Выжить (гет)

Мэри Энн стояла под струями горячей воды, которая обжигала плечи, окутывала паром, но внутри девушки всё равно разливался запредельный холод. Она знала, что за приоткрытой дверью её похититель прислушивается к каждому всплеску. Его ожидание ощущалось физически — оно просачивалось сквозь щель вместе с полоской света, липкое и тяжёлое, как сырая земля.

Она невольно подняла голову к стене. Там, под самым потолком, виднелось крошечное, засиженное мухами окошко — единственное в этой бетонной коробке. Мэри Энн смотрела на него с сухим, мертвым отчаянием узника, который понимает: даже если он дотянется до этого окна, даже если разобьет стекло, он не пролезет. Это была не надежда, а приговор, насмешка. Окошко было слишком высоко, слишком узко — в него не просунуть и головы, а ржавая задвижка, казалось, не открывалась со времен постройки этого проклятого мотеля. Бежать было некуда. Мир "нормальности" остался там, за этим мутным стеклом, а здесь, в клубах пара от горячей воды, время остановилось, превратившись в бесконечную пытку ожиданием.

"Чистая девочка..."— эти слова пульсировали в висках, перекрывая шум воды.

Она вспомнила, что оставила свою сумочку на тумбочке рядом с кроватью. Там, в боковом кармане, лежала початая пластинка обычных поливитаминов — она купила их неделю назад, потому что от вечного недосыпа и стресса на работе начали ломаться ногти. Таблетки были без упаковки, просто серые, безликие капсулы в фольге.

"Если он начнет спрашивать..если потребует доказательств... я скажу, что это лекарство. Тяжелое лекарство от того, о чем не принято говорить вслух".

Мэри Энн представила, как выйдет к нему — не жертвой, готовящейся к бойне, а существом, вызывающим брезгливую жалость. Она посмотрит на него не с вызовом или страхом, а с той самой обреченной честностью, которая за годы за кассой не раз обезоруживала даже самых агрессивных, невменяемых покупателей.

Девушка прислонилась лбом к скользкому кафелю. Дрожь было невозможно унять. Она понимала: сейчас она должна совершить невозможное — продать монстру идею о том, что его драгоценный приз безнадежно испорчен.

Вода с шумом уходила в сток, унося с собой остатки её прежней жизни. Мэри Энн выключила кран. Тишина, наступившая в ванной, ощущалась страшнее любого крика.

— Мэри Энн? — его голос, приглушенный дверью, прозвучал нетерпеливо.

— Ты скоро?

Она не ответила сразу. Она смотрела на узкую щель двери, понимая, что за ней стоит человек, который считает, что купил её тишину и её тело. Она глубоко вдохнула влажный воздух, расправила плечи и надела маску. Самую сложную в своей жизни.

— Да, я выхожу.

Она вышла из ванной, окутанная остатками пара, который тут же начал растворяться в сухом, пыльном воздухе номера. Он сидел на краю кровати. Без рубашки, в полумраке, он казался еще массивнее, а его кожа в свете бра отливала холодным глянцем, а во взгляде горело плотоядное, нетерпеливое ожидание.Но стоило ему увидеть девушку, как это пламя сменилось холодным недоумением. Мэри Энн была полностью, демонстративно одета в ту же одежду, в которой приехала. Это явно не входило в его схему. Он медленно выпрямился, и Мэри Энн физически ощутила, как в комнате сгустился воздух, становясь тяжелым и ёдким.

Он похлопал ладонью по матрасу рядом с собой — жест собственника, приглашающего свою вещь занять положенное место.

​— Иди сюда, — голос его был низким, в нем вибрировало то самое "томительное ожидание", от которого у неё внутри всё сжималось в ледяной комок.

Мэри Энн сделала два шага и замерла. Она не пошла к кровати, а остановилась чуть поодаль, у края старого комода, так, чтобы между ними оставалось пространство, но не очень большое: если подойти слишком близко — она станет добычей, если встать слишком далеко — это будет воспринято как бунт.

— Я... я не могу, — её голос был тихим, почти шепотом, надтреснутым и дрожащим.

Она по прежнему не смотрела ему в глаза, понимая, что один прямой взгляд сейчас может сработать как детонатор. Её взгляд был прикован к собственным рукам, которыми она судорожно сжимала края футболки . Она стояла у самого края комода, сохраняя ту критическую дистанцию, которая отделяла "послушную девочку" от "жертвы, решившей сопротивляться".

Он нахмурился. Тень острого, болезненного недовольства пробежала по его лицу, исказив правильные черты. Его пальцы, лежавшие на покрывале, конвульсивно дернулись, сминая простыню в кулак.

— Что значит "не могу"? — в его тоне прорезался металл. Тот самый опасный, ледяной тон клиента, который уже принял решение устроить скандал и теперь лишь выбирает способ побольнее ударить.

Мэри Энн наконец заставила себя поднять на него взгляд. Это было похоже на прыжок с обрыва в тёмную бездну воды. В её глазах стояли слезы — настоящие, вызванные не актерской игрой, а той бездонной безысходностью, в которой она тонула. Она видела, как его челюсти плотно сжались, как он приготовился подняться, чтобы силой забрать то, что считал своим по праву.

— Ты спрашивал... чистая ли я, — она всхлипнула, и этот звук, надрывный и полный искренней боли, заставил его остановиться.

Он застыл в движении, так и не оторвавшись от кровати, вглядываясь в её заплаканное лицо с каким-то странным, почти научным интересом.

Мэри Энн прижала ладонь к губам, пытаясь сдержать рыдание, но плечи всё равно мелко затряслись. Она смотрела не на него, а куда-то в угол, в пустоту.

​— Ты... ты спрашивал... — она запнулась, судорожно втягивая воздух.

— Про чистоту. Про то, была ли я... с кем-то.

​Она всхлипнула, и этот звук получился по-настоящему жалким.

​— Я ... — она закрыла глаза, и по щекам потекли тугие струйки слез.

— Я... заразна... Понимаешь? Испорчена!

Она сделала паузу, давая ему переварить это страшное, оскверняющее для него слово. Воздух в комнате, казалось, перестал циркулировать; в этой удушливой тишине было слышно только её судорожное, рваное дыхание.

— Мой бывший... — Мэри Энн вытолкнула из себя эти слова, и они прозвучали как приговор самой себе.

— Он...заразил меня...

Вся её сущность сжалась в один пульсирующий комок животного ужаса. Она блефовала. Играла ва-банк, не имея на руках ни единой козырной карты, кроме этой отчаянной лжи. Выбора не было: либо немедленное, унизительное насилие, которое сломает её еще до того, как он решит избавиться от «испорченного товара», либо безумный гнев, если он раскусит обман.

Мэри Энн отсупила к комоду, почти не дыша, боясь пошевелиться, чтобы не спровоцировать взрыв. Она видела, как каменеет его лицо, как расширяются зрачки, поглощая радужку. В его глазах сейчас не было ни тени страсти, ни капли вожделения — только холодный, исследовательский интерес коллекционера, который обнаружил, что его идеальная бабочка изнутри изедена паразитами.

Он медленно, пугающе плавно поднялся с кровати. Его мощная фигура в полумраке казалась неестественно огромной, подавляющей. Он не набросился на неё с криком, не ударил. Он просто пошёл к ней. Шаг. Еще один. Каждый удар его босых ног по старому ковролину отдавался гулом в её голове.

Мэри Энн застыла, прижавшись спиной к комоду; её пальцы судорожно вцепились в дерево, до боли вонзаясь ногтями. Ей хотелось закричать, броситься прочь, забиться под кровать, но мышцы её не слушались. Она могла только смотреть, как он приближается.

Он остановился в считанных сантиметрах от неё. Хватка на комоде ослабла; руки Мэри Энн безвольно повисли вдоль тела в жесте абсолютной покорности. Она была полностью в его власти.

Он не прикоснулся к ней. Вместо этого он чуть наклонился, приблизив свое лицо к её лицу. В тусклом свете бра она видела каждую пору на его коже, чувствовала исходящий от него жар.

Он внимательно, не мигая, всматривался в её заплаканные глаза, словно пытался прочитать истину на дне её зрачков. Этот взгляд был страшнее любого удара. В нем не было ни гнева, ни жалости — только ледяная, расчетливая оценка. Время остановилось. В этой бетонной коробке, отрезанной от всего мира, остались только они двое: Мэри Энн, замершая в ожидании приговора, и её палач, который сейчас решал — сломать эту куклу прямо сейчас или… попытаться её "починить".

Он медленно поднял руку и протянул к её лицу...