№2 Зеркало тысячи осколков (джен)

Ночь, укрывшая Лондон плотным, влажным мраком, будто сама подталкивала их вперёд — туда, где тени сгущались так густо, будто могли стать рукой и ухватить за плечо. Косой переулок в это время казался совсем другим: без дневной суеты и выкриков продавцов он был похож на старую кожу, под которой шевелилось что-то древнее, недоброе, но терпеливо ждущее.

Гарри, Рон и Гермиона двигались быстро, стараясь не смотреть по сторонам, хотя каждый из них чувствовал, что пустые окна лавок будто следят за ними — безликие, неподвижные, но внимательные. Чёрная кошка перебежала дорогу, замерла, взглянула на них желтоватыми глазами — и мягко растворилась в темноте.

— Похоже, весь переулок знает, что мы здесь, — прошептал Рон, пытаясь говорить шутливо, но голос его дрогнул.

— Не весь, — тихо ответила Гермиона, проверяя ещё раз карту задних дворов. — Только то, что связано с этим домом.

Дом коллекционера возвышался над ними так же кичливо, как и днём, но теперь он казался почти живым. Фонари над входом не просто мигали — их свет словно втягивался внутрь, как будто дом пил свет, насыщаясь им. Зеркала на фасаде темнели — не отражали ничего, даже самих детей, что было неправильно… слишком неправильно.

Они проскользнули вдоль стены, к заднему двору, где декоративные статуи, сиявшие при дневном свете, теперь выглядели мертвыми и безликими, хотя из-под их каменных век тянулось ощущение наблюдения, достаточно реальное, чтобы заставить Гарри прижать палочку крепче.

— Дверь там, — прошептала Гермиона, кивнув на узкий проход между двумя гигантскими цветочными вазами, которые казались лишёнными запаха и цвета.

Рон тихо всхлипнул, когда одна из каменных сов повернула голову, следя за их движением — хотя сова явно не была зачарована двигаться.

— Они… они ведь не должны так делать, да? — сдавленно спросил он.

— Нет, — ответила Гермиона, и чем спокойнее звучал её голос, тем больше он выдавала собственного напряжения.

Вход на задний двор оказался открытым — не распахнутым, нет, а будто приоткрытым нарочно, на толщину ладони. Так, чтобы они точно это заметили. Так, чтобы они точно вошли.

Гарри, едва коснувшись двери, почувствовал холод, словно она была не из дерева, а изо льда, в котором кто-то спрятал дыхание.

Двор встретил их глухим шёпотом ветра, хотя ни один лист не шелохнулся. В темноте висела неподвижность, тягучая, густая, как дым. Казалось, стены собирают этот дым — слушают, ожидают.

— Быстрее, — прошептала Гермиона. — Пока никто— или ничто— не успело…

Они юркнули внутрь, как единая тень, и тихо закрыли дверь за собой.

И в этот момент дом будто вздохнул. Длинно. Глухо.

Так, словно знал: они вернулись.

Они ещё не успели как следует осмотреться, когда Гермиона, шагнув ближе к стене, вдруг замерла — её пальцы задели что-то холодное, выступавшее из каменной кладки.

— Подождите… — прошептала она, наклоняясь.

В тусклом свете её пал wand’а было видно: под слоем паутины скрывался крошечный, едва различимый знак — причудливая закорючка, напоминающая одновременно и руны, и какой-то древний герб. Стоило Гермионе осторожно отодвинуть паутину, как знак чуть дрогнул, будто вздохнул после долгого сна.

— Думаешь, это… — начал Рон.

Но договорить он не успел. Стена, до этого казавшаяся монолитной, словно подалась навстречу, и дети в ужасе отшатнулись: внутри дома, будто где-то глубоко под его старым сердцем, щёлкнул скрытый механизм — сухо, тяжело, с эхом, которое прокатилось по полу, по потолку, по их собственным рёбрам.

Гарри почувствовал, как воздух вокруг мгновенно изменился. В нём появилась странная, едва ощутимая вибрация — словно из глубин комнаты поднялся давний, чужой магический шёпот.

— Это не похоже на современное заклинание, — едва слышно произнесла Гермиона, и в её голосе звучало не восхищение, а чистый, умный страх. — Это… древнее. Очень древнее.

Комната откликнулась на её слова. Пол под ногами дрогнул, затем медленно, словно нехотя, начал смещаться. Панели стен отъехали в стороны; потолок, как живая ткань, изменил форму. Из глубины раздвигающегося пространства поднялся тот самый постамент, который они видели ранее, но теперь он выглядел совсем иначе — чище, четче, словно отброшенная пыль времён сама собой исчезла.

И зеркало…

Зеркало, которое раньше казалось всего лишь старинным предметом интерьера, раскрылось, как цветок под безжалостным светом. Рамка вытянулась, выгнулась, разделилась; стекло, которое они созерцали как единое, с тихим, пугающим звоном разошлось на десятки, сотни тонких осколков. Они не падали — висели в воздухе, как будто их держали невидимые нити.

Каждый осколок жил собственной жизнью, отражая не то, что стояло перед ним, а что-то иное: обрывки образов, вспышки света, тени, едва уловимые фигуры, мелькающие в глубине. Это было уже не зеркало — это был живой, дрожащий хаос, собранный в форму лишь для того, чтобы наблюдать.

— Это… неправильно, — выдохнул Гарри, чувствуя, как холод пробегает по спине.

Но ответом ему был лишь тихий шелест осколков, словно они уже начали перешёптываться между собой, ожидая следующего мгновения, следующего взгляда.

Осколки, повисшие в воздухе, словно прислушивались к биению их сердец, и одно за другим начали медленно разворачиваться — не к комнате, а к детям. Троица инстинктивно приблизилась друг к другу, будто от этого зыбкого единства могла появиться хоть какая-то защита.

Первым зеркало выбрало Гарри.

Один из крупных осколков вспыхнул тусклым серебром, и Гарри, будто загипнотизированный, сделал шаг вперёд. На искажённой поверхности проступил его силуэт — но странно ровный, гладкий, словно лишённый важнейшей черты. Он наклонился ближе… и понял.

Шрама не было.

Лоб был чист, пуст — пугающе пуст. И выражение на лице этого другого Гарри было таким спокойным, таким безмятежно-безличным, что Гарри сам отшатнулся.

— Это… не я, — прошептал он, чувствуя, как внутри поднимается липкий холод. — Он… будто пустой…

Ни боли, ни воспоминаний, ни того тяжёлого опыта, который, хочешь не хочешь, делал Гарри тем, кем он был. Перед ним стоял мальчик, у которого никогда не было причин бороться. И в этом отсутствующем огне было что-то глубоко неправильное.

Следующий осколок загорелся перед Гермионой.

Она ещё до появления отражения невольно вытянулась, будто ожидая экзамена, но даже она не была готова к тому, что увидела. В осколке сияла она же — только совершеннее. Её волосы лежали идеально гладкими волнами, лицо было без единого изъяна, уверенность в позе — непробиваемая, как у тех, кто всегда знает ответы.

Это отражение Гермионы смотрело на неё с едва заметной снисходительностью.

Гермиона побледнела.

— Но я… я же не такая, — выдохнула она, и впервые в её голосе не было ни уверенности, ни раздражения, ни даже логичного протеста. Только болезненное удивление. — Я… не идеальна. И не хочу быть…

Её пальцы сжались, словно она пыталась удержать привычную реальность, которая вдруг оказалась слишком хрупкой.

Третий осколок развернулся к Рону.

Он, в отличие от друзей, сразу отступил, словно зная заранее, что увидит. Но осколок не спрашивал его желания — он развернулся полностью, высветив сцену, от которой Рона неприятно кольнуло под рёбрами.

Он стоял позади — не кто-то другой, именно он. А перед ним, освещённый нереальным светом, был Чарли — сильный, уверенный, блистающий. Люди вокруг смотрели только на него, тянулись к нему, хвалили. Рон в отражении был таким тусклым, таким невидимым, будто его существование не имело веса.

— Зеркало врёт, — рявкнул Рон слишком резко, слишком быстро. — Это всё чушь. Я… я не…

Но голос сорвался, и дальше он не договорил.

Осколки ещё мгновение держали перед ними эти образы, давя молчаливой, невозможной правдой, которая не была правдой — но касалась их слабостей точнее любого заклинания.

А затем, будто насытившись их реакциями, они слегка потускнели, словно взяли паузу перед тем, что собирались показать дальше.

Но едва последние отражения погасли, как в комнате что-то тонко, дрожащим звоном изменилось — не звук даже, а ощущение, будто воздух вокруг натянулся невидимой струной. Гарри, Гермиона и Рон одновременно подняли головы.

Осколки, до этого просто зависавшие в узоре хаотичной спирали, начали светиться изнутри — не ровным, спокойным светом, а резкими вспышками, будто кто-то задыхался, пытаясь разжечь внутри них пламя. В глубине комнаты тень от предметов начала дергаться, растягиваться, как если бы света становилось то больше, то пугающе меньше.

Гермиона первой заметила, что свет тянется не откуда-то — а к чему-то.

— Гарри… — её голос стал хриплым, тревожным. — Посмотри.

Он проследил её взгляд — к полу, к тому самому месту, где несколько часов назад они видели искры, похожие на остаток выброса энергии книги молний. Слабое, почти невидимое серебристое мерцание, до сих пор вялое и безжизненное, вдруг протянулось вверх тонкой, дрожащей нитью — прямо к центральному осколку.

— Оно… тянет магию? — Рон попятился, словно сама мысль об этом была опасна. — От следа? Но ведь след давно должен был рассеяться!

— Если бы это было обычное зеркало, — начала Гермиона, и её голос, хоть и дрожал, выпрямился — она цеплялась за знания, как за спасательную опору, — оно бы и не смогло ничего поглощать. Но это… древнее. И оно… чувствует нас.

И в ту же секунду осколки откликнулись.

Они вспыхнули ярче, чем раньше, точно осознали, что наконец нашли источник силы, который искали. Свет прошёл по каждому осколку, как пульс по венам живого существа. Комната наполнилась гудением — низким, вибрирующим, будто зеркало собирало себя заново, вспоминая, чем оно было когда-то.

Затем центр конструкции внезапно развернулся, и то, что прежде выглядело просто хаосом треснувших обломков, стало выстраиваться в узор. Это было не похоже ни на одно зеркало, которое Гарри когда-либо видел — оно колыхалось, словно дыхание, а внутри его бликов что-то шевелилось, будто глубины теперь были глубже, чем сама стена за ним.

— Оно… просыпается, — прошептала Гермиона.

И действительно — зеркало уже не отражало. Оно смотрело.

Серебристая нить, связывающая след магии книги молний и центр зеркала, утолщалась, становилась ярче. Осколки, словно подчиняясь какой-то древней команде, начали смыкаться ближе друг к другу — медленно, но неотвратимо. С каждым движением ощущение давления на виски ребят усиливалось, будто зеркало пыталось проникнуть в их мысли так же легко, как втягивало энергетику с пола.

Гарри сделал шаг назад. Ему казалось, что свет от осколков пронзает кожу, как иголки.

— Нам… нам надо уходить, — выдавил он, хотя даже себя не был уверен, что они успеют.

Потому что зеркало — это древнее, спящее до этой ночи, голодное зеркало — наконец полностью проснулось.