не умела играть, а Данте был так великолепен с гитарой, хоть ваяй в мраморе.

Нет, наверное, это не любовь. Это всего лишь глупое восхищение маленькой девочки перед зрелым мужчиной.

— Ещё раз!

Нера выпрямилась, расправила плечи, выдохнула. И сыграла как нельзя лучше.

Собираясь, ученики перешёптывались, вяло прощались с ней. Гитара — в чехол и за спину. Взглянула на ящик — не сегодня. И никогда более.

— Ты поговорила с отцом?

— Да.

— Хорошо. Удачных выходных!

Поговорила, но не совсем о том, о чём вы думаете. Интересно, его сразу хватит кондратий, когда увидит гитару?

Желание не бросать друга в одиночестве — вернее, коротать скучные вечера без отца и гитары — вдруг родилось в ней, пока она в исступлённом безумии поймала волну ритма. Более нельзя оставлять верную подружку в тёмном, глухом ящике. Да и на даче надо было чем-то занять себя.

Машина — на парковке. Вот только переднее пассажирское бесцеремонно занято Чеширским котом. Рукой машет, как хвостом перед кормёжкой. Проходя мимо, поймала на себе хмурый взгляд отца.

— Здарова, мелочь. Рок-сцена ещё не покорилась тебе?

— Она ещё никак не придёт в себя от твоих выкрутасов.

— По крайней мере, меня запомнили. Уже неплохо.

— Порвать все струны — это было мощно. Такое не забывается.

— Ты забрала гитару.

Есть в Виталии Сергеевиче удивительное свойство: обрубать всю прелесть бытия одним звучанием своего голоса. Это не был вопрос, но утверждение, будто отец констатировал факт и тем самым уничтожил прекрасные душевные порывы дочери. Прочитал приговор, ударил молотком. В зеркале заднего вида — холодные глаза.

— Я не могу больше не репетировать, иначе буду отставать.

Данте фыркнул. Отец бросил взгляд в его сторону и вернул на зеркало. Вроде, потеплел. Сколько градусов по шкале от «сейчас рванёт» до «жди дома монолог»?

— Потом поговорим.

Ну, значит, монолог. Плевать — это случится потом, а впереди — час дороги до дачи, полдня на природе и тот же час обратного пути. Наушники в уши, глаза — в окно.

Асфальт высох от утреннего дождя. Бледное небо перематывали серыми пластырями облака. Мельтешащие деревья голыми молниями тянулись к дороге. Сточные канавы забились листвой, прелой, жухлой.

Сквозь музыку она едва слышала голоса: разговор казался оживлённым. Данте то и дело ёрзал на сиденье, пытался закинуть колени на бардачок, хватался за поручень над головой, тыкал кнопки на магнитоле или за локти обнимал себя. Неудобно мотоциклетной душе в автомобиле. Хотя он всё равно улыбался и даже о чём-то спорил с отцом.

— Бах с бас-гитарой — это сильно. Не думал, что тебе такое нравится.

— Меня интригует контраст между стройным звучанием классики и резкостью рока.

— М-да, а ты не неискушённый слушатель. Удивительно, как Нера живёт с тобой и твоим музыкальным вкусом.

— Это — субъективный аспект. Не думаю, что он влияет на семейные отношения.

— Конечно, не влияет: она же не может врезать отцу за его занудство. Любишь ты свою классику — люби, но других в это не втягивай.

— Кто сказал, что я навязываю ей свои предпочтения?

— Ах, да! Навязывал бы, она бы давно солировала в «Лебедином озере».

— Не вижу ничего зазорного в балете.

— И в классике. Зато понятия не имеешь, что нравится дочери.

Брови в зеркале сомкнулись. Скрестив руки, Данте отвернул голову к окну.

— Одна из её любимых групп — «Metallica».

— Слава богу, что у тебя есть мозги и глаза видеть значки на рюкзаке.

— Хочешь сказать, что я неправ?

— В чём? В том, что ты профукал её воспитание? Или в том, что ты дальше собственного носа не замечаешь? Или…

— Ты меня обвиняешь в ужасном воспитании, потому что я не слушаю то, что ей нравится? Как опрометчиво!

— Нет, конечно, нет. Просто… Ты можешь лучше, Верг. И ты это знаешь.

Зажатая шершавыми пальцами переносица. Ни тени улыбки на щетинистом лице. Внимательный взгляд отца как-то погрустнел. Перемешанный с басовой партией Бах заполнял неловкую пустоту.

Девушка невидяще смотрела на улицу, стараясь не выдавать рвущееся удивление от особенного молчания отца и распирающую изнутри гордость от защиты Данте. Она и думать не думала, что тот может вступиться за неё, её предпочтения, её чувства. Действительно ли ему жаль, что у них с отцом натянутые отношения? Его тихий, скорбный вид утверждал положительно. Слова и интонации — увещевание вперемешку с печалью — говорили согласием. Но можно ли доверять его сожалению, ровно как и радости?

Дача-то вовсе и не дача — одноэтажный дом, доставшийся от родителей матери, с зелёными ставнями, деревянным забором на доске, с покосившейся старой спутниковой тарелкой. Некогда они приезжали сюда на несколько недель, а то и на целый месяц: жили, отдыхали, ловили рыбу в речке, ходили по ягоды в лес и на заброшенные сады, сидели вечерами с соседкой бабой Дашей, её дочерью Анной и внучкой Машей. Но уже год или два они не приезжали сюда: то некогда, то не сезон, то не зачем, то ещё куча причин.

Машина — во двор. Слева — заросший огород, справа — покрытый бурьяном палисадник. Под крыльцом запрятан мангал, длинные скамейки, тяжёлый стол. На троих места многовато, но раньше, когда семья была большая, они, наверное, едва умещались здесь.

— Соседи, вы что ли? Виталька? Чего приехали? Случилось чего? Венерку привезли?

Анна — высокая, сухая женщина лет пятидесяти, со вздёрнутым носом, который она жутко любила совать в чужие дела, с тонкими губами и со странной гетерохромией: синий и выцветший карий. Увидев заезжающую машину, она ломанулась к соседям узнать всё и про всех.

— А моя-то переехала в город. Вчерась звонила, рассказывала про жуткие пробкие и очереди в магазинах. То ли дело у нас… А вы надолго приехали-то?

Мария, дочь Анны, долгое время работала фельдшером на скорой (три бригады на ближайшие деревни и сёла — не самые романтичные компании для женщины в расцвете лет), потом бросила всё и укатила в центр, как она сама говорила, «работать на вольных хлебах». Долговязая соседка гордо продемонстрировала последнюю фотографию дочери: полуулыбка, знакомый шрам на переносице от удара трубой пьяным отцом, та же гетерохромия, что и у матери, проколотая бровь и крохотная татушка на плече в виде рожицы чёртика. Ей чуть за 30, а она только недавно вырвалась на волю.

— Домик ваш в порядке: я периодически захожу, проверяю, чтобы всё нормально было, чтобы чужой никто не забрался. Так что проходите, располагайтесь.

Будто она хозяйка дома, а не отец. Тарахтит, как сломанный кухонный комбайн, со скрежетом, любопытственной завистью, а главное — не заткнуть. Товарищи из вежливости натянуто улыбались, молча доставали вещи из багажника, осушали мангал и насыпали угли, прибирали крыльцо. Нера не отсвечивала, чуть помогая, тенью скользя за отцом.

— Ой, ну, ладно. У вас, наверное, дел невпроворот. Заглядывайте, если что. Я вам ещё Машкиных фоток покажу.

Больно они кому-то сдались. Дверь за соседкой хлопнула, как попрощалась.

— Фух, я думал, эту словесную дамбу никогда не захлопнуть. Не люблю, когда у кого-то язык длиннее, чем мой.

— Вам бы с ней соревноваться.

— Мелочь, ты бы лучше руками работала, а не ртом балакала.

Он протянул разлохмаченную швабру, на вид соломенную, жёсткую.

— Да без проблем. А то поранишься ещё.

— Верг, ты что воспитал? Это не ребёнок, а безумие. Никакого уважения к старшим!

— Кто говорил, что я её воспитывал? Мне кажется, это она меня воспитала.

— Ну, тогда всё понятно… Хотя нет, непонятно, откуда ты так хорошо разбираешься искусстве этом твоём.

— Книжки умные читал.

— Ладно, ясно. У вас сарказм вместо крови по венам течёт.

Покончив с крыльцом, Нера скрылась в доме. После долгого отсутствия хозяев дом приобретал запустелый вид, необжитой и мрачный. Вещи пылились, паласы впитывали что только возможно, тенёты по углам вздыхали от открытия дверей. Пока отец, сосредоточенно нахмурившись, насаживал мясо на шампуры, она подмела и вымыла прихожую, небольшой коридор у входа.

— Куда по чистому в обуви?

— Не ворчи, как старуха, а лучше принести точилку для ножа.

— Ты сейчас сам мыть будешь, старик.

Коричневые, влажные пятна из-под берцев Данте расползались кляксами. Улыбка — верный признак готовящейся гадости. Она решила сработать наперёд: шагнула к гарнитуру, схватила точилку — металлическую палку с колёсиками, советская неубиваемая дрянь — и вручила, чуть ли не припечатав её в грудину.

— От спасибо. Так бы сразу, а то чуть что — так кусаешься.

Большая тёплая ладонь опустилась на макушку и чуть провела по волосам. То ли ненавязчиво, то ли будто сдерживала что-то. Крохотная ямочка у губ. Спокойный, не ехидный, не лукавый, взгляд сине-зелёных глаз.

— Хозяин не гладит, вот и собачусь.

Хмыкнул, типа понял. И удалился из прихожей. Она проводила взглядом его скрипящую кожей спину и вновь взялась за швабру.

Летним домиком это не назовёшь, всё же её бабушка с дедушкой жили здесь всю жизнь, но Нера не воспринимала эту избушку как дом в деревне. Приезжали, не чтобы пропахать десятку гектаров, посадить урожай на всю зиму, снять каждое яблоко и грушу, а чтобы отдохнуть от города, забыть его шум и суету. Она, конечно же, на каникулах свободная: пинала камни в лесу, ходила к роднику за водой, лазала на горки и холмы за деревенькой. А отец с соседом брали отпуск, жарили на мангале мясо с овощами, лениво рыбачили на речке, по вечерам предавались пьяным разговорам с вином и виски (угадайте, кто что пил). Что же они забыли здесь в конце октября, загадка.

Окна боковой комнаты выходили как раз на крыльцо, и девушка нет-нет да и бросала косые взгляды на мужчин. Отец, переодевшись в серый растянутый свитер, выглядел, как заграничная модель с глянца: чуть расслабленный, чуть небрежный, с незаметной, монализовской улыбкой. Снова выбившаяся прядь на лбу. Будто болты в тисках железной девы вдруг разболтались, и живое, естественное рванулось приобретать форму. Для своего возраста он выглядел отлично, а если бы временами не делал лица, как у статуй острова Пасхи, мог прослыть бы первым парнем на деревне. Данте же по виду сбежал с рокерской тусовки: сплошная кожа, толстый ремень, тихое бряцание замков и заклёпок. Он словно был вовсе без возраста: смотришь, и молодой, лет двадцати пяти, не более, а потом — раз! — ну, старик стариком, ещё эта складка между бровей (они, похоже, ею обмениваются с отцом периодически), да и щетина накидывает не только брутальности, но и пято́к годочков. Но ей, несомненно, на возраст было параллельно.

Она восхищалась им — точно. Любила? К этому вопросу она устала возвращаться и решила отложить его на неопределенный срок.

Пол вымыт не до скрипа, но жить пару часов возможно. Потащила ведро через коридор. Тяжёлое, полное грязной воды.

Лоб прорезался болью. Глаза сжались, мокрая ладошка растёрла ушиб. Она отшатнулась, и на ноги выплеснулась вода.

— Нехило ты влетела! В порядке?

Кровь. Первое, что бросилось в глаза, — алая кровь, как сок вишнёвый. Данте облизнул разбитую губу. Плечо держала крепкая рука, взволнованный взгляд искал ответа на прозвучавшее.

— Живая. Извини. Больно?

Улыбка растянула кожу, и капелька вновь выступила, злорадствуя над её невнимательностью. Растяпа.

— Не страшно. Болтать не помешает, а целоваться сегодня разве что с баб-Аней придётся.

Представлять, конечно же, не стала.

— Значит, переживёшь.

Мазнув языком по губе, он отошёл от девушки и заглянул в кладовку. Пока вода болотным месивом исчезала в унитазе, ушиб на лбу пульсировал, тянул болью, как будто там нарывала шишка. По виду же — просто покраснение. И почему он сказал про «целоваться»? Неужели заметил пристально-взволнованный взгляд, прикованный к его губам? Это столкновение можно считать их первым поцелуем? Боги, она серьёзно об этом думает?

Зажаренное мясо пахло маняще и сводило живот. Рядом, как группа поддержки, лежали овощи: маринованный лук, перец и кабачок. У неё в стакане — сок, у них в кружках — что-то алкогольное.

— Будешь вина?

Отец с видом, не знающим, кого бить первым, Данте или её, поднёс ко рту мясо. Сосед подельнически ухмыльнулся и потянулся за бутылкой.

— Уже почти взрослая, так что под присмотром отца — можно.

— Данте…

Вместо тысячи слов. Уставший противостоять, что-то вдалбливать и разжёвывать, отец едва заметно вздохнул. Не желая спорить, Данте вернул бутылку на место и пожал плечами, мол, извините, хотел, как лучше, а получилось, как всегда.

— Я не против попробовать.

Отозвалась она, глядя на отца глазами кота из «Шрека». А он закатил глаза, как измотанный настойчивостью осла Шрек из «Шрека». Но тёмное стекло блеснуло над чистым стаканом, и бордовая жидкость плеснулась на дно. Как выступившая на губе кровь. Пока протягивал порцию, суровое лицо предлагало не привыкать к хорошему и уступчивому папочке. Разовая акция — только сегодня и только сейчас.

— Ну, как?

На вкус кисло, чуть сладковато, но не так приятно, как она думала. В желудке что-то полыхнуло, закололо мелкими иголками и почти сразу стихло. Не было никакой фиерии, фейерверков, да даже аплодисменты не звучали в голове. Пуф — и всё. Ничего особенного.

— Сойдёт.

Данте хохотнул. Добавки никто не предлагал, и она сама бы не хотела.

Таинство неизвестного рушится, как только подходит время. Вся прелесть, рассказанная кем-то или подхваченная где-то, вдруг улетучивается, остаётся лишь налёт разочарования и пыль обыденности. Это как первый раз затянуться: говорят, будет прикольно, по-взрослому, круто, а на деле — рот занят, лёгкие дурманятся, голова каждые 15 минут просит сигареты. Это как ждать определённого дня — дня рождения — а с его наступлением осознать, что цифра — не показатель твоего внутреннего состояния.

— Соседи!

Притащив поднос с пирожками, Анна ввалилась во двор. Конечно, её никто не звал, и, конечно, она пришла. Отец наполнил ей тарелку, Данте — кружку. Она уселась рядом с ним, счастливая, что напросилась, что не выгнали, что терпят её болтливость.

— Машка совсем изменилась, деловая стала: позвонить поболтать некогда, вот сообщение-два в день отправит, фотку иногда скинет, а так… Здесь она на мосту каком-то огромном. А тут в музее. Вот ведь чо придумают!

Мария, мягко улыбаясь, стояла у мраморных ног копии Давида. Разглядывая фото, Данте присвистнул.

— А вы не собираетесь в город? Я бы поехала Машку повидать, но со средствами сейчас туго.

— На данный момент возможности нет.

— Жаль-жаль. Но хорошо, что я хоть так дочь увидеть могу, а то ж раньше месяцами можно ждать весточки, и то придёт-не придёт, думаешь.

Отец задумчиво взглянул на Неру. Ни слова не сказал, но она вдруг поняла, что он мысленно тоже радовался, что мог уехать и всё равно получать от неё новости. И хорошие, и плохие. И почему-то девушка ничуть не была против такого контроля: возможно, так ей было спокойнее за себя.

— Ну, её тоже понять можно: что тут ловить? Работы никакой, магазинов нормальных нет, мужики-пьянчуги. Я б тоже уехала, да хозяйство бросать не хочется, всё-таки столько лет… Дмитрий, а Вы ещё не женились?

Началось. И почему окружающим вечно необходимо кого-то к кому-то сватать? Живёт себе человек спокойно, вот и не трогайте его.

Данте прокашлялся, неловко посмотрел на соседа и, выдав рядовую улыбку, ответил:

— Не случилось.

— Да вот вы знаете, Машенька моя тоже свободна. Нынче сложно найти себе нормальную пару…

— Ничего, в городе обязательно кто-нибудь подыщется.

— Порядочного бы хотелось, а не всякую шелупонь.

И смотрит так многозначительно, а мысленно уже поженила Марию с Дмитрием, и счастья им пожелала, и квартиру помогла обустроить, и внуков уже вынянчила.

Вообще Мария была действительно эффектной женщиной и вполне могла бы подойти Данте. Её чёрные, как гудрон, волосы контрастировали бы с его, а задорный блеск в глазах подходил бы его вечной улыбке. Они бы лучше смотрелись вместе, чем… Щёки покраснели на этом моменте, и глаза потупились.

— Можно я Вам напишу, когда Машенька приедет?

— Надеюсь, по почте?

Нера чуть соком не подавилась. Слава кочерыжкам, что соседка то ли не заметила сарказма, то ли проигрывала в голове свой диалог. Она достала из кармана блокнотик с самоклеющимися листами, чиркнула телефон и пододвинула к локтю Данте.

— Или сами ей напишите. Ей будет приятно.

9 цифр, брови домиком, жалостливый взгляд. Он всем видом просил помощи, но никто не откликнулся, и Анна щедрым сердцем продолжила показывать фотографии дочери.

Тучи понемногу расходились и открывали солнце, но на дворе всё равно гулял сырой ветер, отчего девушка сходила в дом за пледом. А когда вернулась, Анна демонстрировала отцу фотографию трёх- или четырёхлетней давности: они у палисадника соседского дома на скамейке. Анна с краю, Мария, отец и Нера. Данте, ставивший таймер на камере, расположился на корточках между другом и её дочерью. Вечно улыбчивый, вечно небритый. Женщина, глядя на снимок, вздыхала и лепетала про быстро уходящее время.

И оно на самом деле бежало, ускользало из-под пальцев. Вот они снова в деревне, а когда вернутся? И вернутся ли теперь вовсе? Отцу с новой должностью будет не до дачи, Нера завязнет в учёбе. Неужели сегодня — последний день здесь этой компанией?

Она подсела к отцу, забралась на скамейку с ногами и накрыла свои и его колени пледом. Это мелочь, но для неё уже большой шаг. Уголки губ приподнялись, и голова благодарно кивнула.

— Венерка, у тебя, наверное, отбоя от парней нет. Какая ж красавица выросла, Виталька!

И снова здорова. Она не знала, за что четвертовать бедную женщину: за то, что позвала по имени, или за то, что предположила её связь с любыми-другими-иными. Да и красавицей себя Нера не считала. Смущённо почесала нос, но отвечать не стала. Мы же здесь не раскрываем сердечные тайны, верно?

— Слушай, сбряцай нам чего-нибудь. Покажи, чему научилась.

Если бы у неё была запасная гитара, эта бы сейчас уже торчала в его голове. Одарив морозным взглядом (она жила с отцом всю жизнь, так что это — не просто навык, а средство существования), девушка скинула плед, в доме отыскала чехол и, вернувшись, под любопытственные взгляды раскрыла его.

— Сколько ты уж ходишь туда, учишься вот этому?

— Почти пять лет.

— Ого, молодец какая! И как, получается?

— Ну, когда как.

Она сдержала себя посмотреть на отца с укоризной. Ей ещё потом монолог его слушать, поэтому продлевать не будем, спасибо.

Осторожно тронула струны. Слушатели притихли. Она склонилась, чтобы не обращать внимания на оценивающий взгляд того самого, кто вдохновил её играть. Вдох-выдох. Всё нормально, это не отчётный концерт. Но пальцы предательски дрогнули, когда она решилась сыграть свою быструю партию, недавно разученную и измусоленную за сегодняшнее утро.

И сыграла. Запнулась раз, но вернулась в ритм, отбрасывая глупые мысли: как она сейчас по-дурацки выглядит со стороны, как она не оправдала отцовских ожиданий, как много и много ей предстоит узнать на музыкальном поприще, как, должно быть, веселится Данте, слушая её посредственную игру. Эхо на крыльце разносило торопливые звуки, приносило подвывающий ветер. Погрузившись в мелодию, она качала головой, следя за струнами, передвигалась, чуть скользя по ним, умудрялась ускоряться и чуть замедляться в темпе, не меняя звуковой рисунок. А когда мелодия подходила к концу, растянула её по аккордам в страхе глянуть на сидящих.

Отец кивнул, словно дал молчаливое согласие на то, что гитара останется дома и Нера сможет практиковаться, когда захочет. Анна вежливо растягивала губы, не зная, как оценивать прозвучавшее. Данте же… не улыбался, нет. С серьёзностью смотрел на неё, выжидательно, как будто мучительно. Этот прямой взгляд пронзал и давил. Чтобы его не замечать, закрылась чёлкой. Что с ним?

Он подхватил отставленный инструмент, осторожно погладив корпус, и под радостные просьбы Анны с улыбкой, спокойной, мягкой, провёл по струнам.

Мелодичный проигрыш. Такого она не слышала. Как стрелки, отмеряющие время, как шаги на асфальте, как плавно танцующее пламя. Он вдохнул и спел:

«Что-то неясное я ощущаю,

То ли страх, то ли горе выпиваю.

И ничего не понимаю,

В загадке утопаю…

Ветерок игривый на лице,

Мил, как твои объятия и жесты.

Улыбка расцветает в сердце,

Когда вспоминаю о том месте.

Смутно полагаю, что знаю,

Что же со мной происходит.

Будто в росе цветы утопают,

К заре стремясь ближе быть.

В ночной Вашингтон прилетаю,

И всё спокойно, всё молчит.

Домой, к тебе, я возвращаюсь.

Как нам быть дальше, скажи…»[Dogstar — Washington. Свободный перевод автора]

Она слышала грусть в его голосе, беспредельную тоску и едва ли не отчаяние. В груди холодело и обливалось кровью. В голове шрапнелью вклинивалась мысль, что это она скоро уедет в свой Вашингтон, что это ей и страшно, и горестно одновременно, что он пел про неё. Для неё.

А когда шершавые пальцы замерли на грифе, Нера вновь встретилась с тем же сосредоточенным взглядом. Он, что, всю песню на неё смотрел? Значит, он тоже расстроен, что ей придётся уехать?

И улыбнулся. Развёл наваждение сменой маски, вернее, её возвращением на привычное место. Сыграл нечто задорное, развеселил Анну какой-то старой песней, хотел уважить отца, но тот предложил виртуозную классику, и, закатив глаза, Данте отказался. Концерт закончился под звон кружек.

Секунда. Всего секунду он показывал самого себя, реального и ранимого. Какая мгновенная секунда! А улыбка — его щит, его дистанция или его ложь самому себе? Он так привык, окружающие так привыкли. Но боль никуда не девается, и с годами может блекнуть, но не исчезать, может бить ножом в старые шрамы, напоминать о себе. Она всегда рядом. Как и Нера. Однако Нера скоро уедет, а боль останется.

— Ты неплохо играешь.

Это отцовское «неплохо» звучит, как «великолепно». Она даже чуть возгордилась собой, услышав похвалу. Обхватив её за плечо, он прижал к себе хрупкую фигуру и едва ли не мгновенно отпустил. Забыл, как это делается, или непривычно, что внутри теплеет, а не мёрзнет?

— Спасибо.

— Да, для подпольных рок-клубов пойдёт. Сможешь хоть немного разнообразить их скуку своими запинками и ошибками.

Кто сказал, что она его любит? Ненависть. Чистая ненависть обуяла её, когда Данте открыл рот.

— Можно подумать, ты сразу стал безупречно играть.

Это что? Отец вступился за неё? Не иначе, как снег пойдёт ночью!

— Безупречно — нет, но получше.

— Если ты идеально играл «Кузнечика», это ещё ничего не значит.

— Я его вообще ни разу не играл.

— Тогда какой из тебя гитарист?

— Весьма посредственный.

Ответила Нера за Данте. Тот вскинул брови и, подбоченясь, хохотнул.

— Ладно-ладно, любители нападать на меня. Давай сыграем одно и то же, посмотрим, кто кого.

— Что сыграем? «Пятёрки»? [Guthrie Govan — Fives. Одна из самых сложных гитарных партий.]

— Нера, пожалей его.

Отец с ехидной улыбкой (и такое бывает на его лице?) складывал тарелки. Данте фыркнул, ведь кто-то засомневался в его способностях.

— Уж не знаю, откуда ты в курсе, Верг, но ты, мелочь… знаешь толк в извращениях.

— Папина магнитола и не такое выдавала. 80-е, 90-е, поп, гранж, блюз, индастриал…

— Офигеть, Верг! Ты слушаешь «Nirvana»?