Наследник Тишины (джен)

Лето после первого курса было таким же тихим, как и все предыдущие. Поместье Ноттов погрузилось в привычную для Тео немую оперу. Пыль медленно оседала в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь витражные окна библиотеки, а единственным звуком был шелест переворачиваемых страниц.

Возвращение отца из Азкабана не внесло ожидаемого разлада. Мистер Нотт был слишком поглощён собой. Сначала — глубокая, животная апатия, когда он днями не выходил из своего кабинета, приказывая эльфам не беспокоить его. Потом — медленное, ядовитое выздоровление. Тео иногда видел его в коридорах — бледного, с трясущимися руками, но с тем же знакомым огнём фанатизма, который понемногу разгорался в его глазах.

Они почти не разговаривали. Однажды за завтраком отец, отпивая крепкий чёрный чай, хрипло спросил: — Ну что, Слизерин? Доволен? — Вполне, — коротко ответил Тео, не отрываясь от тарелки с овсянкой. — Малфой-младший там вертится, как петушок на шесте, я слышал, — усмехнулся мистер Нотт. — А ты? В сторонке? — Я учусь, — сказал Тео, и в его голосе не было ни вызова, ни подобострастия. Это был просто факт.

Отец что-то пробормотал про «книжных червей» и «недостаток огня», но не стал развивать тему. Тео был для него странным, но пока не проблемным активом. Сыну Пожирателя Смерти полагалось быть в Слизерине. Остальное было деталями.

Тео чувствовал это безразличие и был за него благодарен. Он проводил дни в библиотеке, погружаясь в те её разделы, которые раньше казались ему скучными — основы магического права, история Визенгамота, труды по магической политэкономии. Он не искал там оправданий идеям отца. Он искал понимания системы, в которой оказался. И чем больше он читал, тем яснее видел, что и Дамблдор, и Волдеморт были лишь крайними проявлениями одной и той же сломанной машины.

Иногда по вечерам в поместье приходили гости. Тёмные мантии, низкие голоса, доносившиеся из кабинета отца. Тео видел их — измождённые, злые лица, на которых Азкабан оставил свои неизгладимые следы. Они не обращали на него внимания, а он изучал их, как биолог изучает редкие, ядовитые виды. В их глазах он видел не убеждённость, а обиду, страх и жажду реванша.

Это было даже скучнее, чем фанатизм отца.

Однажды, в один из таких вечеров, он подошёл к портрету Сигизмунда Нотта. — Они все такие? — тихо спросил Тео, кивая в сторону кабинета. Предок смерил его насмешливым взглядом. — Большинство. Идейные — редкость. Обычно это обиженные на мир неудачники, которые нашли того, кто разрешил им быть жестокими. Твой отец... — Сигизмунд поморщился. — Он где-то посередине. В нём есть и убеждённость, и обида. Глупая смесь.

Тео кивнул. Это совпадало с его собственными наблюдениями. Он снова почувствовал это знакомое, холодное одиночество. Он был окружен людьми, чьи мотивы казались ему примитивными, а цели — бессмысленными.

В августе, незадолго до возвращения в Хогвартс, отец вызвал его в кабинет. Воздух в комнате был густым от запаха табака и старого пергамента. — Завтра мы едем в «Косой аллее», — без предисловия сказал мистер Нотт. — Тебе нужны новые учебники. И палочка. — У меня есть палочка, — тихо сказал Тео. Его палочка, виноградная лоза с сердечной жилой дракона, лежала на его прикроватной тумбочке. — Твоя первая палочка, — отмахнулся отец. — Для учёбы сойдёт. Но для будущего... для настоящей магии... тебе понадобится нечто иное. То, что будет не просто слушаться, а станет продолжением твоей воли.

Тео ничего не ответил. Он понял, что это не обсуждение. Это — директива.

На следующее утро они шли по «Косому аллею», и Тео чувствовал на себе взгляды. Люди почтительно расступались перед его отцом, а потом с любопытством разглядывали его самого. Шёпот: «Сын Нотта... Пожиратель... Слизерин...»

В салоне господина Олливандера было прохладно и тихо. Старый мастер, казалось, появился из самой пыли. — А, мистер Нотт, — его большие бледные глаза уставились на отца, а затем перевелись на Тео. — И юный мистер Нотт. Виноградная лоза и сердечная жила дракона... одиннадцать с половиной дюймов... упругая. Интересная комбинация. Лоза часто выбирает натур сложных, с скрытым потенциалом.

Отец фыркнул. — Ему нужна палочка с характером, Гаррик. Не для заучивания заклинаний. Для действий.

Процесс подбора занял больше часа. Палочки из ясеня и единорога оказывались слишком «светлыми», из орешника и феникса — слишком «капризными». Наконец, Олливандер принёс длинную узкую коробку. — Попробуйте. Остролист и сердцевина рога венгерской хвостороги. Тринадцать дюймов. Твёрдая.

Тео взял палочку. И тут же почувствовал, как по его руке разлилась волна странного, прохладного тепла. Кончик палочки вспыхнул ослепительно-белым светом, озарив всё помещение.

Олливандер медленно кивнул, его лицо было серьёзным. — Очень интересно. Остролист — дерево защиты, но часто выбирает тех, кто engaged в опасные поединки. А рог хвостороги... даёт мощную, агрессивную магию. Союз защитника и воина. Или, возможно,... — его взгляд скользнул по лицу Тео, — ...того, кто возвёл свои собственные стены в крепость, которую готов защищать любой ценой. Поздравляю, мистер Нотт. Это ваш инструмент.

Отец выглядел довольным. Он заплатил, не торгуясь. — Видишь? — сказал он Тео, выходя из магазина. — Всё решает сила. И правильный выбор инструментов.

Тео молча сжимал в руке новую палочку. Она была тяжёлой, твёрдой, и в ней чувствовалась спящая мощь. Но он не чувствовал радости. Он чувствовал лишь тяжесть этого «подарка». Отец покупал ему не палочку. Он покупал ему оружие. И будущее, в котором это оружие придётся применить.

Вечером того дня Тео стоял у окна своей комнаты, глядя на темнеющий парк. В одной руке он сжимал свою старую, тёплую палочку из виноградной лозы. В другой — новую, холодную и острую, как клинок, из остролиста.

Он был зажат между двумя мирами. Между тихим знанием и громкой силой. Между своим внутренним убежищем и внешними ожиданиями.

Он аккуратно положил новую палочку в футляр и убрал её в самый дальний ящик комода. Затем он взял свою старую палочку, почувствовав её привычное, уютное тепло, и спустился в библиотеку.

До отъезда в Хогвартс оставалось ещё три дня. Он намеревался провести их с единственным верным другом, который никогда не пытался его изменить.

Со знанием.