Путь в рай (джен)

* * *

Грузовик, пахнущий бензином, пылью и одиночеством, с глухим скрежетом замер на разбитой обочине. Двигатель, проработавший несколько часов без остановки, вздохнул и смолк, оставив после себя звенящую, давящую тишину. Тирек сидел за рулём, его могучие красные копыта всё ещё сжимали штурвал. Взгляд уткнулся в приборную панель.

Стрелка самодельного ориентира — того самого, что когда-то проглотил, а теперь носи где хочешь, — дрогнула и чётко указала вперёд и влево. Не на дорогу, петляющую среди унылых холмов, а прямо в стену чащи. Лес. Древний, густой, цвета запёкшейся крови и гниющего изумруда. От него веяло не просто сыростью, а холодом, не имеющим отношения к погоде. Холодом забытых времён.

Значит, здесь, — промелькнула мысль, лишённая страха, но полная тяжёлой решимости. — Конец дороги. Начало пути.

Потерять уже было нечего. Вернее, потеряно было всё, кроме этой одной, последней цели. Дубротский, Саблин, Тайлер — они оставили его здесь с грузовиком и заданием, как оставляют инструмент, который должен выполнить грязную работу. «Диалектическая необходимость», — сказали они. Тирек не до конца понимал эти умные слова, но понимал суть: он — кувалда. Его место — бить по самой твёрдой точке. И сейчас этой точкой был Старейшина.

Он толкнул дверь, и та с протестующим скрипом распахнулась. Выйдя на землю, он потянулся, и его огромная спина хрустнула суставами. Он запрокинул голову, чтобы размять шею, и увидел.

В свинцовом небе, едва заметная, парила серебристая точка. Она двигалась слишком плавно, слишком тихо для птицы. Беззвучно описывала круги. Дрон. С камерами. Символ всевидящего ока Женьшеня. Или, может, чей-то ещё? Глиммера? Его новых «товарищей», которые следили, справится ли их орудие?

Тирек фыркнул, и из его ноздрей вырвалось облачко пара. Пусть смотрят. Ему было всё равно. Его мысли уже там, в лесу, там, где ему предстояло убить. Он не видел в Старейшине мудрого хранителя или древнее божество. Он видел препятствие. Очередной камень на пути, который нужно раздробить, чтобы добраться до тех, кто его предал, до тех, кто превратил его народ в пыль, до тех, кто строил этот мир на костях. Он не шёл за силой. Он шёл через неё.

Обойдя грузовик, он с силой откинул брезент в кузове. Внутри лежало добытое в налёте оружие: ящики с патронами, несколько увесистых гранат, пара автоматов. Не магия, а честная, грубая сталь. Он рылся в ящиках, его движения были медленными, методичными. Каждый патрон, каждая граната осматривалась, проверялась и отправлялась в огромный, потрёпанный армейский рюкзак. Он набивал его до отказа, не оставляя пустот. Это был его язык теперь. Язык свинца и взрывчатки.

Затем он достал карту — ту самую, с пометками Дубротского и координатами. Проложил копытом маршрут от точки стоянки до границы леса. Его лицо, обычно искажённое гримасой ярости или показного бахвальства, сейчас было сосредоточенным, почти спокойным. В этом была странная, зловещая гармония.

Напоследок он залез в кабину и вытащил оттуда широкополую, потрёпанную шляпу, оставленную кем-то из прежних хозяев грузовика. Не глядя, нахлобучил её на рога. Это был не столько акт маскировки, сколько жест отрешения, черта, подводящая итог одной жизни и начинающая другую. В кабине он больше не нуждался. На дороге — тоже.

Он взвалил рюкзак на спину. Тяжесть оружия придала ему устойчивости, ощущение реальности. Он потрогал ладонью шершавую обложку красной книги, торчавшую из кармана рюкзака — свой талисман, свой искажённый компас. Затем взглянул на ориентир, привязанный к поясу. Стрелка упрямо показывала в лес.

— Ладно, старик, — прохрипел он в пустоту, и его голос прозвучал низко и глухо, как отдалённый раскат грома. — Идём знакомиться.

И с этим, не оглядываясь на дорогу, на дрон в небе, на грузовик — на всё, что осталось позади, — Тирек сделал первый шаг с асфальта на влажную, пружинистую землю. А затем ещё один, уводящий его под сень древних, безмолвных деревьев. Ориентир вёл его дальше. В глушь. В испытание. В самое пекло.

Лес поглощал его. Деревья, кривые и переплетённые, будто вывернутые болью из земли, смыкались над головой, создавая зелёный, душный потолок. Воздух был густым от запаха гниющих листьев и сырой коры. Стрелка ориентира тянула вперёд, но каждое движение давалось с усилием — корни хватали за копыта, колючие ветви норовили зацепить рюкзак. Эта тишина была хуже любого шума. Она давила, заставляя слушать собственное дыхание и бег мыслей.

Мыслей, которые неизбежно уползали в прошлое. К чему-то простому. К чему-то своему.

— Вот был у меня такой... — голос Тирека, хриплый и непривычный в этой мёртвой тишине, прозвучал неожиданно громко. Он говорил сам с собой, негромко, но с той откровенностью, которую допускают лишь полное одиночество и усталость. — Мотоциркл... Моторикл?.. Чёрт, как там... — Он махнул копытом, смахивая паутину с лица. — Неважно. Был у меня просто лучший друг. Железный. Рёв у него был... как песня.(он вспомнил стаканчик пластиковый, подсоединенный к мотору)

Он шагал дальше, переступая через поваленное бревно. Воспоминание обретало плоть.

— Никогда не подводил, — продолжил он, и в голосе прозвучала ностальгическая нежность, тут же сменяющаяся горькой усмешкой. — Хотя нет... подводил. Глох посреди выжженной равнины.

Тирек ухмыльнулся, будто вспомнил что-то забавное.

— Но зато мозгу не ебал, — заявил он с какой-то детской убеждённостью. Пауза. Его лицо сморщилось. — Хотя нет... мозгу тоже ебал. Вечно масло подтекало, спички менять... головняк.

Он замолчал, пробираясь через заросли папоротника. И вдруг его лицо, освещённое пробивающимся сквозь листву лучом света, исказила гримаса. Не ярости, а боли. Чистой, незамутнённой боли. Он вспомнил не мотоцикл. Он вспомнил Холодос. Ядовитого духа, воплощение его собственного одиночества и гнева, напавшего на него в те времена, когда он был пуст и зол.

— ...но мотоцикл мой хотя бы не дрался со мной, — закончил он шёпотом, полным усталого понимания.

Он шёл ещё несколько минут, и тишина снова сгущалась. Потом, глядя куда-то в пустоту между деревьев, он произнёс с такой простотой и тоской, что это прозвучало страшнее любого крика:

— Это был секс... Как я скучаю по нему.

Его монолог, столь же нелепый, сколь и откровенный, повис в воздухе. Он и не заметил, как говорит достаточно громко, чтобы быть услышанным в тишине леса, а может, и за его пределами.

И тут его уши уловили новый звук. Не лесной. Техногенный. Тонкий, высокий свист, нарастающий с каждой секундой, превращающийся в воющий вихрь. Тирек замер, насторожившись. Рука инстинктивно потянулась к автомату за спиной.

Перед ним, сшибая ветви и листья, в нескольких шагах от морды, из ниоткуда появился толстый стальной канат. Он дрожал и пел от натяжения. Тирек резко поднял голову.

Сквозь редкий просвет в кронах он увидел его. Вертолёт. Совершенно бесшумный. Его лопатки были неподвижны, а корпус завис в воздухе, нарушая все законы физики с таким же спокойным высокомерием, с каким Генри Глиммер нарушал все законы морали.

По канату, не пользуясь перчатками или карабинами, а просто сжимая его в копытах, стремительно скатилась тёмная фигура. Она приземлилась на лесную подстилку с мягким, но чётким щелчком, распрямилась, отряхнула идеально сидящий мундир от несуществующей пыли и подняла на Тирека холодный, оценивающий взгляд.

Генри Глиммер. Личный палач и стратег Женьшеня.

Тирек, не опуская настороженного взгляда, медленно выпрямился во весь свой гигантский рост. Его лицо, секунду назад выражавшее тоску и усталость, снова окаменело в привычной маске язвительного презрения.

— Коленям кирдык, должно быть, — прохрипел он, едва заметно кивнув в сторону Глиммера.

С такой высоты и без подготовки... хруст на весь лес стоял бы.

Генри Глиммер не ответил. Он лишь медленно, с неестественной плавностью, согнул ноги в коленях и так же плавно выпрямил их. Ни тени боли, ни намёка на дискомфорт. Он встал, поправил манжеты, и его лицо оставалось бесстрастным, как у хирурга перед операцией. Как будто ничего не произошло. Как будто законы гравитации были для него не более чем досадным советом.

Это молчаливое, совершенное игнорирование физической реальности было страшнее любой угрозы. Это говорило о силе, которая была за гранью понимания Тирека. И это означало, что битва началась ещё до того, как прозвучал первый выстрел.

Генри Глиммер склонил голову в едва заметном, леденяще вежливом поклоне.

—Лорд Тирек. Приветствую на землях Нового Кантерлота. Позвольте засвидетельствовать почтение вашим... достижениям. И — беспорядкам.

Его голос был ровным, как лист прокатного стана, лишённым эмоций, кроме лёгкого оттенка презрительной констатации. Он начал перечислять, как бухгалтер зачитывает отчёт об убытках:

—Ограбление военного арсенала «Дельта-семь». Угон семи грузовых единиц. Пять подтверждённых диверсий, приписываемых вашим «Красным Хукам». Неплохой результат для... возвращенца.

Тирек слушал, его мощная грудь медленно вздымалась. Ярость, привычная и знакомая, начинала кипеть в жилах, но её сдерживал холодный анализ. Этот пони... нет, не пони. Эта сущность в идеальной форме знала о нём всё.

—Ты... из элиты, — прохрипел Тирек, его взгляд выжигал дыру в бесстрастном лице противника. Память, затуманенная гневом и временем, выдала образ: доклады, сводки, портрет рядом с Женьшенем. — Генри Глиммер. Правая копыта ублюдка, который устроил всю эту ересь.

На губах Тирека растянулся оскал, полный древней, животной ненависти.

—С радостью стану тем, кто прикончит такую мразь.

Сфера между его рогов, тусклая в тени леса, вспыхнула ядовитым алым сиянием. Земля под его копытами вздыбилась. Все четыре ноги, могучее телосложение кентавра, сконцентрировали чудовищную силу и оттолкнулись. Он не побежал — он взорвался с места, как живая катапульта, оставляя за собой воронку из земли и листвы, летя на Глиммера с намерением снести его одним ударом.

Тот лишь ухмыльнулся. Тонко, по-змеиному. Это было ему и нужно.

Тирек занёс могучую, размером с бревно, руку для сокрушительного удара. Но в последнее мгновение перед контактом, правое копыто Глиммера совершило невозможное. Оно вывернулось под неестественным, отвратительным углом, сустав скрипнул не по-живому, а по-механически, и вместо того, чтобы блокировать удар, оно метнулось вперёд, как хваткий стальной коготь. Оно не ударило. Оно схватило.

Охватило сухожилие на мизинце Тирека с хирургической точностью.

И — дёрнуло.

Раздался звук, похожий на рвание мокрой парусины, смешанный с хрустом. Клочок плоти, сухожилий и кожи остался в механической хватке Глиммера. Боль, острая, ослепляющая, чистая, пронзила Тирека, затопив мозг белым шумом. Он заорал. Не от страха, а от ярости, смешанной с невыносимым ощущением насилия над собственным телом. Он схватился за изувеченную руку другой, кровь хлестала между пальцев.

Сфера меж его рогов взревела, заливая рану багровым светом. Плоть зашипела, стягиваясь, кость щёлкнула, становясь на место. За несколько секунд рука была цела, но на ней остался жуткий, свежий шрам. И пустота там, где должно быть сухожилие.

— Мы изучали тебя, Лорд, — произнёс Глиммер, разжимая коготь и бросая клочок плоти на землю. Его голос не дрогнул. — Твою биологию, твои пределы регенерации. Моё тело — пик новоэквестрийской инженерии.

Тирек, тяжело дыша, уставился на него. Сквозь боль и ярость пробилось леденящее понимание.

—Он... Машина? — выдохнул он.

— Мой босс хотел протестировать твою истинную силу, прежде чем озвучить предложение, — продолжил Глиммер, будто не слыша вопроса. — Поэтому я немного... продлю проверку.

— Проверку? — Тирек выпрямился во весь рост, его голос стал низким и опасным. Боль превращалась в топливо. — Это так ты называешь это мягкое поглаживание? Мне даже не было больно.

Глиммер в ответ лишь выпрямился. Его спина расправилась с тихим шипением гидравлики. Мускулы под мундиром не напряглись — они раздвинулись, увеличив объём. Ткань рубашки на груди лопнула по швам, обнажив не кожу и мышцы, а полированный, матово-серый металл корпуса. Из центральной пластины, со скрежетом и щелчками, выдвинулось нечто. Продолговатое, с цилиндрическим стволом и жерлом, похожим на пустую глазницу. Пулемёт.

— Тысяча двести выстрелов в минуту, калибр 7.62, бронебойные, — отчеканил Глиммер, и его голос вдруг приобрёл лёгкий механический резонанс. — Лорд из прошлого. Попробуй отбить.

У Тирека отвисла челюсть. Это было за гранью. За гранью магии, за гранью биологии. Это была холодная, расчётливая индустрия убийства, воплощённая в форме, которая ещё секунду назад притворялась живой. Инстинкт кричал бежать. Гордость — стоять.

Он не бежал.

Сфера вспыхнула не алым, а густо-багровым, почти чёрным светом. Тирек вскинул руки, и магия излилась из него не лучом, а куполом. Плотная, дрожащая от напряжения стена энергии образовалась вокруг него в радиусе пары метров. Он вгрызся копытами в землю, приняв всю тяжесть щита на себя.

В ту же секунду мир взорвался грохотом.

Пулемёт Глиммера ожил, извергая непрерывную, яростную очередь. Огненные языки вырывались из жерла, и сотни свинцовых ос впивались в магический барьер. Звук был оглушительным, сокрушающим. Каждый удар отдавался в костях Тирека, как удар молота. Щит трещал, светился, на его поверхности расходились круги, как на воде под ливнем.

Не сдамся. Не сдамся. Мысли спрессовались в одну мантру. Он не видел уже Глиммера — только ослепительные вспышки ударов по барьеру. Он чувствовал, как магия, его собственная жизненная сила, выкачивается с чудовищной скоростью, чтобы залатать бреши.

И бреши появлялись. Пули, будто разумные, находили слабые точки. Одна — просвистела в сантиметре от уха, оставив на барьере трещину. Другая — пробила нижний край, впилась в землю у его ног, осыпав осколками камней. Третья — прочертила раскалённую борозду на его плече, обжигая кожу и шерсть. Боль была острой, но мелкой. Фоновая.

Он держался. Стиснув зубы так, что казалось, они вот-вот раскрошатся. Он вспоминал. Не мотоцикл. Не старые обиды.

Он вспоминал грубые, измождённые лица в подвале бойцовского клуба. Речь Дубротского о «диалектике». Идеалистический блеск в глазах Саблина. Своих людей. Ту самую идею, которую он, такой же грубый и измождённый, поднял на щит. Революцию.

Он стоял не просто за себя. Он стоял за всех, кого эта железная мразь и её хозяин считали мусором. И пока эта мысль горела в нём ярче сферы меж рогов, его щит — треснувший, поцарапанный, изрешечённый — не падал.

Магический щит не выдержал. Он не рассыпался — он взорвался. Последняя капля переполненной, яростной энергии выплеснулась наружу волной багрового света и физической силы. Воздух хлопнул, как будто лопнул гигантский пузырь, и ударная волна, густая от магии, отшвырнула Глиммера, как щепку.

Тот отлетел на четыре метра, ударился о ствол сосны с глухим металлическим лязгом и рухнул на землю. Его пулемёт, всё ещё выдвинутый, скривился под неестественным углом, ствол смят, из внутренностей сыпались искры.

Тирек встал, отряхиваясь. Его шерсть была опалена, из порезов сочилась кровь, дыхание вырывалось из груди хриплыми, тяжёлыми раскатами. Но в глазах горела не боль, а торжествующая ярость. Он взревел — нечеловеческий, древний рёв, от которого задрожали листья на деревьях. Между его рогов, на месте потухшей сферы, закипела и сгустилась новая энергия. Не защитная, а агрессивная. Он вытянул руки, и магия послушно сформировалась в огромную, пульсирующую сферу алого пламени. Она гудела, как реактивный двигатель на взлёте.

Он не стал целиться. Он просто кинул. Всей мощью своих плеч, всей ненавистью души.

Сфера прошила воздух, оставляя за собой след искажённого пространства, и врезалась в то место, где лежал Глиммер.

Земля ответила. Не взрывом в привычном смысле, а мгновенным, беззвучным испарением. Свет померк, и на месте падения образовалась воронка диаметром в десять метров. Грунт, камни, корни — всё было вывернуто, обожжено и сплавлено в гладкую, чёрную как смоль чашу.

Тирек подошёл к краю кратера, его копыта скользили по оплавленным краям. Дым стелился по дну. И среди этого пепелища он увидел его. Груду искорёженного металла, из которой, как чудом уцелевший артефакт, торчало лицо Глиммера. Оно было поцарапано, но уцелело, и глаза, теперь чисто механические линзы, смотрели в небо с тем же бесстрастием.

Ярость, ещё не остывшая, снова закипела в Тиреке. Он спустился в кратер, его тень накрыла останки врага. Он занёс свою огромную ладонь, когти уже засияли магией, готовые разрезать, разорвать, дробить эту железную тварь снова и снова, пока от неё не останется даже памяти.

И в этот миг из динамика, встроенного в то, что раньше было горлом Глиммера, раздался голос. Не его. Иной. Чёткий, холодный, лишённый всяких эмоций, кроме абсолютной уверенности.

— Остановись.

Слово прозвучало не как просьба, а как приказ, подкреплённый такой властью, что инстинкт на мгновение пересилил ярость. Коготь Тирека замер в сантиметре от металла.

Из механического глаза Глиммера выстрелил луч света, и в воздухе над грудой обломков материализовалась голограмма. На ней был не герб, а простой, стилизованный логотип — две переплетённые молнии в круге. Знак Женьшеня.

И затем заговорил он сам. Голос шёл отовсюду и ниоткуда, заполняя кратер.

— Лорд Тирек. Довольно впечатляюще. Грубо, неэффективно, но… мощно.

Тирек не ответил. Он лишь сжимал и разжимал коготь, его взгляд был прикован к голограмме.

— У нас с тобой больше общего, чем ты думаешь, — продолжал голос. — Я могу предложить сделку. Вступи в мою армию. Ты будешь моим… сборочным пунктом. Я буду отдавать тебе всю изъятую магию земных пони, а ты, из года в год, будешь приходить и поглощать её. Сила, о которой ты и не мечтал. И, — пауза, — у нас общий враг. Эквестрия. Твайлайт.

Тирек молчал секунду. Потом его коготь резко рванулся вниз. Не к голове, а к тому, что осталось от плеча Глиммера. Со скрежетом рвущейся арматуры он отсек механическую руку по локоть и отшвырнул её в сторону. Это был его ответ.

На голограмме Женьшеня ни одна черта не дрогнула.

— Упрямство. Понятно. Тогда, возможно, это заинтересует тебя больше, — голос приобрёл оттенок холодного, почти клинического любопытства. — У меня есть геном твоей расы. Полный, неповреждённый. Мои учёные прямо сейчас выводят кентавров назад в свет. Воскрешают твой народ.

Тирек замер. Весь. Каждая мышца, каждый нерв. Воздух словно выкачали из кратера. Даже раскалённые камни вокруг будто перестали излучать тепло. —Что? — вырвалось у него хриплым шёпотом.

— Но, — голос Женьшеня стал тише, но оттого ещё более весомым, — если ты сейчас убьёшь моего посланника, я отдам приказ. Все расчёты будут стёрты. Все генетические образцы — уничтожены. Все… объекты, — он сделал многозначительную паузу, — ликвидированы. Выбор за тобой, Лорд. Месть за оскорбление или возвращение того, что ты потерял.

Тирек отступил на шаг. Его грудь вздымалась. Внутри бушевала буря, перед которой взрыв щита казался детской хлопушкой. Возвращение его народа. Шанс исправить величайшую ошибку, искупить вину, за которую он нёс груз тысячелетий. Цена? Союз с тем, кто создал этот ад на земле. Предательство тех, кто поверил ему сейчас.

Он взревел. Но на этот раз это был не рёв ярости, а крик невыносимой агонии, растерзанной души. Звук, полный такой древней боли, что даже безжизненный металл вокруг, казалось, содрогнулся.

— Продолжай, — выдавил он наконец, его голос был сломанным и тихим.

И Женьшень, с холодной, изящной точностью, поведал ему историю. О лаборатории глубоко под землёй. Об учёных, работающих над величайшим проектом. Он не давал деталей — лишь обещания. Свет в конце тоннеля, выложенный из костей и этических компромиссов.

Когда голос смолк, в кратере воцарилась тишина, густая, как смола.

— У тебя есть три дня на решение, — заключил Женьшень. — Не заставляй себя ждать.

Голограмма погасла. Связь прервалась.

Тирек стоял, глядя на искорёженные останки Глиммера, в которых больше не было угрозы, только символ невозможного выбора. Он больше не видел врага. Он видел ключ. Клетку. Искупление и предательство, сплетённые в один узел.

С тихим, глухим стуном он наклонился, поднял обрубленное тело Глиммера — теперь просто бесполезный, тяжёлый хлам — и с размаху швырнул его в самую глубину кратера. Металл глухо ударился о чёрное стекло оплавленной породы и замер.

Тирек развернулся и выбрался из воронки. Его шаги больше не были тяжёлыми от ярости. Они были медленными, неуверенными. Он шёл прочь от этого места, но не к цели. Он брел в лабиринт собственных мыслей, где каждый поворот вёл либо к свету прошлого, либо к тьме будущего.

Его жизнь, и без того полная сомнений, теперь повисла на волоске над пропастью, глубину которой не мог измерить даже он.

Лес поглощал его не только телом, но и мыслями. Километры под ногами мерялись не шагами, а мучительными оборотами одного и того же аргумента. Слова Женьшеня висели в голове, как ядовитый плод: воскрешение… твой народ… геном…

Но чем дальше он шёл, тем яснее становилось другое. Доверие к тому, кто создал этот мир из стали и страха, было равносильно самоубийству. Женьшень видел в нём инструмент. Сборник магии. Силу, которую можно направить и выключить.

А потом мысль, острая и ясная, как удар кинжала, пронзила туман сомнений: Кристаллы Старейшины. Если легенды хоть отчасти правда, они содержали силу, способную изменять реальность. Силу Хаоса, укрощённую, но не сломанную. Этой силой можно было бы… не договориться, а взять. Не зависеть от щедрот тирана, не быть его вечным должником. Единолично, своей волей, вернуть то, что было утрачено.

Сам Женьшень, скорее всего, не в курсе о них, — решил он, и в этом была слабая, но упрямая надежда. Элемент неожиданности. Его козырь.

В этот момент компас на его поясе — тёплый, живой комок магии — дрогнул. Его свечение, ровное всё это время, начало прерывисто мерцать, как аритмичное сердце. Тирек остановился, настороженно смотря на прибор. Мерцание усилилось, стало хаотичным, и затем — погасло окончательно. Стрелка замерла, превратившись в кусок холодного хрусталя.

«Чёрт, — прошипел он. — Значит, близко. Магия места глушит его».

Он окинул взглядом окрестности. Сумерки сгущались, превращая лес в подводный мир теней. Идти дальше вслепую было безумием. Нужна была точка опоры. План.

Высота, — пришло решение. Нужно занять высоту. С неё — видно дальше. Нужен бинокль.

С практичностью, отточенной в тысячелетиях скитаний, он принялся за работу. Место нашёл быстро: небольшая, относительно сухая поляна у подножия скального выступа. Силой и грубой магией он наломал веток, нарвал широких листьев и, искусно сплетая гибкие лианы, соорудил нечто вроде грубого шезлонга — примитивного, но способного удержать его вес. Движения были автоматическими, мысленно он уже сканировал ближайшие холмы, выбирая лучшую точку для утреннего обзора.

Он собрал хворост, щёлкнул когтями, и от искры магии костёр вспыхнул жадным, трескучим пламенем. Тепло от него было физическим, но не могло прогнать холод, залегавший внутри. Усевшись на своё творение, он потянулся к рюкзаку, достал бинокль, положил рядом, и… его взгляд упёрся в танцующие языки пламени.

И пламя оживило другое.

Не лес, не цель, не сделки с дьяволом. Всплыло время, когда он не был один. Когда у него была… команда. Какой-то безумный, отчаянный поход за артефактом невероятной силы — Колокольчиком Грогара. Кризалис с её вечным сарказмом. Коузи Глоу со своими параноидальными планами и изобретениями. Они тоже были ублюдками, эгоистами, но… своими. Они ночевали в лесах, грелись у таких же костров. И они могли часами, наперебой, крыть хуями общую проблему — Твайлайт Спаркл и всю её слащавую философию дружбы.

Уголки его губ дрогнули. Он вспомнил, как Кризалис, передразнивая пафосные речи аликорна, изображала её с таким язвительным совершенством, что даже мрачная Коузи Глоу фыркнула. А он… он тогда смеялся. Громко, от души, от живота. Смеялся так, что эхо разносилось по лесу, и это был смех не одиночки, а часть общего хора — хора изгоев, наслаждающихся моментом простого, грубого человеческого… нет, понийского контакта.

Тирек закрыл глаза. На миг он снова там. Чувствует тепло не только от костра, но и от близкого присутствия других живых существ, которым, как ни странно, можно было доверять спину. Слышит этот смех — свой и их.

А потом открыл.

И был только треск огня, густой мрак леса и давящая, абсолютная тишина одиночества.

Контраст был таким резким, таким беспощадным, что что-то внутри надломилось. Не ярость, не боль от ран, а что-то более глубокое и уязвимое. Горло сдавил спазм. Глаза, привыкшие сверкать гневом, застилала влажная пелена. Он не сдерживался. Не было никого, перед кем нужно было казаться сильным.

Тирек, бывший повелитель тьмы, вождь восставших, последний из кентавров, сидел у своего одинокого костра в глубине вражеского леса, и по его грубому, покрытому шрамами лицу, озарённому дрожащим светом пламени, медленно, тяжело потекли слёзы. Они были горькими, как полынь, и тихими, как шелест падающего листа. Слёзы по тому, что было украдено не магией и не войной, а простым, неумолимым ходом времени и выбором — его и других. Это были слёзы по дружбе, которой, как он тогда думал, ему не нужно было, но которая оказалась единственным, что согревало душу в этой вечной, леденящей пустоте.

— Так! Нет! Я больше так не могу!

Голос сорвался с его губ не криком, а хриплым, надорванным рыком, полным такого отчаяния и ярости, что казалось, они разорвут его грудь изнутри. Слёзы ещё не высохли на щеках, но теперь они пылали, как бензин, подожжённый внутренним взрывом.

Тирек вскочил с шезлонга, его движение было резким, почти судорожным. Он схватил бинокль, лежавший рядом, — холодный, бездушный кусок оптики, символ его одинокого поиска. Не глядя, он сжал его в своей гигантской ладони. Кости пальцев побелели, металлическая трубка затрещала, стекла лопнули с тихим хрустальным хлопком, и через секунду от инструмента осталась лишь бесформенная груда искорёженного металла и осколков. Он швырнул её в темноту леса, затем тем же жестом отправил вслед истрепанную карту. Клочки бумаги закружились в воздухе и исчезли во мраке.

Ему было тесно. Тесно в своей шкуре, тесно в этих мыслях, тесно в этом ожидании. Весь накопленный гнев — на Глиммера, на Женьшеня, на предавших его товарищей, на самого себя, на эту бесконечную, одинокую дорогу — требовал выхода. Немедленного, физического, разрушительного.

Он вскинул руки, и пространство вокруг него исказилось. Не между рогов, а прямо перед грудью, из его собственной ярости, начала рождаться сфера. Не алого, а багрово-чёрного, почти непрозрачного цвета. Она вбирала в себя не просто магию, а всю его боль, всю растерянность, всю невыносимую тяжесть выбора. Она гудела низко, зловеще, как реактор на пределе.

И в этот миг, в самом сердце этой сгущающейся тьмы, всплыло лицо. Не врага. Его отца. В последнюю секунду. Не гневное, не гордое, не повелительное. Жалкое. Искажённое ужасом и болью. Боящееся. Боящееся его, собственного сына. Лицо, которое он стёр с лица земли.

Это воспоминание, самое ядовитое, самое невыносимое, стало детонатором.

— ААААРГХ!

Тирек не целился. Он просто выплюнул из себя этот сгусток ада. Всей мощью плеч он швырнул чёрную сферу прямо в стену леса, в то место, где царила тишина, игнорировавшая его страдания.

Сначала — тишина. На долю секунды. Потом мир вспыхнул белым светом, который на мгновение выжег из сетчатки все образы. Звук пришёл позже — глухой, сокрушающий ухнуум, от которого задрожала земля и с деревьев посыпалась листва. Ударная волна повалила молодые деревца по краям поляны.

А затем начался огонь. Не просто пламя — извивающиеся, багрово-оранжевые языки, взметнувшиеся на десятки метров вверх. Они с жадным треском пожирали древнюю древесину, превращая вековые сосны в гигантские факелы. Жар ударил в лицо Тиреку, но он не отшатнулся. Он стоял, наблюдая, как рождается его ад. Пожар, спровоцированный им, начинал жадно растекаться, перекидываясь на соседние деревья, освещая ночной лес зловещим, пляшущим заревом.

Это был акт абсолютного саморазрушения. Но в его хаосе родилась новая, безумная ясность. Больше не будет поисков, не будет высот, не будет биноклей. Больше не будет сделок и сомнений.

Он поднял голову, его силуэт чётко вырисовывался на фоне бушующего пламени. Грудная клетка расширилась, и он заорал. Не в небо, а в самую глубь леса, в его древнее, равнодушное сердце. Голос его гремел, заглушая треск огня, рёв, полный тысячелетней мощи и неподдельной, чистой ненависти:

— СТАРЬЁ! ВЫЛЕЗАЙ! ТЫ ЗАБЫЛ КОЕ-ЧТО У МЕНЯ ЗАБРАТЬ!

И он достал его. Тот самый потухший компас-кристалл, что лежал мёртвым грузом на поясе. Он поднял его над головой, и в отблесках пожара хрусталь заиграл кровавыми отсветами. Это был не просто прибор. Это был вызов. Доказательство. Часть власти самого Старейшины, и она была в его, Тирека, копытах.

Эпичная фраза повисла в раскалённом воздухе. Больше не было ни плана, ни тактики. Был только огонь и вызов.

Тирек оттолкнулся от земли на своей поляне всем телом. Не побежал — полетел. Не в обход, а напрямик. Он, как живой метеор, ринулся в самую гущу рождённого им пожара, в стену дыма и пламени, навстречу ярости, которая теперь была его единственным компасом.

Тирек стоял в эпицентре ада своего же создания. Воздух дрожал от жара, пламя лизало небо багровыми языками, а дым, едкий и чёрный, застилал звёзды. Но внутри него бушевало пламя куда более страшное. Ярость была не просто эмоцией — она была топливом, сердцевиной, из которой била сила. Он ненавидел этот лес, это испытание, этого невидимого старика, всю эту вселенную, что устроила ему такую жизнь.

Между его рогов, поглощая энергию безумия и огня, родилась новая сфера. Не чёрная, а раскалённо-белая, как ядро звезды. Он не просто создал её — он сфокусировал. Поднял её перед собой, как гигантскую линзу, и начал втягивать в неё всю свою накопленную ярость, всю боль от предательства, всю горечь слёз, пролитых у костра. Сфера гудела, наливаясь нестерпимым светом, искажая пространство вокруг.

А затем он выпустил её.

Это был не луч. Это был срез. Огненный, сконцентрированный до абсолютной тонкости луч чистого уничтожения вырвался из сферы и прочертил в лесу идеально прямую линию. Не взрыв, не пожар — мгновенное испарение. Шестьдесят древних деревьев, столетия стоявших на страже, просто исчезли, превратившись в дым и пепел, оставив после себя длинную, дымящуюся просеку с оплавленными стекловидными краями.

Огонь вокруг полыхал, но его ярость нашла выход. Он сжал копыта в кулаки, ощущая, как сила пульсирует в жилах, горячая и сладкая. Он поклялся себе, прошипел сквозь стиснутые зубы: —Мои… Они будут мои… Сила… чтобы всё вернуть…

И тогда произошло нечто невозможное. Пожар, бушевавший вокруг, вдруг дрогнул. Пламя, будто подчиняясь иной, неведомой воле, начало стягиваться. Не ветер дул, а сам огонь тек, как вода в воронку, концентрируясь в плотный, вращающийся столб. И чем ближе этот огненный смерч подбирался к тому месту, где стоял Тирек, тем меньше и тусклее он становился. Языки пламяни съёживались, темнели, теряли жар. В метре от него они были лишь жалкими искорками. А у самых его копыт — погасли вовсе. Последний клубок дыма растаял в воздухе.

Тишина. Глубокая, звенящая, неестественная. От леса остались лишь угли, пепел и та самая, выжженная лазером просека. Пожар потух. Не сам собой. Его потушили.

И из этой тишины, из самой гущи теней уцелевшего леса, донесся голос. Низкий, спокойный, старый, как камни под ногами, и полный безразличного разочарования.

— Зачем вы вернулись? Я же ясно дал вам понять, что вы недостойны моих кристаллов.

Тирек замер, его сфера вспыхнула в ответ, освещая его оскал.

Голос продолжал, с лёгкой, почти скучающей укоризной: —Вы не просто недостойны. Вы недостойны даже соревноваться за них.

— Тогда это что?! — взревел Тирек, его рёв потряс пепелище. Он выхватил со своего пояса потухший компас-ориентир и поднял его высоко, как трофей, как обвинение. — Твоё детище!

Из тени, точно из самой древесины, вышел Старейшина. Его появление было не материализацией, а будто лес просто перестал его скрывать. Он был высок, одет в простые одежды из мха и коры, а его борода, сплетённая из лиан и седых волос, казалось, уходила корнями в землю. Его древние глаза, полные зелёного света, с любопытством остановились на кристалле в копыте Тирека.

На лице Старейшины промелькнуло искреннее удивление.

—Любопытно… Ты должен был давно умереть. Съесть радиоактивное сердце моего ориентира… это должно было разорвать тебя изнутри за считанные часы.

Он сделал шаг ближе, его взгляд изучал Тирека не как врага, а как неожиданный, живучий феномен.

—Похоже, я поспешил с выводами о твоей неполноценности, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучал интерес, холодный, но живой.

Тирек в ответ зажёг свою сферу снова. Багровый свет залил его лицо, искажённое готовностью к бою. Он уже приготовился к прыжку, к новой атаке, к излиянию всей своей ярости на этого старого пони.

Но Старейшина лишь покачал головой. Он не принял боевой стойки. Он поднял копыто в умиротворяющем жесте.

—Опусти свою ярость, сын мой. Возможно, сегодня ты можешь получить всё, что ищешь, без единой царапины.

Тирек фыркнул, дым вырвался из его ноздрей.

—Мирно? После всего этого? —Мирно, — подтвердил Старейшина. Его взгляд стал проницательным.

— Моё последнее испытание для тебя — не сила против силы. А слово против слова. Нам нужно поговорить. Узнать друг друга. Понять, что движет тобой, что за сила позволяет тебе жечь мои леса и переваривать мои кристаллы. И тогда… кто знает.

Он распростёр копыта, указывая на выжженную поляну, на пепел и тишину. —Испытание — это разговор. Выдержишь ли ты его?

Спокойным жестом, больше похожим на то, как отводят ветку с тропы, Старейшина указал вглубь чащи, в сторону, противоположную выжженному опустошению. Лес, казалось, расступился перед ним, открывая тихую поляну, куда ещё не ступал огонь. В центре щёлкнули его пальцы — звук был похож на лопнувшую сосновую шишку.

И возникли два кресла. Не выросли, не материализовались — они словно всегда были там, просто древесина и лоза сами собой сложились в идеальные формы, обтянутые мягкой, живой корой. Между ними стоял стол из цельного среза древнего дерева, его поверхность, испещрённая годовыми кольцами, была гладкой, как стекло. На нём лежали салфетки из сушёного мха.

— Присаживайся, — сказал Старейшина, опускаясь в своё кресло с лёгкостью, не свойственной его виду. — Давай поговорим без огня и криков.

Тирек на секунду заколебался, его сфера всё ещё тускло пульсировала меж рогов. Но что-то в спокойствии старика, в этой нелепой, почти домашней обстановке посреди первобытного леса, обезоруживало. С глухим ворчанием он опустил свою массивную тушу в кресло, которое треснуло, но выдержало.

Долгое молчание. Его нарушил Старейшина.

— Ты носишь в себе много боли. Древней. Она вросла в тебя, как эти лианы в скалу. Расскажи, — его голос не требовал, а предлагал. — Кем ты был до того, как стал… тем, кто сжигает леса?

Тирек усмехнулся, горько и коротко. —Правителем. Потом — изгоем. Потом — орудием. Потом — статуей. Теперь… не знаю. Вождь? Или дурак?

— Всё это — ярлыки. Мне интересна суть. Что гнало тебя тогда? Что гонит сейчас?

Тирек посмотрел на свои копыта, сжатые в кулаки. —Тогда… я хотел силы. Всей силы. Чтобы никто не мог мной повелевать. Чтобы все боялись. — Он сделал паузу, его голос стал тише. — Сейчас… я хочу исправить то, что сломал. Вернуть свой народ. И стереть с лица земли того, кто построил этот мир на костях других.

Старейшина медленно кивнул, его зелёные глаза, казалось, видели не лицо Тирека, а саму душу, её изломы и шрамы. —И для этого тебе нужна сила моих кристаллов. Что именно ты сделаешь с ней? — вопрос прозвучал не как вызов, а как попытка понять масштаб замысла.

— Я… — Тирек запнулся, впервые формулируя это вслух для кого-то, кроме себя. — Я использую их, чтобы вырвать у тирана власть. А потом… чтобы дать жизнь снова тем, кого я погубил. Я найду способ.

Старейшина откинулся в кресле, переплетя пальцы на животе. —Дела хорошие. Благородные, даже. Но… — он покачал головой, — они не совсем подходят для законченного злодея, каким ты себя описал. Злодей хочет разрушать, а не восстанавливать. Властвовать, а не искупать.

— Я и есть злодей! — взорвался Тирек, ударив кулаком по подлокотнику. Древесина затрещала. — Я убил свой собственный клан! В припадке ярости! Ты думаешь, это можно искупить?!

— Я думаю, — сказал Старейшина мягко, но неотрывно глядя на него, — что ты занижаешь себя. Ты видел путь разрушения — и отвернулся от него. Ты принял на себя вину, которая способна сломать любого. И вместо того чтобы сгинуть в пучине отчаяния, ты ищешь способ всё исправить. Пусть грубо, пусть через новое насилие… но ищешь. Из всех существ, что приходили ко мне за силой, ты — один из самых… сложных. И, возможно, лучших.

Тирек потупился. Слова старика падали на него, как тяжёлые камни, каждое ложась не в бурлящую ярость, а в ту тихую, бездонную пустоту внутри, где жило самоощущение ничтожества. Образ беспощадного тирана, каким он видел себя, вдруг показался картонным, нелепым. Он был не монстром. Он был неудачником, сломанным великаном, пытающимся склеить разбитый мир своим кровоточащим сердцем.

И тогда Старец произнёс слова, от которых у Тирека замерло дыхание. —Я готов отдать тебе камни. Прямо сейчас. При одном условии.

Тирек резко поднял голову, не веря ушам. —Каком? — выдохнул он.

Зелёные глаза Старейшины вспыхнули внезапной, ледяной серьёзностью. Вся его дружелюбная, мудрая манера исчезла, сменившись абсолютной, не терпящей возражений твёрдостью. —Ты ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах, не должен отдавать кристаллы Твайлайт Спаркл. Во что бы то ни стало. Это главное. Для меня это не условие, это заклятие.

Тирек нахмурился. —Что в этом такого?.. Какое тебе дело до неё? — пробормотал он.

Но мысли уже крутились в голове. Твайлайт… Та, что заточила его в камень на тысячелетия. Та, чья философия казалась ему слабой и глупой. Его освобождение… разве оно не было связано с действиями Женьшеня, с этим новым миром? Он был обязан ненавистью скорее ему, чем ей. И если это цена за силу, чтобы сокрушить Женьшеня и вернуть своих…

Он встретился взглядом со Старейшиной. В тех древних глазах он увидел не просьбу, а пророчество. Нарушишь — всё погибнет.

— Ладно, — прохрипел Тирек. — Я обещаю. Кристаллы не достанутся Твайлайт. Я…

Он не договорил.

Воздух разрезал тонкий, леденящий душу свист. Не птичий, не ветра — механический, смертоносный. Он длился мгновение.

Старейшина даже не встал. Он лишь щёлкнул пальцами другой руки. Перед его грудью, в сантиметре от мха на его одежде, возникла плотная, почти невидимая от жара стена пламени. Из ниоткуда.

В пламени, с шипением, расплющилась и испарилась пуля. Капля расплавленного свинца упала на мох, прожгла дыру.

Время остановилось.

Медленно, очень медленно, Старейшина повернул голову и посмотрел на Тирека. Но это был уже не взгляд мудрого собеседника. Это был взгляд преданного, обманутого хранителя. Холодный, беспощадный, полный разочарования, которое хуже любой ярости.

— Ты… — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучала ярость, древняя и страшная.

Он не стал слушать оправданий. Телепортировался? Отпрыгнул? Тирек не понял. Просто в один миг старик был в кресле, а в следующий — уже в трёх метрах от него, и всё его тело излучало сокрушительную, первобытную мощь.

— НЕТ! Я не… — начал выкрикивать Тирек, вскакивая.

Было поздно.

Невидимая сила, в тысячу раз более цепкая и неумолимая, чем клешни любого механизма, сомкнулась вокруг него. Телекинез Старейшины поднял его в воздух. Не просто поднял — сжал. Как кузнец в тисках сжимает раскалённый металл.

— АААРГХ! — рёв Тирека был полон не боли сначала, а отчаяния и ярости от несправедливости.

Но боль пришла. Рёбра затрещали под невыносимым давлением. Лёгкие сплющились, выдыхая воздух со свистом. Из его носа, ушей, уголков глаз брызнула алая струйка. В глазах поплыли тёмные круги. Он пытался дёрнуться, создать сферу, но сила, сжимавшая его, была абсолютной. Она выжимала из него не только жизнь, но и саму магию.

Конец… — пронеслось в помутневшем сознании. — Так глупо…

И в этот миг, когда всё уже казалось предрешённым, из-под листа папоротника у самого кресла Тирека вырвалась крошечная, зелёная искра. Она взмыла в воздух, и в полёте преобразилась. Выросла, вытянулась, обрела форму. Крылья, хитин, ядовито-сияющие глаза.

Кризалис.

Она не произнесла ни слова. Не было времени на язвительные реплики. Её тело, только что обретшее истинную форму, уже было окутано сгустком дикой, необузданной энергии. Весь её гнев, её хищная натура, её магия, питаемая чужими эмоциями — всё это она вложила в один, единственный выстрел.

— ЗАБЕРУ ВСЁ! — пронеслось не криком, а сгустком чистой воли.

Из её рога вырвался не луч, а целый залп. Поток изумрудного ада, сконцентрированной ненависти и магической мощи. Он ударил в Старейшину в тот самый миг, когда тот был сосредоточен на удушении Тирека.

Старейшина успел лишь повернуть голову. Его огненный барьер вспыхнул на полсекунды, но залп Кризалис был слишком мощен, слишком неожидан, слишком… голоден. Барьер треснул, как стекло.

Удар отшвырнул древнего хранителя, как травинку. Он пролетел через поляну, снёс несколько молодых деревьев и рухнул где-то в чаще, на другой поляне, подняв облако листьев и пыли.

Телекинетическая хватка, сжимавшая Тирека, исчезла. Он рухнул на землю, давясь кашлем и кровью, его огромное тело судорожно вздрагивало, жадно ловя воздух.

Старейшина не просто отлетел. Его отбросило, как щепку в ураган, через чащу. Деревья ломались с хрустом, будто падали великаны, а сам он прочертил в земле глубокую борозду, пока наконец не рухнул спиной на то, что показалось ему грудой камней у подножия исполинского валуна.

«Хорошо… — пронеслось в его древнем сознании. — Точка опоры…»

Но «куча камней» вздрогнула. Заскрежетала. И поднялась.

Это не были камни. Это была бронёй чешуйчатая, полированная до матового блеска поверхность. Из-под налипшей земли и мха вспыхнул зелёный «глаз» — оптические сенсоры. Груда обрела форму — массивный, приземистый корпус на трёх мощных, гидравлических ногах-манипуляторах.

Остудитель 2.0. Он спал, замаскировавшись под ландшафт, и ждал.

Беззвучно, с молниеносной реакцией боевого ИИ, верхний манипулятор рванулся вперёд. Не для удара. Для захвата. Стальные «пальцы» с шипящим гидравлическим напором сомкнулись вокруг торса Старейшины, едва тот успел приподняться.

— Обнаружена угроза: уровень «Стражи». Инициирован протокол «Вытеснение», — раздался ровный, синтезированный голос, лишённый каких-либо эмоций.

И он выкинул. Всей мощью сервоприводов швырнул древнего хранителя прочь, как тряпичную куклу. Одновременно, по бокам его корпуса щёлкнули и выдвинулись два скрытых орудийных порта. Раздался сухой, отрывистый треск, и в спину летящему Старейшине ударили две очереди зажигательных пуль, слившихся в огненные кнуты.

Но Старейшина, даже в полёте, был не простой мишенью. Он не обернулся. Он лишь сжал в пустом воздухе копыто. Пули, долетев до сантиметра от его спины, замерли. Дрогнули в воздухе, словно упёршись в невидимую стену.

— Наблюдение: противник демонстрирует аномальные телекинетические способности. Угроза переоценена до уровня «Приоритет-Альфа», — констатировал Остудитель, его сенсоры жёстко фокусировались на цели.

Старейшина, приземлившись на ноги уже в двадцати метрах, наконец повернулся. Его лицо было спокойно, но в зелёных глазах бушевала буря оскорблённого достоинства. Он вытянул руку к ближайшей древней сосне, и та с тихим стоном вырвалась из земли, сбрасывая с себя кору и сучья, пока в его копыте не остался гладкий, тяжёлый трезубец из спрессованного дерева, испещрённый живыми, пульсирующими прожилками. В навершии трезубца, в специальных гнёздах, лежали пять кристаллов разного цвета. Они загорелись внутренним светом.

— Довольно, — прошипел Старейшина, и его голос гулко прокатился по лесу. — Я устал от вашего железа и предательств.

Три кристалла в трезубце вспыхнули — красный, синий и зелёный. Застывшие в воздухе пули Остудителя дрогнули, развернулись на 180 градусов и помчались обратно с утроенной скоростью, оставляя в воздухе раскалённые следы.

Остудитель не дрогнул. Его броня приняла на себя град свинца. Пули оставляли вмятины и срикошетили с огненными искрами, но не пробили. —Броня: стабильна. Урон: минимальный. Анализ тактики противника: приоритет — дистанционное магическое воздействие, слабая физическая защита. Рекомендация: сближение.

И в этот момент, когда внимание Старейшины было приковано к роботу, воздух позади него затрепетал и раскололся, как зеркало. Из разлома шагнула Флурри Харт. В её магии не было ни капли её обычной сдержанности — только холодная, отточенная решимость. В её копытах, плетясь из хрустальных осколков её же собственной магии, родился длинный, острый как бритва клинок, удерживаемый силовым полем.

-Привет, старый, — её голос был тихим, но чётким, как удар кинжала.

Старейшина почувствовал угрозу за спиной и резко развернулся. Его взгляд упал на красный кристалл в его трезубце. Тот вспыхнул алым светом, и из земли у его ног вырвался, будто вырастая на скорости, огромный меч из чёрного, полированного обсидиана. Старейшина схватил его.

Дуэль началась мгновенно. Не было никаких приготовлений.

ШИИИНГ!

Хрустальный клинок Флурри встретился с обсидиановым мечом. Звук был пронзительным, стеклянным. Искры — не огненные, а магические, синие и алые — посыпались в разные стороны. Флурри парировала, отскакивала, её движения были быстрыми и точными, отточенными годами тренировок, но лишёнными смертоносной ярости. Она сковывала, отвлекала.

Старейшина же дрался с мощью стихии. Его удары были тяжелы, каждый раз отбрасывая Флурри на шаг назад. Он не фехтовал — он рубил. Его глаза… в них не было ничего. Ни ярости, ни расчёта. Только пустота древней силы, выполняющей свою функцию.

Остудитель, тем временем, стоял неподвижно, как скала. Его сенсоры жадно поглощали данные. —Анализ в реальном времени: тактика противника — агрессивно-адаптивная. Использует внешние источники энергии (кристаллы). Слабые точки: временной лаг между сменой активных кристаллов — 0.3 секунды. Физическая подвижность ниже средней. Он передавал данные,его внутренний коммуникатор жужжал.

Где-то в укрытии, за километр отсюда, прижавшись к прицелу самодельной винтовки с невероятно длинным стволом, Коузи Глоу яростно шептала в микрофон: —Он слишком вертится! И Флурри рядом! Я не могу стрелять, ты что, не видишь? Создала пушку, способную прошить броню Женьшеня, а стрелять нельзя! Это идиотизм! —Рекомендация: дождаться фазы отвлечения. Цель демонстрирует цикличность. Вероятность безопасного выстрела — 17% и возрастает, — невозмутимо ответил Остудитель. —Семнадцать?! — фыркнула Коузи, не отрывая взгляда от прицела, где в перекрестье метались две фигуры. — Ладно, лучше, чем ноль… Чёрт, он силён. Очень силён.

А на поляне продолжался танец смерти. Флурри, уже с потрескавшимся хрустальным клинком, отчаянно парировала очередной сокрушительный удар обсидианового меча, откатываясь по земле. Старейшина поднял меч для финального удара, красный кристалл на его трезубце пылал, как звезда. Казалось, исход предрешён. Но именно в этот миг он на долю секунды замер, переключая внимание между Флурри и неподвижным, анализирующим взглядом Остудителя.

Это была та самая фаза. Слабое место. Миг отвлечение.

* * *

Воздух на опустошённой поляне был густым от запаха гари, расплавленного металла и озона. Тирек лежал на боку, каждый вдох давался ему с хрипом и болью, в горле стоял солоноватый привкус крови. Мир плыл перед глазами, сотканный из боли и звуков далёкой битвы — лязга металла, взрывов магии, ровного гула Остудителя.

И тут над ним возник силуэт, заслонивший дымное небо. Зелёный, хитиновый, с пронзительными голубыми глазами.

— Ну что, гигантор? Отлёживаешься? — голос Кризалис прозвучал с привычной ей язвительной ноткой, но в нём слышалось и лёгкое, невольное напряжение. Она наклонилась, протянула копыто. — Давай, вставай. Ты нам здорово подсобил, отвлёк его. Теперь наш черёд.

Его лапа, огромная и окровавленная, не приняло помощи. Оно резко, с силой отшвырнуло её копыто.

Тирек медленно, с трудом поднял голову. Его глаза, обычно пылавшие яростью, сейчас были тусклыми, но в их глубине клокотала буря куда более страшная — буря абсолютного, леденящего разочарования.

— Подсобил… — его голос был низким, хриплым, как скрежет камней под прессом. Он поднялся на локти, и каждое движение давалось ему мучительно. — Ты… ты, слепая тварь… Ты запорола мне сделку всей жизни.

Кризалис отступила на шаг, её крылья непроизвольно расправились в боевой стойке. На её лице мелькнуло искреннее недоумение, смешанное с обидой. —О чём ты говоришь? Какую сделку? Мы спасли твою толстую шкуру, пока тот древний пень пытался из тебя сок выжать!

— СДЕЛКУ! — рёв Тирека оглушил её. Он встал на ноги, пошатываясь, его тело было покрыто ссадинами и синяками, но он казался больше, страшнее, чем когда-либо. — Он… он уже был готов отдать их! Кристаллы! Без боя! За одно лишь слово! За обещание!

Он сделал шаг к ней, его дыхание вырывалось клубами пара. —Он видел во мне… не мусор. Не злодея. Он говорил… что я лучший из тех, кто приходил. — Голос Тирека на мгновение дрогнул, выдав невыносимую горечь. — А вы… вы со своим идиотским выстрелом… вы всё испортили. Он решил, что это моя засада. Что я предал его доверие.

Кризалис замерла. Её цепкий, циничный ум быстро сложил два и два. Беседа, стулья, отсутствие немедленной атаки со стороны Старейшины… В её глазах вспыхнуло понимание, но тут же погасло, затоптанное привычной подозрительностью и яростью за его слова. —Ты врёшь, — прошипела она. — Он манипулировал тобой. Сулил сладкие речи, чтобы заманить в ловушку. Мы все видели, что он с тобой делал!

— Он ИСПЫТЫВАЛ МЕНЯ! — взревел Тирек, и из его глотки вырвался сгусток крови. Он вытер его тыльной стороной копыта, не глядя. — Испытание было — разговор! И я его… я почти прошёл! А теперь… теперь он там, — Тирек махнул копытом в сторону грохота битвы, — и его нужно убивать. Силу, которую могли отдать… нужно вырывать с мясом. Благодаря вам.

Его плечи поникли. Вся ярость внезапно ушла, сменившись пустотой, более страшной, чем любая злоба. —Я вообще не хочу сейчас с ним сражаться, — прошептал он, и в этой фразе была вся глубина его психологической надломленности. — Он… он назвал меня «сыном». А не отбросом. Не инструментом.

Кризалис смотрела на него несколько секунд. Битва нарастала, доносились крики Флурри, рёв Остудителя. Прагматизм победил. —Жалей потом, — отрезала она, её голос снова стал холодным и деловым. — Сейчас он пытается разобрать на части твоих старых «друзей». Или ты хочешь, чтобы после них он вернулся за тобой окончательно разгневанные и разочарованный?!

С этими словами она рванула в сторону боя, оставив его одного на выжженной поляне.

Тирек стоял, смотря вслед ей. Физическая боль была ничто по сравнению с душевной. Он чувствовал себя не героем, идущим на решающую битву, а ребёнком, у которого отняли единственную игрушку, которую дали по доброте душевной, а теперь заставляют отбирать её кулаками. Разочарование, обида и ярость — но не на Старейшину, а на судьбу, на этих идиотов, на весь этот мир — медленно, как густая лава, стали подниматься со дна его души, заполняя пустоту. Он откашлялся, плюнул сгусток крови на пепел и, тяжело переставляя ноги, поплёлся на звуки сражения. Не бегом мстителя, а походкой осуждённого, идущего на свою же собственную казнь.

* * *

Битва превратилась в смертельный танец. Флурри Харт, отскакивая от очередного сокрушительного удара обсидианового меча, чувствовала, как трещины на её хрустальном клинке множатся. Её крылья горели от перенапряжения. Внезапный вопрос, рождённый отчаянием и яростью, вырвался у неё:

— Почему?! — крикнула она, парируя удар, который отбросил её на шаг, и её копыта врезались в землю. — Почему бы тебе самому не покончить с Женьшенем?! Сидишь тут, в своей берлоге, с целой горой силы, а миром правит маньяк! Почему?! Он — главная мразь этого мира! И кроме смерти ничего не заслуживает!

Старейшина не ответил сразу. Он отступил на шаг, его меч опустился. Глаза, пустые и всевидящие, изучали её. Казалось, он впервые по-настоящему рассматривал её.

— Насчёт «главной мрази» я бы поспорил, — произнёс он наконец, и его голос, обычно безличный, приобрёл тонкую, ядовитую отточенность. Он медленно кивнул в её сторону. — Племяшка Твайлайт.

Эти слова сработали как удар хлыста. Вся боль, весь стыд, вся ярость за брата, за себя, за разрушенную семью — всё это вспыхнуло в Флурри белым, ослепляющим пламенем.

— ЗАТКНИСЬ! — её рык был не понийским, а звериным. Её крылья, обычно пушистые и изящные, вдруг напряглись, перья сжались, стали плоскими и острыми, как лезвия.

Она отшвырнула треснувший хрустальный клинок. Вместо него она вскинула копыта, и воздух вокруг неё задрожал. Не один, а шесть тонких, смертоносных клинков из сгущенного воздуха и силовой магии выкристаллизовались из ничего. Они зависли вокруг неё, как лезвия гигантской бензопилы.

— ТЫ НИЧЕГО ОБО МНЕ НЕ ЗНАЕШЬ!

Флурри рванула вперёда. Она не бежала — она вращалась. Все шесть клинков, подхваченные вихрем её магии и ярости, пришли в движение, закружившись вокруг неё с пронзительным воем, образуя ослепительную, смертоносную сферу из режущего воздуха. Она была и пилой, и щитом, и воплощённой яростью. Она неслась на Старейшину, намереваясь срезать его с лица земли.

Тот лишь сузил глаза. Прямое столкновение с этим хаосом было неразумно. В его трезубце мгновенно вспыхнули два кристалла — белый и синий.

Он не стал телепортироваться далеко. Лишь исчез и мгновенно возник в пяти метрах, уже с поднятым трезубцем. Кристаллы в нём сияли, и перед Старейшиной возник не просто щит, а многослойное, вибрирующее силовое поле, переливающееся всеми оттенками синего и фиолетового.

И как раз в этот момент, словно по сигналу, из чащи слева ударил сконцентрированный, ядовито-зелёный луч ненависти Кризалис. Он врезался в щит с шипением, пытаясь разъесть его, заставив поле дрогнуть и покрыться рябью.

И тогда раздался новый голос. Глухой, полный горького разочарования и новой, холодной решимости. Тирек стоял на краю поляны, его огромная фигура была покрыта кровью и копотью, но он выпрямился во весь рост.

— И это всё? — проронил он, и его голос прокатился по полю боя, заглушая вой клинков и шипение магии. — Ты настолько слаб, старик, что тебе нужна куча этих побрякушек, чтобы сражаться с нами? — Он сделал шаг вперёд, презрительно фыркнув. — Попробуй победить одним. Только одним кристаллом. Докажи, что ты не просто хранитель сокровищ, а воин.

Идея, брошенная как вызов, мгновенно была подхвачена. Флурри, всё ещё пылая яростью, но услышав логику в словах Тирека, замедлила своё смертельное вращение. Клинки продолжали кружиться, но уже не так бешено. —Он прав, — выдохнула она, её глаза, полные гнева, встретились с пустотой взгляда Старейшины. — Ты прячешься за своей коллекцией. Как ребёнок за спиной няньки.

Сверху, с холодным, механическим резонансом, добавил Остудитель, его сенсоры всё ещё были прикованы к цели: —Тактическое наблюдение: зависимость от внешних артефактов составляет 94% от боевой эффективности цели. Без них угроза падает до уровня «Незначительная».

Даже Кризалис, не прекращая давить лучом на щит, язвительно бросила: —Что, древний, раздвоение личности началось? Один кристалл для храбрости, другой — для мудрости, а третий — чтобы печень не болела от стыда?

Хор голосов — насмешливый, яростный, аналитический, презрительный — обрушился на Старейшину. Они дразнили его, бросали вызов его сути, его достоинству. Они говорили, что он не достоин своего имени, что он фрик, играющий с чужими силами.

На лице Старейшины, обычно бесстрастном, дрогнула тень. Не гнева. Нет. Оскорблённой гордости. Глубокого, древнего высокомерия, которое было задето.

Он не произнёс ни слова.

Фиолетовый и синий кристаллы в его трезубце погасли. Погас и щит. Зелёный луч Кризалис прожёг пустое место и врезался в землю позади, взрывая фонтан грязи.

В трезубце остался гореть лишь один кристалл. Чисто-белый, ослепительный, как первозданный свет.

И затем, без звука, без вспышки, просто перестав существовать в одной точке пространства и начав в другой, Старейшина исчез.

Беззвучие, последовавшее за исчезновением Старейшины, было густым и звенящим, как натянутая струна. Команда замерла, образовав напряжённое кольцо посреди опустошённой поляны: Флурри Харт с её воздушными клинками, Кризалис с тлеющим на роге зарядом магии, Тирек, тяжко дышащий и сканирующий пространство яростным взглядом, и неподвижный, как дозорный менгир, Остудитель, чьи сенсоры лихорадочно сканировали эфир.

Он появился не из воздуха. Он просто стал там, где его не было мгновение назад. Прямо за спиной Тирека, нарушая все законы перспективы и логики. Трезубец в его копыте, увенчанный сияющим белым кристаллом, был уже в движении — не для колющего удара, а для сокрушительного, почти неприличного в своей простоте бокового хода древком.

— Ты говорил слишком мно.... — начал Старейшина, но его слова заглушил глухой, костный тук.

Удар пришёлся Тиреку по лопаткам. Не магический взрыв, не лезвие энергии — чистая, неумолимая физическая сила, усиленная до невозможного. Тирек, могучий кентавр, издал хриплый выдох, и его тело, весом в несколько центнеров, оторвалось от земли и полетело вперёд, как подкошенный дуб. Он перевернулся в воздухе и с оглушительным грохотом врезался в землю, подняв фонтан земли и пепла, и покатился, не в силах остановиться.

— Сзади! — успела крикнуть Флурри, но было уже поздно.

Старейшина вновь растворился. И материализовался в следующее мгновение уже за её спиной, в слепой зоне её кружащихся воздушных клинков. Его копыто с трезубцем описало короткую дугу. Древко не ударило её — оно коснулось пространства вокруг неё. Раздался звук, похожий на лопнувшее стекло. Шесть вихревых клинков, её идеальная защита и оружие, вдруг замерли, дрогнули и рассыпались на мириады безвредных осколков сияющей магии, словно разбитое зеркало. Флурри от неожиданности и потери связи с заклинанием ахнула и отпрыгнула, её крылья беспомошно взметнулись.

Он уже исчез. Появился в трёх шагах от Кризалис, которая только развернулась, чувствуя сдвиг в воздухе. Трезубец не бил — его белый кристалл вспыхнул. Ослепительная, чистая вспышка, лишённая тепла, но полная абсолютного, отрицающего тьму света. Для Королевы Чейнджлингов, чья магия была порождением хищной тени и чужих эмоций, это было как удар кислотой по душе. Она вскрикнула — коротко, резко, по-звериному — и отшатнулась, закрывая фасеточные глаза копытом, её собственная магия на мгновение погасла, подавленная.

И снова исчез.

Остудитель, вычислявший вероятностные вектора появления, мгновенно развернул корпус. Его сенсоры зафиксировали флуктуацию пространства в 2.3 метра за его спиной. —Обнаружено. Угроза в секторе—

Старейшина появился именно там. Его движение было отработанным, почти ленивым. Он занёс трезубец, нацеливаясь не в броню, а в стык между двумя пластинами на «шее» робота — расчётливый уязвимый узел.

И в этот миг раздался выстрел.

Он пришёл не с поляны. Он пришёл сквозь лес, с дальнего холма. Звук достиг их позже — сухой, хлёсткий крак, похожий на разрыв прочной ткани. Но снаряд опередил звук.

Это была не просто пуля. Это был сгусток кинетической энергии и сверхплотного сплава, выточенный гением Коузи Глоу в кустарных условиях и запущенный с самодельной винтовки невероятной мощности. Она провела все эти секунды не в панике, а в ярости концентрации. Её глаза, прильнувшие к тепловизору и баллистическому компьютеру, выловили закономерность: Старейшина всегда появлялся в слепой зоне, в точке наименьшей готовности, но всегда после перемещения относительно предыдущей позиции. Она предугадала его. Просчитала.

Снаряд, летевший со скоростью, превышающей скорость звука в три раза, врезался Старейшине в правое плечо, чуть ниже того места, где он держал трезубец.

Не было яркой вспышки. Был сокрушительный, влажный чвак, удар, который снёс бы башню танка. Защитные чары, сконцентрированные в белом кристалле, дрогнули, поглотили львиную долю энергии, но не смогли справиться со всем. Кость хрустнула. Тело Старейшины, только что бывшее воплощением непостижимой мощи, дёрнулось, как у куклы, у которой дёрнули за нитку. Трезубец выпалил из ослабевшего хватки. Древнее существо было отброшено назад с такой силой, что оно прочертило в воздухе семиметровую борозду, прежде чем врезаться в ствол уцелевшей сосны и осесть у её корней, оставив на коре глубокую вмятину и трещину.

Наступила новая, шокированная тишина. Её нарушил лишь шипящий звук остывающего металла в месте попадания и далёкий, торжествующий вопль Коузи Глоу в радиопереговорное устройство: —Попадание! Вижу попадание! Он… он упал! Я попала в него!

На поляне все вновь обрели дар движения. Тирек, с трудом поднимаясь на одно колено, выплёвывая землю. Флурри, пытающаяся вновь собрать рассыпавшуюся магию. Кризалис, щурящаяся и встряхивающая головой. И Остудитель, медленно разворачивающийся к месту падения врага, его сенсоры фиксировали резкий спад энергетического поля. —Угроза нейтрализована на 67%. Цель повреждена. Рекомендация: немедленное обезвреживание.

Мгновение шока от точного выстрела Коузи повисло в воздухе. Затем с места, где лежал Старейшина, раздался низкий, дребезжащий звук — не стон, а скорее скрежет ломающегося древнего дерева. Из-под деревянной маски, лишённой прорезей и казавшейся единым целым с лицом, поползли тонкие, кровавые трещины. Алые капли проступили на тёмном дереве, как смола.

Но он поднялся. Медленно, с неестественной для только что сломанного существа грацией. Его копыто, дрогнув, нащупало трезубец. Белый кристалл погас. Взвился, заливая поляну адским заревом, красный камень. Он вспыхнул, как капля расплавленного ядра планеты.

Он даже не стал искать снайпера. Он просто знал. Трезубец взметнулся, и из его навершия вырвался не луч, а целая река алой энергии, сконцентрированной ярости и невероятной силы. Она устремилась к дальнему холму, сдирая по пути землю и испаряя деревья, оставляя после себя дымящийся, оплавленный каньон. Это была сила, способная стереть с лица земли не только снайпера, но и весь холм.

"Коузи!" — крик Флурри Харт был полон чистого, животного ужаса. Разум отступил, уступив место инстинкту. Пространство перед ней дрогнуло и разорвалось. Она не побежала — она шагнула сквозь него, материализовавшись прямо на пути алой реки, спиной к холму.

Её рог вспыхнул ослепительным синим светом. Перед ней, с хрустальным звоном, возник щит — не простой, а многослойный, сплетённый из её собственной, отчаянной воли и древней магии кристальной империи. Он был прекрасен и хрупок, как узор на зимнем окне.

Алая река ударила в него.

Звук был ужасающим — не взрыв, а непрерывный, рвущий душу скрежет, будто стальные гиганты терли друг о друга бока. Щит треснул с первого же мгновения. Трещины, как молнии, поползли по его сияющей поверхности. Флурри вскрикнула от боли и усилия, её копыта врезались в землю, её тело подавалось назад под невыносимым напором. Она не могла отразить — она лишь сдерживала, покупая доли секунды ценою собственной силы.

Старейшина не стоял на земле. Он парил в нескольких дюймах от пепелища, его фигура, источающая кровавый свет, была подобна разгневанному божеству войны. Его внимание было приковано к щиту и к той, что держала его.

Он не заметил тень, собравшуюся с силами на другом конце поляны.

Тирек не бежал. Он разогнался. Его огромное тело, собрав всю ярость от недавнего унижения, всю физическую мощь кентавра, превратилось в живой таран. Он пронзил пространство между ними за миг, и ударил в Старейшину не копытами и не магией, а всей массой своего плеча.

Удар сотряс воздух. Старейшина, сосредоточенный на прорыве щита, дёрнулся, и алый поток на мгновение дрогнул. Но лишь на мгновение. Не оборачиваясь, одной левой рукой, от которой теперь исходило красное сияние, Старейшина просто оттолкнул Тирека. Жест был исполнен с такой небрежной, чудовищной силой, что гигантский кентавр взлетел в воздух, как пустой мешок, и отлетел прочь, беспомощно кувыркаясь.

Голос Остудителя, ровный и аналитический, прозвучал как холодный душ посреди ада: "Анализ тактики противника.Кристаллы обладают дискретными свойствами. Белый — манипуляция пространством и мгновенное перемещение. Красный — концентрация и усиление чистой кинетической и энергетической силы. Рекомендация: разделить его внимание, не позволить сфокусировать один тип атаки."

Его слова стали сигналом. Пока алая река всё ещё давила на трескающийся щит Флурри, Остудитель с рёвом сервоприводов ринулся с фланга. Кризалис, оправившись от ослепляющей вспышки, взмыла в воздух и спикировала сверху, её рог заряжался новым, ядовитым зарядом. Флурри, видя это, с криком усилила напор магии, пытаясь удержать луч хотя бы ещё секунду.

Они атаковали практически одновременно, с трёх сторон. Координированно. Отчаянно.

Старейшина лишь вздохнул. Это был звук разочарованного учителя, уставшего от непонятливых учеников.

Он не стал ни телепортироваться, ни усиливать красный луч. Он просто развернул трезубец.

Раз — короткий, сокрушительный удар древком снизу вверх в бронированную грудь Остудителя. Раздался звук, похожий на удар колокола, и трёхногий робот отлетел назад, оставляя на земле глубокую борозду.

Два — резкое движение копытом с трезубцем по дуге. Воздух перед ним сгустился и ударил, как невидимая дубина, в пикирующую Кризалис. Её сбило с траектории и швырнуло в сторону, где она грубо приземлилась, зарывшись в землю.

Три — он, наконец, обернулся к Флурри, чей щит уже разлетался на сияющие осколки. Он не стал бить её. Он толкнул в её сторону сгусток красной энергии, оставшийся от прерванного луча. Удар отбросил её, как ураганный ветер сухой лист, и она рухнула на землю, теряя сознание от перегрузки.

Всё заняло считанные секунды. Трое атакующих лежали, поверженные. Парение Старейшины, прерванное Тиреком, возобновилось. Он снова парил над полем боя, истекая кровью из-под маски, но непоколебимый.

Тирек, откатившийся к опушке, поднял голову. Боль была ничто. Унижение от лёгкого отбрасывания — вот что жгло. Он видел, как пали другие. Он чувствовал, как его собственная, привычная ярость начинает кипеть, но теперь в ней была и холодная, отчаянная искра понимания.

Злоба... злоба делает меня сильнее. Но ему плевать на мою силу. Ему плевать на нас. Его взгляд скользнул по пылающим ещё деревьям на краю поляны,по обугленным стволам. Но ему не плевать на это. На свой лес.

И тогда в душе Тирека что-то щёлкнуло. Он перестал бороться с яростью. Он призвал её. Всю свою тысячелетнюю обиду, боль от предательства Дубротского, горькие слёзы у костра, ярость от потерянной сделки — всё это он впустил внутрь, позволил сжечь себя изнутри. И из этого пепла родилась новая сила.

Его мускулы вздулись, сухожилия натянулись, как тросы. Сфера между его рогов вспыхнула не алым, а чёрно-багровым пламенем, поглощающим свет. Он не стал целиться в Старейшину. Он упёрся копытами в землю, и из его сферы хлынул не луч, а волна чистого, разрушительного жара. Она покатилась от него кругами, не взрывая, а поджигая. Земля трескалась, трава и кусты вспыхивали мигом. Деревья на окраине поляны, в радиусе пятнадцати метров, загорелись одновременно, как гигантские факелы. Огонь, питаемый его магической яростью, жадно рвался дальше, угрожая выжечь весь древний лес.

Старейшина замер. Его парение прервалось. Он мягко опустился на землю. Пустая маска повернулась к бушующему пламени, затем к Тиреку. В его позе, в наклоне головы, читалась не атака, а ярость. Тихая, глубокая, первобытная ярость хранителя, видящего гибель своего мира.

"Ты…" — его голос прозвучал впервые с тех пор, как он принял вызов. В нём не было ничего, кроме этого леденящего гнева.

Он активировал красный кристалл. Но не для атаки. Он направил его силу на пламя, пытаясь сжать, раздавить огонь чистой мощью. Алые волны силы ударили в пожарище.

И сделали только хуже. Огонь, подпитываемый магией Тирека, в ответ на сжатие лишь взревел и вырвался с новой силой, подняв столб раскалённого воздуха выше деревьев. Это был как раздуть горн мехами.

Именно тогда Тирек, весь покрытый отсветами собственного ада, бесшумно подошёл сзади. Он не занёс копыто для удара. Он склонился к самому уху старика, и его голос прозвучал низко, насмешливо, полный горького торжества:

"Смотри-ка. Не можешь. Не можешь победить нас и спасти свои деревья одним лишь камнем силы. Что же будешь делать, старик? Снова начнёшь переключаться? Белый — чтобы убежать от огня, синий — чтобы его потушить, красный — чтобы бить нас? Или, может, у тебя есть жёлтый — чтобы поплакать над пепелищем?"

Старейшина медленно, очень медленно повернул к нему голову. Кровавые трещины на маске казались глубже. "Ты…- произнёс он, и в его голосе вдруг послышалась не ярость, а странная, почти уважительная горечь. — Ты и вправду был бы достоин их. Смекалка твоя… адская. Если бы не эта подлая засада твоих приспешников… мы могли бы говорить иначе."

Затем он вздохнул. И погасил красный кристалл. В трезубце холодно вспыхнулсиний — цвет воды, льда и покоя.

Он даже не взмахнул оружием. Он просто… призвал. Влажность из воздуха, сок из ещё живых растений, самую память о воде в иссушенной пожаром земле — всё это сконцентрировалось над пожаром в одно мгновение. И обрушилось вниз не дождём, а абсолютным замораживающим гашением. Огромное пространство пылающего леса было покрыто инеем и потушено в одно мгновение, с шипящим звуком, похожим на всхлип. Остался лишь чёрный, обледеневший ландшафт.

И прежде чем Тирек успел среагировать на эту немыслимую демонстрацию власти, синий свет вокруг Старейшины сменился вспышкой белого. И он исчез. Не вперёд, не в атаку — а на расстояние, вглубь леса, оставив после себя лишь ледяную тишину и запах гари, смешанный с озоном.

Старейшина, отступивший вглубь леса, не бежал. Он готовился. Его трезубец, все ещё в его железной хватке, взметнулся к небу, будто призывая грозу. Синий кристалл в его навершии вспыхнул ослепительным, холодным светом.

Из острия оружия хлынул сконцентрированный луч чистой, неистовой энергии жизни — но жизни, извращённой волей мага. Он пронзил низко нависшие облака, и те ответили ему. Тёмно-синяя краска, словно чернила гигантского кальмара, расползлась по небосводу, и в её гуще забили молнии цвета электрик. Грохот грома потряс землю.

Но это был лишь знак. Из этих же зловещих туч на лес полились не капли дождя, а десятки тонких, ярко-синих лучей. Они нашли свои цели — древние дубы, вековые сосны, искривлённые бузины. В момент соприкосновения дерево содрогалось, как в лихорадке.

Кора трескалась и перестраивалась, образуя на месте сучков или дупел уродливые, искорежённые лица с пустыми глазницами-выемками. Ветви с хрустом выворачивались, сплетаясь в подобие мощных, дубовых рук с пальцами-суками. Корни вырывались из земли, превращаясь в неуклюжие, но крепкие ноги. Лес ожил. И это пробуждение было полно ненависти. С тихим, скрипучим стоном, десятки древодревов разом повернули свои лишённые разума «лица» в сторону героев и заковыляли на них, поднимая тучи лесной подстилки.

— Их слишком много для прямого боя! — крикнула Флурри Харт, её ум, отточенный годами управления, лихорадочно искал решение. Глаза метнулись к фигуре Старейшины, парящей в отдалении и излучающей сияние. — Я отвлеку его! Пока он занят лесом, вы должны добраться до него и прикончить! Один решающий удар!

Не дожидаясь ответа, она вскинула копыта. Воздух вокруг неё сгустился, замерцал, и из этой дрожащей субстанции начали материализовываться не клинки, а нечто иное — огромные, идеально отточенные топоры из прозрачного, сияющего кристалла. Они возникали один за другим и, едва обретая форму, начинали вращаться вокруг неё, приводимые в движение её магией. Вскоре Флурри оказалась в центре смертоносного вихря, ослепительной и ревущей «балгарки» из магического булата. Она не стала атаковать Старейшину. Вместо этого, с коротким боевым кличем, она оттолкнулась от земли и ринулась навстречу армии древодревов. Её вихрь врезался в первую линию оживших деревьев. Раздался оглушительный треск рвущейся древесины. Топоры, вращаясь с невероятной скоростью, срубали мощные «руки», вгрызались в «туловища», разбрасывая щепу и клочья ожившей коры. Она прорубала себе путь, как живая пила, создавая хаос и приковывая к себе внимание.

Старейшина наблюдал за этим с холодным интересом. Его трезубец описал в воздухе новую дугу. Синий свет сменился мягким, переливчатым свечением нового кристалла — цвета старой слоновой кости и перламутра. Камень Души.

Из леса, с болот, с самого неба на зов потянулись живые существа. Птицы, от малых пташек до гордых сапсанов, сбивались в стаи. Рои пчёл и ос образовали гудящие тучи. Из нор выползали лисы и барсуки, их глаза тускло светились тем же перламутровым оттенком. Даже рыбы выпрыгивали из далёких водоёмов и застывали в воздухе, бьющиеся в немой агонии. Вся жизнь округи была призвана и порабощена единой волей.

— Вывод: противник использует артефакт, воздействующий на жизненную энергию и сознание, — ровно доложил Остудитель, его сенсоры фиксировали аномальные пси-волны. — Угроза классифицирована как «Ментальное подавление высшего порядка».

Пока Старейшина был сосредоточен на призыве этой жуткой армии, зелёная молния метнулась из укрытия. Кризалис, использовав мгновение невнимательности, телепортировалась прямо за его спиной. Она не стала колдовать. Её истинная, хищная натура взяла верх. Она впилась острыми, хитиновыми зубами в древко трезубца у самых его пальцев, пытаясь вырвать оружие.

Старейшина даже не обернулся. Два огромных сапсана, их глаза пустые, как у стеклянных бусин, ринулись вниз со скоростью стрел. Они врезались в Кризалис с такой силой, что отбросили её прочь, как тряпку. Она кувыркнулась в воздухе и грузно шлёпнулась на землю.

— Жалко тратить силу Камня Душ на таких, как вы, — прозвучал голос Старейшины, полный холодного презрения. — Себя не уважать. Пора закругляться. По правде говоря, старейшина очень сильно выматывался, используя этот камень.

Трезубец в его руках снова преобразился. На смену перламутровому свечению пришло густое, ядовито-зелёное сияние. Камень Времени.

Старейшина не атаковал. Он выпустил. Из кристалла хлынула не волна разрушения, а широкая, полупрозрачная зелёная полоса, подобная разливу фосфоресцирующего моря. Она накрыла всех — и Флурри, крушащую деревья, и поднимающуюся Кризалис, и неподвижного Остудителя, и пришедшего в ярость Тирека.

Эффект был мгновенным и ужасающим.

Кризалис взвыла от боли, какой не знала за всю свою долгую жизнь. Это была не физическая рана — это было ощущение, будто её сущность, её сила высасываются через тысячи игл. Она посмотрела в лужу воды, образовавшуюся от предыдущих манипуляций, и отпрянула в ужасе. Вместо своего отражения она увидела дряхлую, иссохшую каргу с потускневшим хитином и выцветшими, мутными глазами.

Флурри, на миг остановившая свой вихрь, почувствовала, как её собственное тело, её магия, её дух начинают стремительно стареть и ослабевать. Её крылья потеряли упругость, грива посерела. Её кристальные топоры начали мутнеть и крошиться.

Остудитель не почувствовал боли, но его сенсоры зафиксировали катастрофическое ускорение коррозии всех металлических частей. На его блестящей броне мгновенно проступила рыжая ржавчина, поползли глубокие трещины. Гул его систем стал хриплым, прерывистым.

Тирек взревел, но его рёв звучал старчески-хрипло. Его могучая мускулатура, казалось, усыхала на глазах.

Собрав последние силы, они бросились на Старейшину. Флурри, едва держась на ногах, послала в него ослабевшую магическую вспышку. Кризалис, шатаясь, попыталась выпустить жалкий остаток своей энергии. Ржавый, скрипящий Остудитель сделал неуверенный шаг вперёд.

Старейшина лишь взмахнул трезубцем, выпустив ещё две зелёные волны.

Флурри Харт не выдержала. Её тело, доведённое до предела временем, рассыпалось в мелкий, серебристый прах, который развеял ветер.

Кризалис, лишённая вековой энергии и не получавшая любви, просто… сгнила за те мгновения, что занял её распад. От неё осталась лишь небольшая куча тёмного, зловонного пепла.

Остудитель замер на месте, его системы окончательно отказали. Затем, с тихим скрежетом, он развалился на части, рассыпавшись грудой ржавого лома.

Остался лишь Тирек. Он стоял на коленях, согбенный, его шерсть была седой и редкой. Но потом… он пошевелился. Медленно, с нечеловеческим усилием, он поднял голову. Потом поставил одно копыто на землю. И встал. Весь. Его поза, несмотря на древний вид, была полна не сломленной гордости, а некой новой, ужасающей мощи. Он выпрямился во весь свой гигантский рост, и в его потухших глазах вспыхнул огонь.

— Разве ты не знал, старый учёный? — его голос, низкий и густой, как шум камнепа, прокатился по опустевшему полю. — Чем старше кентавр… тем он сильнее. Годы копят не слабость. Они копят ярость.

Сфера между его рогов, которую все считали потухшей, вспыхнула. Не алым, не багровым. Чёрным. Цветом пустоты, поглотившей тысячелетия боли. И из этой сферы он выпустил луч. Не луч света или огня. Это была концентрация всего его существования, всей его накопленной за эпохи силы, выплеснутая в едином, всеотрицающем потоке чистой деструкции.

Даже на пике своей мощи, до всех этих битв и ран, он не мог выдать такого. Это была атака существа, которое уже пережило свою смерть и потому не боится ничего.

Старейшина оторопел. Впервые за всю битву на его бесстрастной маске появилась трещина настоящего, ледяного ужаса. Он понял, что в него летит не атака. Летит сама судьба. Времени на раздумья не было. В отчаянии он активировал все пять кристаллов своего трезубца разом. Белый, красный, синий, зелёный, перламутровый — они вспыхнули ослепительным калейдоскопом, создавая перед ним многослойный, дрожащий от напряжения щит из пространства, силы, жизни, времени и душ.

Этого не хватило.

Чёрный луч Тирека врезался в щит. Не было громкого взрыва. Был звук рвущейся ткани реальности. Щит треснул, затрещал и начал рассыпаться, как сахарное стекло, поглощаемое тьмой. Луч медленно, неумолимо пробивался сквозь него, направляясь прямо в сердце Старейшины.

И тогда Тирек произнёс своё условие. Его голос был спокоен, но в нём звучала непоколебимая воля победителя. —Верни их. Верни всех. Каждого. И мою молодость тоже. Тогда и только тогда я остановлю это.

Старейшина, прижатый к уничтожению собственной неумолимой логикой силы, замер. Пять кристаллов на его трезубце мигали, сопротивляясь. Шесть секунд тишины, разорванной лишь шипением распадающегося щита и рёвом чёрного луча. Шесть секунд выбора между гибелью и потерей лица.

Он сделал выбор.

Ядовито-зелёный камень — Камень Времени — вспыхнул в последний раз. Но теперь его свет был не агрессивным, а обратным, исцеляющим. Зелёная волна, мягкая и ласковая, прокатилась по полю боя. Она коснулась груды серебристого праха — и из него сложилась фигура Флурри Харт, живая, здоровая, с изумлением в глазах. Она коснулась пепла Кризалис — и тот собрался в её хитиновую, злобно щелкающую форму. Она обволокла груду ржавого лома — и металл заструился, собираясь в исполинскую фигуру Остудителя, чьи сенсоры загорелись снова.

Все они вернулись. Ошеломлённые, целые.

И только тогда чёрный луч между рогов Тирека погас. Он стоял, смотря на Старейшину, не как на побеждённого врага, а как на контрагента, выполнившего свою часть договора. В его взгляде не было торжества. Была лишь усталая, бесконечная тяжесть той силы, которую он только что продемонстрировал.

Гул чёрного луча утих, оставив после себя не тишину, а звенящую, физически ощутимую пустоту. Воздух дрожал, как после удара колокола. Последствия атаки Тирека, выжавшей из него эпохи сконцентрированной ярости, проявились не только в победе.

Трезубец Старейшины, выдержавший столкновение с абсолютом, издал тонкий, высокий звук — будто лопнула струна, натянутая между мирами. По его древку, от навершия до самого острия, поползла сеть трещин. Они светились на мгновение всеми цветами угасших кристаллов, а затем оружие рассыпалось. Не упало — именно рассыпалось, превратившись в мелкую, безжизненную пыльцу древнего дерева и пепел. Пять кристаллов, источников невероятной силы, выпали из своих гнёзд и, звеня, покатились по опалённой земле, потухшие и безобидные, как простые булыжники.

Старейшина — или то, что им казалось — пошатнулся. Его величественная осанка сникла. Он издал долгий, хриплый вздох, полный не боли, а бесконечной, ледяной усталости. Словно тяжкий груз, который он нёс тысячелетия, наконец раздавил его. Деревянная маска, лишённая прорезей, бывшая его лицом, внезапно отслоилась. Не упала, а отвалилась, как сухая кора с мёртвого дерева, и с глухим стуком ударилась о землю.

И открылось лицо. Старое. Уставшее. С тонкими чертами, знакомой линией скулы и парой умных, но сейчас полных смертельной муки и смирения глаз.

Флурри Харт замерла. Её дыхание перехватило. Она знала это лицо. Она видела его в детстве...

—Нет… — вырвалось у неё шёпотом, полным леденящего ужаса. — Этого… не может быть…

Это был никто иной как Санберст — Великий королевский учёный кристально империи, ушедший в неизвестность после сокрушительного провала и потери веры в гармонию.

Его глаза, помутневшие от боли, нашли Флурри. В них не было ни злобы, ни величия хранителя. Была лишь просьба. Последняя просьба умирающего. —Прошу… — его голос был слабым, хриплым, но отчётливым. Он с трудом вытянул копыто в её сторону. — Скажи… Старлайт… Скажи ей…

Он сделал паузу, собирая последние силы. Воздух застыл. —…что я люблю…

Слово «люблю» повисло в воздухе. Оно было тихим, искренним, полным горького сожаления о тысячах несказанных слов. И оно стало роковым.

Для Кризалис, стоящей рядом, это слово сработало как вырванная предохранительная чека. Тридцать лет. Тридцать долгих, голодных, мучительных лет без капли настоящей, сильной, страстной эмоции, которую она могла бы поглотить. Тридцать лет существования на суррогатах страха, злобы и отчаяния. И вот сейчас, в двух шагах от неё, истекал существом, чьи последние мысли были пропитаны самой чистой, самой сильной и самой трагичной любовью, какую только можно представить. Это был не просто перекус. Это был пир. Пир после долгого поста.

Её глаза, всегда язвительные и расчётливые, вдруг заволокла мутная, животная пелена неконтролируемого голода. Разум отключился. Остался лишь древний, хищный инстинкт.

Она не крикнула, не предупредила. Она просто рванулась.

Её движение было настолько быстрым, что превратилось в зелёный размытый след. Она не использовала магию. Она впилась в Санбёрста зубами. Не для укуса. Для поглощения.

Раздался короткий, кошмарный звук — хруст, смешанный с влажным чавканьем. Голова Санбёрста исчезла в её хитиновой пасти. Его тело, лишённое воли и силы, дёрнулось и обмякло. Но Кризалис не остановилась. Её голод был всепоглощающим. Она, как обезумевшая гиена, набросилась на останки, её челюсти работали с ужасающей быстротой, поглощая плоть, кости, саму ускользающую душу и ту самую, желанную любовь. Это не было убийство. Это было пожирание. Дикое, беспощадное, первобытное.

Флурри Харт наблюдала за этим, и её разум, уже потрясённый раскрытием личности Старейшины, просто… отказался понимать. Она стояла, её глаза были широко распахнуты, в них отражалась эта сцена немыслимого кошмара. «Охуела» — было слишком мелким словом. Это было полное, абсолютное крушение всех моральных, этических и просто живых ориентиров. Перед ней её союзница, пусть и циничная, пожирала одного из величайших, пусть и потерянных, умов Эквестрии, который только что просил передать последние слова любви.

Когда тело Санбёрста окончательно перестало существовать, а Кризалис, отдышавшись, облизнулась, на её морде проступило выражение дикой, сытой удовлетворённости, в Флурри что-то щёлкнуло. Слепое, чистое, неконтролируемое возмущение вырвалось наружу.

— ТВАРЬ! — её крик был полон такой ненависти и отвращения, каких она не испытывала даже к Женьшеню.

Её рог вспыхнул не холодным синим светом кристальной магии, а ослепительно-белым, яростным сиянием чистой энергии аликорна. Она не целилась. Она просто выпустила всю свою ярость, всё своё потрясение в одном, сокрушительном луче. Он ударил в Кризалис сбоку, в тот момент, когда та ещё наслаждалась сытостью.

Удар не пробил хитиновый панцирь Королевы — она была сейчас переполнена поглощённой силой. Но он был настолько мощен, что отбросил её, как пустую консервную банку. Кризалис, рыча от неожиданности и боли, пролетела добрый десяток метров, врезалась в обугленный пень и с грохотом рухнула на землю, оставляя за собой борозду.

— Ты чего делаешь, идиотище? — гневный, оглушительный голос Тирека обрушился на Флурри, как глыба камня. Он сделал шаг вперёд, его копыта проваливались в застывшую землю, всё ещё тёплую от магии. — Прекрати этот бабский визг!

Флурри Харт, всё ещё дрожащая от ярости и потрясения, обернулась к нему. В её глазах, полных слёз и немого ужаса, блуждало оправдание, которое она сама не могла до конца осознать. —Она… — её голос сорвался, она кивнула в сторону отряхивающейся Кризалис, — сожрала его. Она сожрала Санбёрста… Зачем? Зачем он вообще всё это начал? Кто дал ему право…

Её фраза повисла в воздухе, оборванная, полная детской растерянности перед непостижимой жестокостью мира.

Холодный, металлический голос Остудителя разрезал эмоциональный хаос с клинической точностью, пока его сенсоры фиксировали энергетические следы пяти кристаллов, лежащих неподалёку. —Эмоциональная реакция неэффективна. Цель миссии достигнута. Целостность целевых артефактов составляет 98%. Наша цель — кристаллы. Мы их получили. Все остальные переменные — несущественны.

В радиопереговорном устройстве, встроенном в корпус Остудителя, раздался встревоженный, тонкий голос Коузи Глоу: —Что там происходит?! Я слышала крики, взрывы! Я уже почти у вас! Что случилось с целью?

И тут с Тиреком произошло нечто странное. Он замер, его взгляд, полный ярости, упёрся в пустое пространство там, где секунду назад был Санбёрст. Потом его могучие плечи дёрнулись. Из его груди вырвался не рык, а хриплый, короткий звук, похожий на лай. Затем ещё один. А потом его накрыло. Он начал смеяться. Не весёлым смехом, а диким, истерическим, надрывным хохотом, в котором не было ни капли радости — только накопившаяся горечь, абсурд и яд. Он закатился, схватившись за живот, и покатился по пепелищу, его тело сотрясали конвульсии безумного веселья, а слёзы градом катились по его морде, смывая копоть.

Хохот так же внезапно прекратился, как и начался. Он резко вскочил на ноги. И обрушился на Флурри. Он не просто кричал. Он орал. Его голос, усиленный магией и невыносимой обидой, гремел так, что с ближайших обгорелых веток посыпалась зола.

— МЫ МОГЛИ БЫ ЕГО НЕ УБИВАТЬ! — его рёв был физическим ударом. — ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! Я МОГ МИРНО ЗАБРАТЬ ЭТИ КРИСТАЛЛЫ! ОН САМ ИХ ОТДАЛ БЫ! ОН СКАЗАЛ МНЕ «ДА»! ОН МОГ БЫ СЕЙЧАС ЖИТЬ, ИДТИ К СВОЕЙ СТАРЛАЙТ! НО НЕТ!

Он ткнул копытом сначала в сторону Кризалис, потом в Флурри, в Остудителя, наконец, поднял его к небу, обвиняя весь мир. —ВЫ! ВЫ ВСЕ! ТЕПЕРЬ СТРЕЛКА ПОВЕРНУЛАСЬ! СЕЙЧАС ЭТО НЕ Я — ЧУДОВИЩЕ! СЕЙЧАС ЭТО ВЫ! ВЫ — ТЕ, КТО ВСЁ ОБОСРАЛ! ВЫ УБИЛИ ЕГО ДВАЖДЫ: СПЕРВА ЕГО ДОВЕРИЕ, ПОТОМ — ЕГО САМОГО!

Флурри сжалась под этим градом слов, но в её глазах, помимо ужаса, зажёгся новый, фанатичный огонь. Она прошептала, больше для себя, но шёпот был отчётливо слышен в наступившей после крика Тирека тишине: —Я верну его. Силой кристаллов… я обещаю. Я верну его. — Голос её окреп, в нём зазвучала маниакальная решимость. — Я верну не только его. Я верну всех. Тётю Дэш… Эплджек… Старлайт… Всех старых друзей… всех, кто пал, всех, кого мы потеряли… всех…

Тирек слушал, и его лицо исказила гримаса такого презрения, что казалось, он вот-вот её вырвет. —КТО ТЕБЕ СКАЗАЛ… — зашипел он, уже не крича, но от этого его голос стал в тысячу раз страшнее, — …ЧТО ТЫ ДОСТОЙНА КРИСТАЛЛОВ? КТО, ФЛУРРИ? САНБЁРСТ? ТОТ, КОГО ТЫ ТОЛЬКО ЧТО С ПОМОЩЬЮ СВОЕЙ ЗЕЛЁНОЙ ТВАРИ ПРЕВРАТИЛА В КОРМ? Он сделал паузу, давая этим словам впитаться. — ОН СКАЗАЛ, ЧТО Я ТОТ, КТО ДОСТОИН ИХ ХРАНИТЬ! КТО ДОСТОИН РАСПОРЯЖАТЬСЯ ИХ СИЛОЙ! И СВОЕГО «ВОЗВРАЩЕНИЯ»… — Тирек горько усмехнулся, — ОН ТОЧНО НЕ ХОТЕЛ! ИНАЧЕ ЗАЧЕМ БЫ ОН ТЫСЯЧИ ЛЕТ ОТШЕЛЬНИЧАЛ ЗДЕСЬ, ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЭТУ СИЛУ САМОМУ?!

С этими словами он резко развернулся и направился к груде пепла, бывшей трезубцем, где лежали пять тусклых кристаллов. Его копыто потянулось, чтобы подобрать их.

И в этот миг воздух над полем боя пронзил тонкий, ледяной свист.

Прямо перед его протянутой ладонью, в самый центр круга, образованного телами героев, с невероятной скоростью и силой вонзился длинный, зазубренный кристальный клинок. Он вошёл в землю по самую рукоять, содрогнулся и застыл, испуская слабое, зловещее сияние.

Все взгляды метнулись к Флурри Харт.

Она стояла неподвижно. Но её рог пылал тем самым, ядовито-жёлтым светом, что они видели у Трабл Мейкера. Её крылья, когда-то пушистые и нежные, теперь были тонкими, кожистыми, пронизанными видными прожилками, точь-в-точь как у фестрала — пони, видевшего смерть. Её грива развевалась в несуществующем ветру. А её глаза… её глаза светились тем же нечеловеческим, холодным жёлтым цветом.

Она медленно, очень медленно подняла голову и встретилась взглядом с Тиреком. Губы её искривились в оскале, в котором не осталось ничего от прежней Флурри — только всепоглощающая, багровая от злости жажда.

— Это, — прошипела она, и её голос звучал на два тона ниже, гортанно и чужеродно, — моё.

Тихий, предсмертный голос Санбёрста прозвучал в памяти Тирека громче, чем любой рёв битвы: «Никогда и ни за что… эти кристаллы… не должны оказаться у Твайлайт…»

Картина, мгновенно сложившаяся в его сознании, была леденяще ясной. Он увидел её: Флурри, победоносная, с искажённым жёлтым взглядом, возвращается к тётушке-аликорну. Возвращается не с победой, а с ключами от новой, невообразимой катастрофы. «Вот, тётя, сила, чтобы всех вернуть». И что тогда? Что сделает Твайлайт, отчаявшаяся, сломленная, уже переступившая черту, ради спасения своего мира? Она использует их. И тогда… тогда произойдёт именно то, от чего предостерегал Санбёрст. Полный, окончательный пиздец для всего сущего.

Его взгляд, полный новой, холодной решимости, скользнул с Флурри на лежащие кристаллы, на вонзённый в землю её клинок. Его лапа сжалась.

Он сделал шаг вперёд, его голос, вопреки ожиданиям, стал не громче, а тише, почти умиротворённым, как у хирурга перед сложной операцией. —Флурри. Опусти клинок. Ты не в себе. Тебе нужно отдохнуть. Это… это не ты.

Флурри Харт даже не повернула к нему головы. Её жёлтый, горящий взгляд был прикован к кристаллам. Она лишь медленно, с наслаждением, покачала головой, и это движение было полным презрения. —Отдохнуть? — её голос был похож на скрежет ржавых шестерён. — Я только начала.

В этот момент в радиоэфире, с шипением и треском, раздался встревоженный, близкий голос Коузи Глоу: —Флурри! Что там у вас?! Я слышала какой-то грохот! Я уже на подлёте! Говорите!

Тирек не стал ждать. Его взгляд встретился с оптическими сенсорами Остудителя. За долю секунды между ними пронеслась безмолвная, мгновенная оценка ситуации: неконтролируемый, одержимый носитель силы; прагматичная машина, следующая логике и основной директиве. Тирек действовал.

Он повернул голову к динамику на корпусе робота и сказал чётко, властно, не оставляя места для вопросов: —Коузи. Остановись. Держись на дистанции. Здесь… нестабильно. Сейчас разберёмся.

И прежде чем кто-либо успел среагировать, он, не меняя позы, лишь слегка склонив голову, выпустил из сферы между рогов тонкий, сфокусированный луч малиновой энергии. Он не был разрушительным. Он был хирургическим. Луч пронзил воздух и попал точно в группу внешних динамиков и антенн на корпусе Остудителя. Раздалось короткое шипение, несколько искр — и связь с внешним миром для робота была мертва. Теперь они были в информационном вакууме.

Тирек медленно перевёл взгляд обратно на Остудителя. В его глазах не было прежней ярости. Была тяжелая, железная необходимость. —Ты осознаёшь, что мы должны сейчас сделать, не так ли? — спросил он. Его голос был лишён вопросительной интонации. Это был приговор.

Остудитель 2.0 замер на мгновение. Его процессоры обрабатывали переменные: «Создательница (Коузи Глоу) не в зоне доступа. Угроза номер один: Женьшень (директива «Остановить»). Угроза номер два: нестабильный носитель магических артефактов (Флурри Харт), демонстрирующий признаки ментальной деградации и агрессии. Логический вывод: для выполнения основной директивы необходимо устранить ближайшую, непосредственную угрозу захвата артефактов враждебной стороной. Лояльность к Создательнице… вторична. Выполнение миссии — приоритет.»

Его голос прозвучал ровно, без колебаний: —Ответ положительный. Угроза идентифицирована. Протокол «Сдерживание» активирован. Приоритет: нейтрализация носителя до захвата артефактов.

Тирек кивнул, будто получил доклад от верного солдата. Затем он посмотл через поле боя прямо на Флурри, которая наконец-то оторвала взгляд от кристаллов и уставилась на них обоих, её жёлтые глаза сузились в щёлочки. И он произнёс слова, адресованные Остудителю, но предназначенные для неё. Слова, полные ледяного, почти отеческого спокойствия и беспредельного цинизма.

— Знаешь, — сказал он тихо, — когда мы с этим закончим… я скажу Коузи, что тебя убил Старейшина. В последнем порыве. Ты героически защищал её. — Он сделал паузу, давая осознать весь ужас этого плана. — Не переживай. Я позабочусь об этом мире. И о кристаллах. Как и завещал их настоящий хранитель.

Это была не угроза. Это был приговор всей их хрупкой, выстраданной коалиции. Война за кристаллы началась. И первыми выстрелами в ней стали не заклинания, а тихие слова предательства и холодная логика машины.

Тихие, леденящие слова предательства Тирека повисли в воздухе, и в ответ лицо Флурри Харт не исказилось яростью. Оно окаменело. Словно все человеческие черты — боль, сомнения, даже одержимость — испарились, оставив после себя лишь суровый, безжизненный фрагмент мраморной статуи. Глаза, пылающие ядовитым жёлтым, сузились до щелей.

— Твайлайт Спаркл, — её голос прозвучал механически, лишённым интонаций, как зачитывание приговора, — сказала мне: если вы… если кто-либо будет мешать исполнению моего долга, то остановить вас — моя судьба. И моя обязанность.

Она не стала спорить. Она действовала. Воздух перед ней дрогнул, и она исчезла. В тот же миг, с хрустом сжатого пространства, она материализовалась уже в метре от сияющей на земле россыпи пяти кристаллов, её копыто протянулось, чтобы накрыть их.

И в этот миг в её бок, со всей силой гидравлического привода, врезался стальной манипулятор Остудителя. Удар был сокрушительным, точным, рассчитанным на то, чтобы сломать, а не убить. Он поднял её в воздух, как куклу, и отбросил. Флурри, не успев даже вскрикнуть, взмыла вверх, её крылья-перепонки беспомощно взметнулись.

Этого мгновения хватило.

Тирек уже был в движении. Он не прыгнул — он накопил в своих четырёх ногах всю ярость прерванной сделки, всю обиду и холодную решимость и выстрелил собой с места. Он протаранил Флурри в воздухе, обхватив её мощными руками. Импульс был чудовищным. Они, сцепившись, как падающий метеор, врезались в край чащи. Тирек прижал её спиной к первому дереву, и оно, с грохотом ломаясь, не остановило их. Они летели дальше, и второе, и третье древнее дерево падали, сокрушённые спиной Флурри и неумолимой массой кентавра. Хруст ломающейся древесины и бронированного хитина её новых крыльев сливался в один оглушительный звук разрушения.

Остудитель, оставшись на поляне, мгновенно оценил ситуацию. Угроза номер два нейтрализована на время. Приоритет: зачистка поля боя. Он развернулся к кристаллам. Его главные манипуляторы — огромные, трёхпалые клешни, созданные дробить металл и хватать врагов — потянулись к драгоценным камешкам. Но они были слишком громоздкими, слишком неточными для такой деликатной работы. Стальные пальцы, размером с саму Флурри, лишь отшвыривали кристаллы, раскатывая их по пепелищу, не в силах подцепить. Сенсоры робота фиксировали неудачу. "Ошибка: инструмент не предназначен для манипуляции объектами категории «малый артефакт». Необходима адаптация."

Тем временем, пролетев десяток метров и вывернувшись из хватки Тирека, Флурри магическим толчком отбросила его на несколько шагов. Тирек, приземлившись, не стал медлить. Его сфера вспыхнула, и он выпустил в неё сконцентрированный, кинетический выстрел, нацеленный не убить, а намертво пригвоздить к земле.

Но Флурри уже не была той, кого можно было застать врасплох. Она не увернулась — она растворилась на мгновение, и луч прошёл сквозь пустое пространство. Воздух вокруг неё сгустился, и вновь, как и прежде, родились шесть кристальных клинков. Но на этот раз они пылали не просто магией — они горели холодным, пронзительным синим пламенем, тем самым, что она видела у Трабл Мейкера. Пламенем, выжигающим не плоть, а волю. Она не стала бросаться. Она начала вращаться, и клинки, подхваченные вихрем, превратились в бушующее огненное торнадо, которое с воем понеслось на Тирека.

Тот встретил атаку, выставив перед собой плотный багровый щит из своей сферы. Синие клинки впивались в него, разбиваясь с хрустальным звоном, но щит держался. В этом хаосе разрушения, под вой магии и треск ломающихся заклинаний, разгорелась иная битва — битва слов.

Из искажённых уст Флурри, но уже другим, язвительным, змеиным голосом, заговорила Трабл Мейкер: —Ох, смотри-ка! Великий вождь, философ! — её смех был похож на скрежет стекла по металлу. — Тот, кто устраивал пьяные дебоши в честь «красной книги»! Тот, кто сожрал компас, как последний обжора! И теперь он сидит учит других, как «заботиться о мире»! Смешно! Ты и заботился — сжёг пол-леса!

Тирек, стиснув зубы под напором атаки, не отвечал. Он лишь усиливал щит, его взгляд был прикован к вращающемуся смерчу.

— Что, кентаврик? Слова кончились? — Трабл Мейкер не унималась, её голос звучал прямо в его голове, сливаясь с шумом битвы. — Или вспомнил, как тебя твои же «товарищи» выкинули, как ненужную гирю? Одинокий, жалкий…

Она пыталась продолжить, открыв рот для нового, убийственного сарказма. Но Тирек, в ярости от этой словесной порчи, действовал.

Его щит на мгновение дрогнул, и в образовавшуюся брешь метнулась не магия, а его собственная, огромная лапа. Он не бил. Он воткнул её прямо в разинутый для насмешки рот Трабл Мейкер и, с силой, ломающей челюсти, схватил внутри за что-то мягкое и живое. И — дёрнул.

Раздался отвратительный, мокрый звук. Изо рта Флурри брызнула слюна, смешанная с тёмной кровью. Трабл Мейкер, лишившись языка, издала лишь захлёбывающийся, булькающий звук. Её глаза на миг выразили не боль, а шокированное непонимание.

Но уже через пять секунд, пока Тирек отшвыривал окровавленный кусок плоти, на месте ужасного обрубка зазмеился, вырос новый язык — длинный, раздвоенный, как у гадюки, влажный и розовый. Флурри облизнулась им, и на её лице расцвела новая, ещё более отвратительная улыбка. Это зрелище — это быстрое, противоестественное исцеление — переполнило чашу терпения Тирека.

Отвращение, ярость, желание покончить с этим раз и навсегда смешались в нём в единый, разрушительный импульс, ещё он не понимал одного, откуда его бывшая соратницам знала о красных хуках и о предательство Дубротского?

Он отступил на шаг, вдавив копыта глубоко в землю. Сфера между его рогов погасла. Вместо неё вся его титаническая сила, вся накопленная за миг ярость ушла вниз, в землю. Он не просто топнул. Он выпустил в планету сокрушительную волну энергии.

Земля под ними вздыбилась. Не просто затряслась — она взорвалась волной, расходящейся от него кругами. Трещины, широкие и глубокие, как открытые раны, поползли во все стороны. А прямо под Флурри Харт земля… провалилась. Образовалась не яма, а внезапная ловушка — огромный провал, края которого мгновенно сомкнулись, пытаясь поглотить её, как живой каменный капкан. Падающие деревья, комья земли, сама Флурри — всё это рухнуло в зияющую темноту.

Внезапность была абсолютной. Воздух позади Флурри Харт, только что выбравшейся на край свежесозданной расщелины и готовящейся к новой атаке, не дрогнул и не зашумел. Он просто… перестал быть пустым.

Из самой тени, из искажения света, будто выплывая из стены мира, возникла Кризалис. Её зелёный хитиновый панцирь был покрыт пылью и мелкими осколками, в глазах светилась не ярость, а холодное, аналитическое недоумение. Она окинула взглядом поле боя: Тирек, готовящийся к удару, Остудитель, беспомощно тыкающийся клешнями в кристаллы, и Флурри — искажённую, пылающую желтизной в глазах.

Она не понимала контекста, но понимала суть: союз распался. И её бывшая «союзница» была эпицентром хаоса.

Флурри, чувствуя присутствие за спиной, резко обернулась. Но на её лице не было удивления — лишь раздражение на помеху. Из её разорванных губ, уже заживших, полилась речь, но голос принадлежал не ей. Это был голос Трабл Мейкер — сладкий, язвительный, полный маниакального восторга.

— А, насекомое! Иди, иди ближе, послушай! — зашипела она, её змеиный язык выскользнул, чтобы облизнуться. — Я уже вижу… вижу, как будет! Когда я прикончу этого красного ублюдка и его железную собаку… когда кристаллы будут в моих копытах…

Она закатила глаза, погружаясь в видение. —Я верну их! Всех! Настоящих героев! — её голос вознёсся, становясь театральным и пронзительным. — Элементы Гармонии восстанут из праха! Дэш! Эплджек! Старлайт! Все Столы, все, кто пал за эту жалкую идею «дружбы»! Я исправлю каждую ошибку! И для этого… для этого нужно лишь немного изменить правила. — Её жёлтый взгляд стал пустым и бездонным. — Природа… она слишком хрупка. Слишком… несовершенна. Мы заменим её. На что-то вечное. На кристаллы. Всюду… лишь сияющие, идеальные кристаллы. И тогда… ТОГДА…

Она не успела договорить, чем закончится это «тогда».

Кризалис не стала слушать дальше. В её фасеточных глазах не было ни страха, ни гнева. Лишь глубокая, прагматичная скука и отвращение к подобной пафосной глупости. Она даже не вздохнула. Её взгляд упал на землю, на край расщелины, где лежал обломок скалы размером с её собственную голову.

Она не использовала магию. Не стала готовиться. Просто наклонилась, обхватила камень передними копытами с неожиданной для её изящной формы силой, выпрямилась и, сделав короткий, резкий замах, долбанула им Флурри по затылку.

Звук был тупым, глухим и очень солидным — ДОНК.

Речь Трабл Мейкер оборвалась на полуслове. Её глаза, полные безумного света, на миг выразили чистое, животное непонимание. Она попыталась что-то выругаться, из её горла вырвался лишь бессвязный хрип:

—…гхр… ты… тварь…

Затем её веки дрогнули. Жёлтый свет в глазах погас, сменившись пустотой, а потом — просто закрылся. Её тело, мгновение назад бывшее сгустком ярости и магии, обмякло и рухнуло на землю как тряпичная кукла, пыль облачком взметнулась вокруг.

Наступила тишина, нарушаемая лишь гулом Остудителя и тяжёлым дыханием Тирека.

Тот медленно опустил свою сферу, которая уже была готова выпустить добивающий заряд. Его взгляд, полный ярости и решимости, сменился на оценивающий. Он подошёл ближе, внимательно глядя на распростёртое тело. Крылья Флурри, ещё секунду назад бывшие кожистыми перепонками фестрала, начали меняться. Они как бы таяли, теряли жёсткие прожилки, снова становились пушистыми, пусть и опалёнными и грязными. Напряжение с её лица ушло, оставив лишь бледность и следы усталости.

— Хм, — хрипло проронил Тирек. — Похоже, отключилась.

Он поднял копыто, и сфера между его рогов снова загудела, наливаясь смертоносным багровым светом. Теперь, пока угроза обездвижена, нужно было покончить с ней наверняка. Устранить переменную. Выполнить волю Старкйшины до конца.

Но его копыто остановила зелёная, хитиновая лапа Кризалис. Она не была сильной — он мог бы с лёгкостью её отшвырнуть. Но жест был не силовым, а останавливающим. Она встала между ним и бесчувственной Флурри.

— Что? — коротко бросил Тирек, его глаза сверкнули опасным огнём.

— Полагаю, твоя цель — кристаллы, а не трупы, — её голос был ровным, лишённым обычной язвительности. Она говорила как стратег, оценивающий ресурсы. — Убивая её, ты создашь себе ещё одного, более идейного и могущественного врага в лице её тётушки и всей оставшейся Эквестрии. Твайлайт будет в не себя от ярости, она не поверит тебе, что какой-то старик её слил.

Кроме того, — она кивнула в сторону Остудителя, — железный болван всё ещё пытается собрать наше сокровище. И у него не выходит. У нас есть временное окно. Не трать его на месть. Бери то, за чем пришёл.

Тирек замер, его взгляд метнулся от бездыханной Флурри к кристаллам, к Остудителю. Логика слов Кризалис, холодная и беспристрастная, проникла сквозь пелену его ярости. Она была права. Месть — это роскошь. Цель — кристаллы.

Он погасил сферу. Фыркнув, он наклонился, без особой нежности взвалил бесчувственное тело Флурри Харт себе на плечи, как мешок с провизией. Оно было удивительно лёгким.

— Ладно, — буркнул он. — Тогда идём. Пока он, — Тирек кивнул на Остудителя, — занят своей головоломкой.

И они пошли — огромный, окровавленный кентавр с принцессой на плече и хитрая, безэмоциональная королева чейнджлингов — через поле боя к тому месту, где на чёрной земле тускло поблёскивали пять величайших артефактов этой эпохи. Странная, новая и временная коалиция, рождённая не доверием, а взаимной выгодой и общим врагом в лице слепой машины и одержимой идеей.