Выжить (гет)

Вечер всегда наступал как-то особенно тихо после закрытия супермаркета. Звуки города замирали, сменяясь гулким, пустым эхом внутри огромного, теперь темного здания. Мэри Энн ощущала это каждой клеточкой: глубокое, физическое облегчение после длинной смены. Она провела на ногах почти двенадцать часов, и теперь ее ступни гудели, а в голове было приятно пусто. Она проверила, надежно ли закрыла дверь подсобки, и повесила связку ключей на свой пояс. Пройдя через служебный выход, Мэри Энн наконец оказалась в ярко освещенном, но безлюдном торговом зале. Холодный, механический воздух кондиционера, который днем едва справлялся с потоком покупателей, теперь обволакивал ее, и она поежилась. Все кассы были выключены, экраны потухли, и только аварийные тусклые лампы-ночники бросали странные тени на ряды идеально выставленных товаров.

Она подошла к главному выходу. Сбросив на стойку свой бейджик и рабочую форменную жилетку — тяжелый зеленый полиэстер, пропахший картоном — она почувствовала прилив свежести. Остались только ее любимые, слегка потертые джинсы и удобная футболка.

Мэри Энн сделала глубокий вдох. С небольшим усилием открыв тяжелую стеклянную дверь, она шагнула наружу.

Момент выхода был для нее всегда своеобразной перезагрузкой. Свежий вечерний воздух мгновенно окутал лицо, смывая остатки усталости. Он был прохладным, с легким запахом влажного асфальта и дыма, идущего от соседней пекарни. Девушка инстинктивно прикрыла глаза, привыкая к приглушенному свету уличных фонарей — более мягкому и живому, чем резкое неоновое освещение магазина. Она остановилась на секунду, крепко сжимая лямку своей тканевой сумки, которая весила почти ничего, но казалась непомерно тяжелой в конце дня.

"Свобода," произнесла она мысленно, улыбаясь сама себе,затем повернулась,чтобы убедиться, что входная дверь автоматически защелкнулась за ней. Проверила ключи: личные, от квартиры, лежали в маленьком кармашке. Теперь, когда магазин остался позади, вся ее концентрация переключилась на одно: дом.

Мэри Энн поправила волосы,перекинула сумку через плечо и, не тратя больше ни секунды, направилась к парковке, с нетерпением предвкушая скорый уют домашней обстановки. Завтра будет новый день, но этот, наконец, закончился.

Сейчас парковка казалась пустым, черным морем, где лишь ее золотистый Volvo 850 был сверкающим корабликом.

Замок щелкнул, принимая ее в ссвой комфортный, знакомый мир. Мэри Энн откинула волосы, потянулась, чувствуя, усталость, и тут же поймала в зеркале заднего вида свое отражение.

"Для девяти вечера, я выгляжу неплохо," — улыбнулась она, довольная своей юностью и мимолетной беззаботностью.

Телефон в руке. Естественный свет в машине был идеален. Слегка надутые губы, кокетливый наклон головы, тёмные локоны, красиво обрамлябщме хорошенькое личико. Щелк. Щелк. Щелк. Несколько кадров, быстрый фильтр, подпись: "Заканчиваю смену на сегодня. Всем хороших снов!" Девушка погрузилась в лайки и комментарии, ее внимание было полностью сосредоточено на экране.

Она не видела ничего, кроме света дисплея. Но её уже видели. Он наблюдал, как она сидит. Как смеется, как постит свои фотографии, отвлеченная и уязвимая.

Тьма была его элементом, его второй сутью. Он растворялся в ней, становясь частью теней, отбрасываемых редкими фонарями. Его глаза, полные холодной сосредоточенности, прорезали мрак, фиксируя каждый жест.

"Идеальная жертва," — эта мысль была рычанием, которое не вырвалось из глотки, пока он двигался, не издавая ни звука, подобно крупной кошке на охоте. Юная. Увлечена собой. Пустышка, сидящая в телефоне, словно приманка, выставленная на показ. Ничего вокруг не замечает. Она даже не смотрит в зеркала, не сканирует периферию. Её невнимательность была приглашением. То, что нужно.

Он был крупным, нервным, готовым к прыжку, но двигался бесшумно. Каждый шаг был отмеренным, просчитанным маневром, позволяющим слиться с фоном. Он вдыхал её беспечность как запах, приближаясь по черному краю тротуара, где асфальт поглощал звук.

Он был тенью, которая внезапно обретала вес и форму. Он ступал едва слышно, каждый шаг — выверенный, крадущийся. Напряжение скручивало мышцы спины, превращая его в натянутую струну. В голове стоял звон, заглушающий даже собственное неровное дыхание. Он подкрался к пассажирской двери. Ладонь, влажная от выступившего пота, нащупала ручку. Это было то самое, финальное мгновение, где время замедлило свой ход до вязкой, тягучей смолы. Счет пошел на миллисекунды. Мгновение — и тишина, казалось, лопнула под нечеловеческим давлением, не выдержав сосредоточенной воли. Дверца распахнулась с пугающим, металлическим грохотом, будто выстрел в закрытом помещении. И в салон ворвался резкий, удушающий коктейль: запах пота, спертого, животного напряжения, и холодный, острый запах оружейной стали.

Всё. Обратной дороги нет. Только здесь и сейчас.

Мэри Энн в первые секунды не поняла, что происходит. Она подняла глаза, ожидая увидеть улыбающееся лицо друга или знакомого, готовящегося закричать: "Скрытая камера! Розыгрыш!"

— Что за шутки? — спросила она, даже слегка раздраженно, но без страха.

Но это был не розыгрыш. Прежде чем она успела до конца осознать, что перед ней совершенно незнакомый человек, в лицо ей уперлось дуло пистолета. Глаза незнакомца были дикими и бегающими. Он одним быстрым движением оказался в салоне Volvo и мгновенно заблокировал двери.

— Ты немедленно заводишь машину и едешь в сторону Калифорнии, — тихо произнёс он. Голос его был хриплым, как от долгого молчания или от крика.

Мэри Энн не могла пошевелиться. Слова, произнесенные чужим, хриплым голосом звучали как реплика из плохого кино, нечто настолько чужеродное её уютному, знакомому миру, что мозг отказывался их обрабатывать.

Шок. Это была не эмоция, а физическое состояние. Внутри грудной клетки, там, где только что было приятное опустошение после работы, образовалась ледяная, невидимая пустота. Воздух превратился в густой, непригодный для дыхания сироп. Она почувствовала, как её губы, только что кокетливо надутые для селфи, слегка онемели.

Её взгляд был прикован к дулу пистолета — холодному, черному, неестественно гладкому цилиндру, который вдруг стал единственным центром вселенной. Она инстинктивно заметила, как свет от уличного фонаря отражается на металле маленьким, враждебным бликом.

Ещё секунду назад она была Мэри Энн: девушкой, которая постит селфи, предвкушает горячую ванну и смотрит на мир сквозь мягкий фильтр.

Теперь она стала ЖЕРТВОЙ. Это слово ударило в голову с внезапной, острой ясностью. Не розыгрыш. Не ограбление. Похищение.

Стремительность, с которой её мир перевернулся, была невыносима. Одно мгновение — лайки, комментарии, безопасность её старого Volvo, а следующее — смертельная угроза. Эта мысль пронзила её, и мир вокруг сжался, стал маленьким, пыльным и невероятно громким.

Внутри головы поднялся нарастающий, истеричный гул. Ее уютная машина, ее золотистый кораблик, превратилась в металлическую ловушку, камеру, в которой она сидела рядом с запахом чужого, животного страха и оружейной стали.

Её глаза поднялись от пистолета к лицу мужчины. Он был крупным, его дыхание было рваным, а дикие, бегающие глаза говорили о том, что он сам на грани. Эта чужая, неконтролируемая нервозность в замкнутом пространстве пугала больше, чем сам пистолет. Он был бомбой с неисправным часовым механизмом.

Её тело затряслось, но не от холода. Это был тремор, который поднимался от самого центра, от позвоночника. Рука, которая только что свайпала ленту, потянулась к ключу в замке зажигания, двигаясь как во сне, словно чужая.

Она не испытывала страха в его классическом понимании — не было крика, не было паники. Был УЖАС от осознания: её жизнь перестала принадлежать ей. Завтра не будет нового дня, не будет дома, не будет горячей ванны. Её маршрут проложен чужой, хриплой волей.

Она повернула ключ. Двигатель Volvo, её верного, знакомого Volvo, завелся с тихим, доверительным рычанием. Этот звук, который обычно приносил комфорт, теперь прозвучал как начало конца.

— Не... Не смотрите на меня так, — выдавила она. Голос был тонким, едва слышным шепотом, который казался чужим.

— Езжай, — скомандовал он, тыкая дулом пистолета в сторону лобового стекла,

— И ни звука. Если ты сделаешь что-то глупое, я вышибу тебе мозги прямо здесь. Найдешь дорогу на Шоссе 95.

Угроза была доведена до совершенства. Мэри Энн посмотрела на тёмный, пустой асфальт перед собой. В зеркале заднего вида она увидела тусклый свет супермаркета — ее последний оплот нормальности.

Ноги Мэри Энн, повинуясь инстинкту выживания, нажали на газ. Volvo 850 плавно выехал с парковки на безлюдную ночную трассу.

Угроза была доведена до абсолютного, ледяного совершенства. Каждое слово отдавалось в сознании Мэри Энн, как холодный удар. Она чувствовала тяжесть оружия, прижатого к её виску, даже когда ствол был убран. Её взгляд, полный ужаса и какого-то странного, почти клинического спокойствия, был прикован к тёмному, пустому полотну асфальта, уходящему в никуда.

Её верный Volvo 850, который всегда был символом надёжности, плавно, почти бесшумно выехал с парковки на безлюдную, чернильно-чёрную трассу.

Теперь, когда они выехали на пустое ночное шоссе, реальность сдавила её со всех сторон. Свет фар выхватывал лишь небольшой, слепящий туннель впереди, за которым простиралась непроницаемая, бархатная тьма.Дорога казалась чёрным, бесконечно натянутым жгутом, поглощающим все звуки, кроме монотонного шума шин, вязнущего в асфальте. По обе стороны стоял лес, плотная, угрожающая стена сосен и елей, которые выглядели как зловещие, неподвижные силуэты.

Небо было беззвездным, низким и тяжёлым, словно свинцовая крышка. В салоне стояла напряжённая, давящая тишина, нарушаемая только его тихим, размеренным дыханием и короткими щелчками, когда он нервно переключал радиостанции, ища, скорее всего, какую-то необходимую ему информацию. Мэри Энн подумала, что каждый столб, каждый одинокий, сгорбленный дорожный знак, исчезающий в зеркале, был отметкой, отсчитывающей расстояние до её вероятной смерти.

Он заговорил, и теперь его тихий, хриплый голос обрёл ледяную сталь, которая резала воздух в салоне.

—Я полицейский, и если ты не будешь слушать меня, то пожалеешь. Я уже прикончил одну девушку и долго размышлять не буду.

Угроза, произнесенная без всякого сомнения, была не пустой, и это было самое ужасное. Злоумышленник, не отрывая взгляда от дороги, коротким, решительным движением показал ей экран своего телефона. На нем, ярким и ужасающим шрифтом, горела новостная статья: "В Бэнде исчезла Кейли Сойер. Полиция разыскивает мужчину". Фотография разыскиваемого человека, размытая, но безошибочно узнаваемая, была копией его лица. Мэри Энн не успела прочитать имя, но и не нуждалась в этом. Она осознала: рядом с ней сидит не просто грабитель, не просто сумасшедший. Рядом с ней сидит тот самый тип. Убийца.

Вместо того, чтобы парализовать её полностью, страх внезапно вспыхнул в ней яростью. Смертельная угроза отбросила оцепенение, подобно тому, как сбрасывают слишком тяжёлое одеяло. В голове, с ужасающей ясностью, созрел отчаянный, но логичный план.

Девушка резко, без предупреждения, нажала на газ. Стрелка спидометра взмыла вверх, превышая все разумные пределы.Мотор взревел, и машина превратилась в неуправляемый снаряд, рвущий ночную тишину. Её мысль была проста: сверхскорость. Она надеялась, что любой патрульный экипаж, прячущийся в ночи, будет не в силах игнорировать такую наглость. Ей нужен был свидетель, любое внешнее вмешательство.

Но ее похититель оказался не только жестоким, но и дьявольски проницательным. Он разгадал план заложницы в считанные секунды — в тот момент, когда шины завизжали, — и его яростный крик заполнил салон.

— Ты спятила?! Немедленно, слышишь, немедленно останови машину! — Его голос прорвался рычащим, звериным звуком.

—Нет! — выдохнула она, стиснув зубы и удерживая педаль в полу. Свет фар превратился в смазанные полосы.

Резкий тормоз. Он сам, схватившись за руль, изо всех сил дёрнул его на себя. Мгновение хаоса. Визг резины, запах жжёного сцепления, инерция, припечатавшая её к креслу. Она смотрела на него, и первая мысль, ледяным уколом пронзившая сознание, была: сейчас он её застрелит. Прямо здесь, от этой дикой ярости. В следующее мгновение он уже нависал над ней, его лицо было искажено не просто злостью, а какой-то ледяной, обескураживающей обидой.

Он вынудил Мэри Энн пересесть на пассажирское кресло. И затем, как финальный, унизительный аккорд его контроля, он пристегнул её запястье холодными, тяжёлыми наручниками к дверной ручке Volvo.

Запах металла и старой кожи наполнил воздух, когда он сам сел за руль, и они вновь набрали скорость. Её физическая свобода исчезла, но ни на секунду не прекращала работу её внутренняя борьба. Её состояние было максимально напряжённым, смесью кипящего бешенства и гиперфокусированной оценки: тихая лихорадка.

Мысли выстраивались в ряд, на удивление чёткие и ясные.

Мысль А. Наручники. Они жгли, казалось, что её кровь отказывалась циркулировать в области запястья, которое было жестко прижато к металлической ручке. Она ощущала каждый шорох и скрип замка. Ее мозг, словно сверхмощный сканер, зафиксировал: металл, два щелчка при закрытии, расположение ключа (вероятно, в его кармане). Наручники были символом его победы, но для нее они стали ограничением, которое можно использовать.

Мысль Б. Он. Он расслабился за рулём, почувствовав контроль. Это его ошибка. Усталость, самоуверенность, оружие в кармане, а не в руке. Она изучала его профиль, напряжение его челюсти, как он держит руль.

Мысль В: Время. Счёт шёл не на часы, а на километры до Шоссе 95. Это её крайняя точка. У неё есть не более тридцати минут. Мэри Энн приняла стратегическое решение, которое может принять только загнанный в угол человек: она перестала сопротивляться внешне, чтобы сберечь энергию для внутреннего, решающего удара. Слёзы? Истерика? Это лишь трата сил.

Она закрыла глаза, не чтобы уснуть, а чтобы видеть лучше. Видеть в уме, как скрутить ручку, как достать из-под коврика отвертку, как уговорить Volvo, который она знала, как свою ладонь, обмануть своего нового водителя.

Он вёл машину так, будто она принадлежала ему всю жизнь.Никакого превышения скорости, никаких резких движений.Угрожающий психопат с пистолетом в кармане, казалось, превратился в сдержанного водителя-дальнобойщика. Единственное, что выдавало его напряжение, — это радио.

Мэри Энн видела, как огни далёких городов — Салема, потом Юджина — медленно тают позади, уступая место деревенской глуши. Чем дальше они ехали, тем больше реальность сужалась до этого маленького, душного пространства внутри Volvo.

Он наконец настроил приёмник на местные новости, пропуская мимо всю рекламу и музыку, ожидая только одного — упоминания Кейли Сойер и своего собственного имени. Когда диктор с официальным траурным тоном начинал говорить о "пропавшей без вести", его губы кривились в едва заметной, жуткой улыбке.

Его эмоции были маятником, качающимся между параноидальной настороженностью и болезненным тщеславием. В свете приборной панели его лицо выглядело изрезанным тенями; глаза были постоянно в движении, сканируя зеркала на предмет невидимого преследования. Он крепко сжимал руль, но стоило ему услышать о том, что его разыскивают, как его охватило волнение, почти эйфория.

—Вот видишь, — пробормотал он, не отрывая взгляда от трассы.

— Я же говорил. Они ищут меня. Все ищут.— В его голосе не было сожаления, только извращенное удовлетворение, которое пугало Мэри Энн больше, чем прямая угроза. Он упивался своей новообретенной "важностью", этой минутой славы, купленной чужой жизнью.

Мэри Энн ничего не ответила.

"Молчи. Сейчас не время для геройства. Слова только дадут ему контроль. Нужно быть не жертвой, а наблюдателем. Аналитиком. Я должна найти его уязвимость. Она есть у каждого. Даже у монстра, который тащит за собой трупную вонь. Он хочет, чтобы его видели. Он одержим вниманием. Это слабость."

Ее взгляд, холодный и цепкий, как лезвие, скользил по салону автомобиля. Наручники впивались в запястье, связывая ее с массивной, обтянутой кожей дверной ручкой, но сковывали лишь ее тело, не разум. Мэри Энн не сдавалась. Сквозь зуд беспомощного гнева она методично сканировала пространство. Её глаза сканировали каждый сантиметр, ища не спасение — пока это было невозможно, — а оружие. Что-то достаточно тяжелое, твердое, чтобы нанести удар, который дал бы ей драгоценную долю секунды.

Приборная панель: гладкий пластик, ничего выступающего. Только кнопки и индикаторы. Бардачок: недосягаем.

Пол: пуст, кроме коврика ничего.

Её взгляд вернулся к центральной консоли. Там, в подстаканнике, стояла тяжелая металлическая термокружка. Она была черной, массивной и весила прилично. Идеально.

Мэри Энн мысленно проиграла сцену, просчитывая углы и скорость. Ей нужно три секунды, как минимум, с учетом того, что одна рука скована. А ему достаточно резко повернуться и ударить. Одна секунда, может быть, даже меньше, чтобы остановить её.

Шансы были нулевые. Хуже, чем нулевые. Попытка сейчас, когда машина мчалась по шоссе, была бы просто самоубийством. Она не успеет даже поднять кружку. Ей нужна была другая возможность. Остановка. Светофор. Отвлечение. Что-то.

Мэри Энн стиснула зубы, не позволяя отчаянию отразиться на лице. Она продолжала смотреть в салон, но теперь её поиск был направлен на переменные, которые могли изменить уравнение. Где он держит телефон? Что может упасть и отвлечь его? Она не могла ударить его сейчас, но она должна быть готова, когда он сделает следующую ошибку.

Внезапно он протянул свободную руку к карману и вытащил сложенную фотографию. Он протянул её девушке, словно предлагая подержать букет.

—Я охранником работал. Хорошим. Видишь? Всегда хотел порядок навести.

На фото он стоял в чистой синей форме, его лицо было менее напряженным, но глаза все равно казались пустыми.

"Это не попытка успокоить, это способ похвастаться. Доказать, что он не просто сумасшедший бродяга, а кто-то, кто имел вес. Он не хочет, чтобы я думала о нем, как о неудачнике. Он хочет, чтобы я его уважала. Или боялась его власти. Вывод: Он опасен, тщеславен, одержим новостями о себе. Кто же он на самом деле? Охранник? Полицейский? Или убийца, которому форма дала иллюзию контроля?"

Часы на приборной панели неумолимо ползли к полуночи. После часов монотонного движения по шоссе, он впервые заговорил конкретно.

—Скоро остановимся. Мне нужно поспать. Коттедж-Гроув. Есть там местечко — "Relax Inn".

Мэри Энн поняла: у неё будет один шанс, и это будет не на открытой трассе. Это будет в отеле. Когда он устанет. Когда он ослабит бдительность.