№2 Зеркало тысячи осколков (джен)

Воздух трещал, словно кто-то невидимый провёл по нему огромным алмазным резцом, и сам мир — тот, иной, чужой — дрожал под тяжестью магии, которая казалась слишком древней, чтобы ей подчинялись даже законы пространства. В разломе, похожем на расколотое зеркало, то расширяющемся, то сжимающемся до ниточки света, на миг возникла рябь — и из неё, как выдавливаемая из яркого водоворота, прорвалась фигура.

Она не была цельной.

На первый взгляд казалось, будто это человек, но при каждом движении очертания его тела дрогали, смещались, будто их одновременно рисовали десятки разных рук, не договорившихся, какая форма правильная. Силуэт вытягивался, сжимался, и от него отделялись короткие вспышки отражений — крохотные, как осколки стекла, но живые, словно каждая частица пыталась выбрать себе собственный путь.

Его лицо — если это можно было назвать лицом — менялось быстрее, чем можно было успеть моргнуть: то сужалось, то скрывалось под тенью, то вовсе распадалось на хаотичный узор света. Он шагнул вперёд — и мир вокруг застонал, как если бы оторвался кусок ткани, не желающей отпускать то, что принадлежало ей по праву.

И в этот момент разлом начал захлопываться, быстро, резко, словно испуганная пасть. Силуэт рванулся вперёд — и последнее, что отразилось в хрупких световых прожилках перед его исчезновением, было беспорядочное переплетение его собственных ликов, ни один из которых не удержался дольше секунды.

Мир сомкнулся — и осталась только дрожащая тишина, в которой ещё долго слышался отголосок того треска, с которого всё началось.

Но разлом захлопнулся не сразу. На короткий миг в нём вспыхнул ослепительный свет, словно сама реальность, удерживавшая незваного беглеца, попыталась вернуть его обратно, — и фигура, сорвавшаяся с края чужого мира, рухнула вниз, туда, где поджидала другая тишина.

Она была иной.

Тяжёлая, вязкая, пахнущая пылью и старым металлом, тишина заброшенного хранилища магических артефактов встретила его глухим ударом — и от этого удара поднялось облако вековой пыли, медленно рассыпавшееся в тусклом, дрожащем свете редких ламп. Пол, усыпанный сорванными пломбами и забытыми бирками, словно не ожидал гостей уже долгие годы.

Фигура пошатнулась, пытаясь обрести хоть какую-то форму, и в полутьме её очертания вновь задрожали. На каждой металлической поверхности — на перекошенных ящиках, висящих на гвоздях инструментах, даже на тусклом ободке старого котла — мелькало её отражение. Но отражения не спешили повторять движение: наоборот, они отставали, дёргались, будто пытались удержать прежний, истинный облик того, кто шагал среди них, как чужак среди собственных теней.

Каждое из этих зеркальных пятен, прозрачных и рваных по краям, словно выплёскивало наружу её непостоянство — и слабый металлический звон, едва слышный, сопровождал каждый её вздох.

Он сделал несколько шагов вперёд, и пыль под ним поднялась, будто сама хранила память о тех, кто ходил здесь раньше. В глубине зала, на каменном пьедестале, стоял предмет, который выделялся даже среди хаоса разрозненных экспонатов: старая, закованная в чёрные металлические накладки книга. На её корешке, как вспыхивающие под кожей молнии, пробегали бледные, тонкие нити света — будто внутри неё спало нечто, слишком мощное, чтобы оставаться мирным.

Силуэт остановился, и все его отражения — каждый разной формы, каждый с разными границами — на мгновение застыл, словно подчиняясь одной воле.

Он наклонился вперёд, и голос его, тихий, будто сорванный долгим падением между мирами, прозвучал так, будто слова были выучены наизусть, повторены сотни раз в безмолвии чужой реальности:

— Три артефакта… книга… зеркало… вода… — отражения дрогнули, словно отозвались на знакомые имена. — И я вернусь домой.

В этом шёпоте не было надежды — только жёсткая, беспощадная уверенность того, кто потерял слишком много, чтобы позволить себе иное.

Большой зал в тот вечер гудел так же привычно, как и всегда перед концом недели: шум вилок, лязг кубков, гул голосов, перемешанный с хлопаньем совиных крыльев под потолком. Воздух был тёплым и чуть пряным — от жаркого, которое домовые эльфы подали позже обычного, и от лёгкой нервозности учеников, переговаривающихся о контрольных, тренировках и чём угодно, кроме домашних заданий, которые следовало бы сделать ещё вчера.

Гарри сидел между Роном и Гермионой, но почти не замечал вкуса еды — слова мистера Альдена, сказанные на утреннем уроке Защиты от Тёмных искусств, продолжали звенеть в голове, как тонкая струна, которую нельзя заставить замолчать.

— Он сказал это так, будто… будто это вообще не должно быть новостью, — Рон пониженным голосом ткнул вилкой в тарелку, делая вид, что его заботит кусок запечённой тыквы, а не загадочная фраза их преподавателя. — «Еиналеж — лишь осколок куда более древнего зеркала». И всё. Всё! И даже не объяснил, что это значит.

— Это значит, что есть нечто большее, чем то, что видел Гарри, — Гермиона произнесла это спокойно, но её брови были напряжены. — Если зеркало Еиналеж действительно всего лишь часть, остаток, то почему об этом нигде не сказано? Ни в одном источнике. Я проверила уже два справочника перед ужином.

Гарри кивнул. Он помнил ощущение, которое вызывало Зеркало Еиналеж — помнил до сих пор, как будто воспоминание о нём вплавилось в его собственную память, смешалось с тем, что было по-настоящему. И мысль о том, что есть нечто более древнее, более сильное — нечто, чего Дамблдор, казалось, не спешил упоминать, — тревожила больше, чем он хотел признавать.

— Но почему Альден вообще об этом вспомнил? — не унимался Рон. — Ни с того ни с сего, рассказывает про заклинания отражений, и вдруг — такая фраза. Он что, специально нас подначивает?

— Не думаю, что он делает это нарочно, — Гермиона слегка сдвинула тарелку, сложив руки на столе. — Но, Гарри… ты видел, как он замолчал? Прямо посреди объяснения. Будто… будто сказал больше, чем собирался.

Гарри снова кивнул. Мистер Альден на уроке действительно остановился, словно его собственные слова эхом вернулись к нему слишком громко, и он осознал это лишь после того, как произнёс их.

— Может, он… — начал Рон, но замялся, — …знает что-то, чего не должны знать мы.

— А может, — тихо сказала Гермиона, — он знает что-то, чего не должны знать даже преподаватели.

Гарри опустил взгляд в тарелку. В глубине его памяти отражение старого зеркала — того самого, что показывало желания сердца, — дрогнуло, будто невидимая рука тронула поверхность воды. Осколок куда более древнего зеркала…

Эта мысль уже пускала корни.

И пока Большой зал продолжал жить своей шумной, уютной жизнью, троица словно бы сидела в более тихом, более узком мире — где каждое слово мистера Альдена теперь значило гораздо больше, чем просто часть школьного урока.

Гарри уже собирался сказать, что стоит хотя бы попытаться поговорить с Альденом ещё раз после уроков, когда знакомая тяжёлая поступь прогремела между столами, заставив чаши звякнуть. На Гриффиндор по обыкновению надвигалась огромная фигура, и тёплый запах мокрой шерсти и лесных трав объявил о её приходе раньше, чем голос.

— Ну здравствуйте, ребята! — Хагрид, покрасневший и запыхавшийся, будто бежал не от входных дверей, а от самой Запретной лесной чащи, победно опустил на стол что-то завернутое в грубую ткань. — А я вас везде ищу!

— Мы… сидим на ужине, Хагрид, — осторожно заметила Гермиона, но лицо её мягко смягчилось: рядом с Хагридом трудно было не улыбаться, даже если он явился с чем-то, что активно шевелилось в мешке.

— Ну да, ну да, — отмахнулся он, отчего из мешка донёсся подозрительный писк, — просто хотел сказать, что видел сегодня такое… хм… странное.

Гарри и Рон переглянулись. Хагридские «странности» обычно колебались от «ядовитое, но милое» до «милое, но очень взрывоопасное».

— Был я, значит, на аукционе в Косом переулке, — начал он, понижая голос, хотя рядом никто особо не слушал, — ну, смотрю там зверушек… кое-что приглядел себе.

Мешок снова шевельнулся, и Гермиона вздрогнула.

— И вижу — продают… эдакое… зеркало. Только разбитое. Вдребезги. Продавцы всё твердили: «Уникальный лот! Древнее Зеркало, только что выкопано!» А сами глянут — и морщатся, будто боятся его.

Гарри замер. Рон положил вилку.

Гермиона медленно, будто не желая признавать очевидное, сказала:

— Хагрид… а как именно оно выглядело?

— Да откуда мне знать? — Хагрид развёл руками. — Я ж не за зеркалами туда ходил, а вот за ним. — Он хлопнул по мешку, из которого раздалось короткое шипение. — Очаровательнейшее существо, между прочим.

Рон поперхнулся смехом.

— Хагрид, в последний раз, когда ты так сказал, Гарри едва не лишился бровей, — заметил он.

— Ой, перестаньте, — Хагрид отчего-то смутился, — этот малыш совсем ручной. Почти. Временами.

Но слово зеркало, сказанное его добродушным голосом без малейшей настороженности, будто пустило вторую волну через воздух за их столом. Оно легло поверх воспоминаний об уроке Альдена, поверх недосказанности Дамблдора, словно ещё один пазл в картину, которую никто из них пока не видел целиком.

— А где это было? — осторожно спросил Гарри.

— На аукционе, говорю же. В подвале лавки Скриппена и Протта. Люди там были неспокойные, хоть и делали вид, что всё в порядке. Но я задерживаться не стал. Купил малыша и пошёл. — Хагрид встал из-за стола и с явной гордостью поправил мешок на плече. — Ладно, побегу, надо кормёжку приготовить. Не то опять погрызёт мебель, как тот крылатый когтебрюх…

Он ушёл так же внезапно, как и появился, оставив за собой запах мокрой земли и ощущение, будто он случайно сказал им нечто куда важнее, чем собирался.

Гарри посмотрел на Рона. Рон — на Гермиону.

И троица уже знала: ужин закончился, а их мысли — совсем нет.

Они ещё долго переглядывались, пытаясь вслух не признавать то, что у каждого уже зазвенело внутри, будто натянутая струна: случайностей бывает много, но не столько, чтобы все они вращались вокруг одного и того же слова. И когда ужин закончился, а Большой зал начал редеть, Гарри тихо произнёс:

— Нам нужно спросить у Дамблдора. Сейчас.

Гермиона вдохнула так резко, будто хотела возразить, но вместо этого лишь кивнула. Рон поднялся первым — решимость в нём часто включалась тогда, когда становилось страшно.

Коридоры Хогвартса вечером были шумны от шагов учеников, но чем выше по лестницам они поднимались, тем тише становилось, словно сам замок понимал тревогу, с которой троица шла к ректору. Гарри чувствовал, как где-то глубоко внутри его имя — Еиналеж — отзывается странной лёгкой дрожью, как будто зеркало, которое он видел однажды в первом году, вновь вспоминало о нём.

У статуи горгульи Гермиона произнесла пароль, и спустя несколько мгновений спиральная лестница подняла их наверх, к высокой двери, которая всегда казалась слишком большой для обычного кабинета.

Дверь приоткрылась прежде, чем они успели постучать.

— Входите, — раздался мягкий голос.

Кабинет Дамблдора встретил их теплом, ароматом дыма от камина и тихим шелестом спящих портретов. Сам ректор стоял у огромного окна, будто разговаривал с темнотой над Хогвартсом.

— Профессор? — осторожно начал Гарри. — Мы… хотели спросить… об одном артефакте.

Дамблдор повернулся к ним так неспешно, что Гарри мгновение почувствовал себя вновь первокурсником. Синие глаза сверкнули теплом, но где-то под ним пряталось беспокойство.

— Осколок зеркала, — выдохнула Гермиона, как будто решилась прыгнуть в омут. — Профессор Альден сказал, что Еиналеж — не полное зеркало. А Хагрид… он видел другое, разбитое. В Косом переулке. Мы подумали…

— …что всё это может быть связано, — закончил Рон, неумело, но честно.

Дамблдор вновь отвёл взгляд к окну. Он стоял молча слишком долго — не так, как человек, подбирающий слова, а как тот, кто пытается решить, какие слова произносить ему не следует.

Троица переглянулась. Сердце Гарри стучало громче, чем должно было.

Наконец Дамблдор произнёс:

— История зеркал… куда древнее, чем многие артефакты, о которых вам когда-либо доводилось слышать. И да, Гарри… Еиналеж — не единственный фрагмент. Возможно, даже не самый значимый. Но…

Он повернулся к ним, и его взгляд стал тяжёлым, почти предупреждающим.

— Не всякое знание ведёт туда, куда вы хотите прийти.

Комната будто охладилась. Пламя в камине мерцало неровно.

Но Дамблдор больше ничего не добавил. Не запретил. Не объяснил. Лишь наблюдал за ними так, будто видел за их плечами тень, которую они ещё не умели замечать.

Гарри почувствовал, как в нём загорается упрямая, острая искорка — смесь тревоги и любопытства, которую Дамблдор, кажется, пытался погасить, но лишь усилил.

Гермиона тихо сказала «спасибо», и они вышли, оставив профессора у окна, где он снова застыл — надолго, слишком надолго, как будто за стеклом мог рассмотреть что-то, чего не хотел говорить вслух.

Но троица уже знала: если Дамблдор не ответил, значит, искать придётся самим.

Комната Гриффиндора встретила их мягким полумраком и запахом пряного чая; огонь в камине шипел, бросая длинные тени на пол и давая ощущение уюта, столь необходимого после разговоров, которые оставляют больше вопросов, чем ответов. Гарри, Рон и Гермиона устроились в знакомых креслах, и молчание повисло таким тяжёлым, что сначала никто не решался его нарушить — каждый заново перебирал в уме слова Дамблдора, голос Хагрида и ту фразу мистера Альдена, произнесённую на уроке, от которой у всех троих до сих пор щемило сердце.

— Значит, Хагрид видел разбитое зеркало на аукционе, — начал Гарри наконец, и его голос в этой комнате звучал ровно и крепко, как будто он пытался заставить мысль стать твердой. — А Альден сказал, что Еиналеж — лишь часть чего-то более древнего. И Дамблдор… молчит.

Рон с ухмылкой, не слишком уверенной, покрутил ложку в чашке. — Ну, если Хагрид купил там ещё и зверюшку, значит, на аукционе было и другое — шум, крики, куча людей. Но слово «зеркало» звучало у него уж слишком странно. Люди на аукционах обычно не шепчут «зеркало», как будто это проклятие.

Гермиона, как ни старалась выглядеть спокойной, всё же не могла прикрыть ту искру в глазах, что появлялась всегда, когда она находила недосказанное. — Мы не можем просто сидеть и ждать, пока кто-то решит, что нам можно знать, — сказала она тихо. — Если Хагрид видел «разбитое зеркало», а Айналеж — просто осколок, и если Дамблдор не говорит прямо, тогда у нас есть две причины: либо это настолько опасно, что нам не стоит лезть, либо это настолько важно, что нам стоит выяснить, что это такое, прежде чем кто-то другой это использует.

Гарри взглянул на Гермиону, и в её тоне он услышал ту же стальную решимость, что и в прошлом, когда они впервые бросались в беду вместе: не от глупой храбрости, а от понимающей, почти исследовательской смелости. — Косой переулок, — сказал он. — Хагрид сказал, что видал на аукционе. Это наш единственный след.

— Но если это опасно, — вмешался Рон, — то что мы собираемся делать? Подкрадываться с факелами и кричать «отдайте зеркало!»? Потому что у меня нет ни факела, ни настроя на кричание.

Гермиона наклонилась вперёд и положила на стол маленький свиток — его края были аккуратно загнуты, почерк её был чётким и лёгким, как всегда. — Мы должны быть тактичными, — сказала она, — и умными. Сначала я пройдусь по каталогу аукциона, посмотрю, кто продавал этот лот, какие имена фигурируют, есть ли у кого из местных лавочников связи с коллекционерами. Гарри, ты поговоришь с Хагридом ещё раз и переспросишь, где конкретно было — подвал какой лавки, торги в какой день. Рон, ты… — она ловко посмотрела на друга, — постарайся выяснить, не всплывало ли это зеркало в разговорах с ребятами, может кто видел вывеску или запомнил имя покупателя.

Рон сделал вид, что его это смущает, но в глаза ему вернулась решимость, которой не было в его голосе раньше. — Ладно, — пробормотал он серьёзно, — я постараюсь. Но если нам придётся пробираться ночью в Косой переулок, я хочу знать, что у нас есть запасной план.

— Всегда, — улыбнулась Гермиона сухо. — Мы не будем лезть в лавки, как воришки. Мы подготовимся. Я пойду в библиотеку и поищу любые упоминания о Зеркале Еиналеж и о коллекционерах, которые покупали «древние осколки». Может быть, кто-то уже описывал подобные случаи.

Гарри согнулся чуть вперёд, и в его взгляде горело то, что могло означать и страх, и предвкушение. — И если Дамблдор не скажет нам прямо, — тихо произнёс он, — значит, узнаем сами. Но осторожно. Мы предупредим Хагрида, что идём, и попробуем подойти как обычные люди, а не как ученики в ночи.

Они сидели ещё некоторое время, обдумывая слова и расставляя в уме первую сеть тех шагов, что им предстояло сделать; в маленьких жестах — в подъёме чашки, в натянутой тишине перед ответом — было видно, что решение принято: если в этом деле скрыта правда, то они найдут её, но не по наитию, а расчётливо, с вниманием и с тем самым чувством ответственности, которое всегда заставляло их смотреть вперёд, даже когда было страшно.

Ночь в гостиной стала глубже; где-то далеко смолкла последняя из молодёжных шуток, и только треск дров напоминал им, что время идёт. Они разошлись спать с ощущением, будто за ходом их мыслей теперь следует след — невидимый, но неотвратимый, и этот след уже вёл их в Косой переулок.

Добраться до Косого переулка оказалось куда утомительнее, чем они ожидали: сырый, туманом пропитанный воздух Лондона будто специально тянул за края пальто, цеплялся за шарфы и не давал идти быстро, словно проверяя, действительно ли им так уж нужно попасть в то место, куда стремились их мысли, и всё же, едва они шагнули сквозь кирпичную арку за пабом «Дырявый котёл», мир как будто встряхнулся, сбрасывая с себя скучную серость маггловских улиц — и Косой переулок распахнулся перед ними тем самым живым, шумным, невероятно пёстрым существом, которое всегда одновременно смешило, согревало и немного настораживало.

Повсюду суетились торговцы, размахивавшие котелками всех возможных размеров: от тех, что могли бы поместиться в ладонь Гермионы, до таких, где, по выражению Рона, вполне можно было бы вскипятить драконье яйцо; мимо сновали маги, уворачивавшиеся от собственных свитков, которые летали слишком низко, и ругались, когда их перья начинали спорить друг с другом, кому писать первым; а чуть дальше женщина с пятнистым платком громогласно предлагала «пророческие пирожки», уверяя, что начинка в них меняется в зависимости от того, насколько смело человек смотрит в будущее.

Рон едва не налетел на редкостно нервного колдуна, который держал у себя на плечах клетку с трескучим крылатым существом — оно время от времени щёлкало клювом и ощутимо пахло раскалённым металлом, — и, отскочив, пробормотал что-то вроде «простите», хотя, судя по его лицу, мысли у него были куда менее вежливыми. Гарри оглядывался, стараясь не потерять ни Гермиону, ни Рона, но и не давать себе слишком увлечься этими бесконечными мелкими чудесами, которые всегда так легко отвлекали. Впрочем, почти сразу он почувствовал, что сегодняшний Косой переулок чем-то отличался от того, который он помнил: даже сквозь обычный шум и весёлую какофонию заклинаний, ругани и смеха казалось, что где-то в глубине переулка что-то будто бы шевельнулось, едва уловимое, словно невидимая тень скользнула по брусчатке и растворилась.

Гермиона шла чуть впереди — уверенная, внимательная, с привычным выражением сосредоточенности, которое появлялось у неё каждый раз, когда она пыталась увидеть не только то, что лежало на поверхности, но и всё то, что могло прятаться за шумом, блеском и нелепыми вывесками. — Вам не кажется, — сказала она, не оборачиваясь, но так, что они оба её прекрасно услышали, — что здесь… как будто чуть тише, чем обычно? То есть шум-то есть, но будто бы за ним что-то приглушено. И воздух — другой.

Гарри кивнул, ощущая странное чувство — не тревогу, не опасность, а скорее осознание того, что они подошли ближе к тому, что им было нужно, ближе, чем после разговора с Дамблдором и Хагридом, и что переулок, каким бы смешным и нелепым он ни был сегодня, скрывает в себе нечто, к чему они шли, сами того не зная.

Рон нахмурился, поправляя рюкзак. — Как будто кто-то смотрит, — сказал он тихо, и даже Гарри удивился: обычно такие слова прежде произносил он сам. — Не то чтобы прямо отсюда, — добавил Рон, оглянувшись, — но в воздухе есть… ну… присутствие.

Именно это слово и отражало то, что чувствовал Гарри: присутствие — не зримое, не осязаемое, но будто вплетённое в саму брусчатку, в потрескавшиеся стены лавок, в блеск витрин, где выставлены были предметы, слишком странные, чтобы понимать их назначение.

Гермиона остановилась и тихо, почти незаметно для самого переулка, сказала:

— Нам нужно держаться вместе. И запомнить дорогу назад. Косой переулок сегодня ведёт нас куда-то… целенаправленно.

И хотя Рон попытался было пошутить насчёт того, что «переулки редко имеют свои намерения», в его голосе не было обычной лёгкости — лишь осторожность, с которой он, несмотря на всё, умел дружить куда лучше, чем с любыми книжными знаниями.

Так они двинулись дальше — неспешно, внимательно, в сторону того дома, что, по словам одного торговца у лавки с пергаментом, «принадлежит чудаковатому магу, коллекционирующему всё, что блестит, трещит и стоит дорого, но чаще всего — не по делу».

И воздух действительно казался гуще — словно на них уже смотрели.

И хотя они ожидали увидеть что-то необычное — в конце концов, дом мага-коллекционера никак не мог быть скучным, — всё же сам вид здания, появившегося за поворотом, заставил их замедлить шаги, потому что среди всех перекошенных, узких, словно сложенных наспех домов Косого переулка этот стоял совершенно особняком: огромный, будто нарочно вытянутый вверх так, чтобы впечатлять даже тех, кто привык к летающим крысам и поющим фонарям, и украшенный столь кичливо, что Гермиона едва не выдохнула что-то возмущённое.

Фасад блистал и переливался, словно кто-то швырнул на него целый ворох самоцветов и закрепил их заклинанием, чтобы не осыпались; по обеим сторонам высокого крыльца стояли статуи — статуи, которые не просто сохраняли свою белоснежность, но делали это так демонстративно, что было ясно: на них наложены мощные self-cleaning чары. Они время от времени слегка дрожали, и если присмотреться, можно было увидеть, как невидимые руки разглаживают их мраморные складки или полируют кончики пальцев. Рон, конечно, завис на этом зрелище дольше всех.

— Представляю, — пробормотал он, — как было бы удобно иметь такие чары на школьной форме. Или на грязных ботинках… особенно после Ухода за магическими существами.

Гермиона только покачала головой, но уголок её губ всё-таки дрогнул.

Едва они подошли ближе, над их головами вспыхнули и неторопливо поплыли вниз несколько парящих фонарей — слишком ярких, слишком вычурных, украшенных металлическими спиралями и стеклянными подвесками. Фонари переливались всеми оттенками золота, и Гарри поймал себя на мысли, что они будто смотрят на гостей так же настороженно, как гости смотрели на них.

Но больше всего бросалось в глаза другое — зеркала. Ими было увешано всё: стены, перила, двери, даже рамы вокруг окон. Некоторые зеркала были узкими, другие — в рост человека, третьи — круглыми, как лунный диск. Часто они отражали совсем не то, что находилось перед ними: в одном Гарри увидел, как мелькнула тень, которую никто из троих не отбрасывал; в другом — будто дрогнул свет, хотя в коридоре не было ни одного заклинания, способного вызвать такой эффект. Гермиона тихо втянула воздух, но промолчала.

Дверь распахнулась раньше, чем кто-либо успел постучать.

— Ах! Посетители! Да ещё и столь юные, свежие, необременённые дурным вкусом времена! Входите, входите!

На пороге стоял человек средних лет с необычайно блестящими глазами и манерой двигаться так, будто он лично организовывал каждую пылинку в своём доме и знал, где ей надлежит находиться. На нём был плащ с перламутровым отливом, слишком длинный, чтобы быть практичным, и слишком узкий, чтобы быть удобным, но он носил его с видом человека, уверенного, что именно так выглядят истинные ценители искусства.

— Я — мистер Баргест Тиверси, — произнёс он так, будто представлял себя публике на сцене, — коллекционер, исследователь, ценитель и знаток редкостей всех мастей. И вы пришли как раз вовремя: сегодня у меня день открытых дверей для избранных умов.

— Но мы… — начала Гермиона, но он уже отступил назад, обводя помещение жестом, явно ожидая восхищения.

— Мой дом — музей чудес, — продолжил он с улыбкой, словно смазанной сахарной глазурью. — Здесь собраны предметы, которые большинство даже не узнаёт, когда видит. Ах, дети, вынужден признать: вас ждёт незабываемое путешествие по сокровищнице магической истории!

Он повёл их вперёд, а они — почти что вынужденно — последовали за ним.

Внутри дом оказался ещё более перегруженным, чем снаружи. Повсюду — витрины, полки, подставки, подвесы под потолком, коробки с прозрачными стенками и странными замками. На одном из пьедесталов стоял котёл, который сам себя перемешивал, взбивая так, что белёсые брызги время от времени вырывались наружу и шлёпали по стеклу витрины. На другом — перо, которое писало длинный, витиеватый список, меняя цвет чернил после каждой буквы. Рон чуть не ткнул его пальцем.

— Внимание! — воскликнул мистер Тиверси так громко, что они вздрогнули. — Это перьевая самонамеренность. Пишет только то, что считает нужным. Гениальная вещь. Я бы поручил ему вести мои записи о коллекции, но оно слишком высокомерно.

Он засмеялся — звонко, почти театрально.

Гарри обменялся взглядом с Гермионой: в этом доме было больше артефактов, чем в Классической башне Хогвартса, и каждый из них выглядел так, будто вот-вот устроит маленькую катастрофу.

Мистер Тиверси щёлкнул пальцами, и зеркала на стенах чуть дрогнули — то ли от воздуха, то ли будто прислушиваясь.

— За мной, мои юные гости, за мной! У меня есть вещь, — сказал он с довольной, даже самодовольной ухмылкой, — которую я представляю только избранным.

И троица почувствовала: именно эта вещь, куда он так горделиво ведёт их следом, и есть то, ради чего они пришли сюда — даже если сам коллекционер этого ещё не знает.

Они двинулись за мистером Тиверси по коридору, который то сужался до такой степени, что Рону приходилось втягивать плечи, то внезапно расширялся, открывая новые залы, где витрины стояли настолько тесно друг к другу, что казались живыми, словно пытались вытеснить соседей и занять больше пространства. Коллекционер шёл вперёд уверенной, почти пританцовывающей походкой, бросая через плечо комментарии о природе того или иного экспоната, но, к облегчению Гарри, вовсе не проверял, насколько внимательно они слушают.

Первые несколько минут троица честно старалась держаться рядом — уж слишком шумно и хаотично звенели, грохотали, посвистывали и булькали артефакты, чтобы можно было идти рассеянно. Но вскоре они обнаружили, что Тиверси, увлёкшись собственным голосом, забывает поглядывать назад, и шаги Гарри начали замедляться сами собой.

— Давайте хотя бы оглядимся, — прошептала Гермиона, когда расстояние между ними и коллекционером стало внушительным. — Если здесь действительно есть что-то, о чём говорил Хагрид...

— Или что упоминал Альден на уроке, — добавил Гарри тихо, будто боялся, что само имя профессора может отозваться эхом в этих стенах.

— Ага, — Рон потёр шею. — И лучше разобраться с этим до того, как мистер Тиверси решит показать нам что-нибудь особо отвратительное. Вон та тряпка в банке уже смотрела на меня.

Они свернули в боковую галерею, маскируя это под будто бы исследовательский интерес к какой-то «чрезвычайно редкой коллекции зачарованных ступок», о которой Тиверси тараторил минутой раньше, и сразу заметили первое странное явление — не опасное, но тревожное, как шёпот в углу пустой комнаты.

На каменном полу слабым золотым светом тлели искры. Не отдельные капли магии — нет, они тянулись тонкой дорожкой, словно кто-то недавно прошёл здесь, оставив следы потухшего заклинания. Гарри опустился на корточки: искры дрожали, будто ещё не до конца угасли.

— Похоже… — начал он.

— На следы магии из книги молний, — закончила Гермиона, и голос её стал почти шёпотом. — Такие же всполохи мы видели на иллюстрациях в учебнике о редких артефактах. Ты помнишь, Гарри.

Он кивнул. Да, они были очень похожи.

Тонкая цепочка искр тянулась вдоль стены, исчезала за поворотом и появлялась снова чуть дальше. Гермиона провела пальцем над символом, который вдруг проступил на камне — бледный, будто выгоревший, но всё же различимый. Он был похож на переплетение линий молнии.

— Они не выглядят свежими, — сказала она тихо, — но и старыми их назвать нельзя. Будто кто-то… кто-то не совсем отсюда.

Гарри и Рон не задали ни одного лишнего вопроса.

Чем глубже они продвигались, тем нелепее и запутаннее становились коридоры. Слишком много неожиданных поворотов, дверей, ведущих не туда, куда должны, лестниц, начинающихся ничем и заканчивающихся ещё менее чем ничем. Казалось, что дом коллекционера был построен не архитектором, а человеком, который всю жизнь мечтал заблудиться и наконец решил устроить это другим.

— Стойте, — вдруг сказал Рон, дёрнув Гарри за рукав.

Перед ними оказалась дверь — тяжёлая, деревянная, с металлическими накладками, на которых виднелись следы старой ржавчины, но это была единственная дверь, на которой висел замок. Не декоративный, не волшебный, а самый обычный, грубый, утилитарный, словно хозяин дома хотел подчеркнуть: здесь входить нельзя.

Гарри попробовал ручку — заперто.

— Если что-то и должно быть интересным, — рассуждал Рон, наклоняясь поближе, — то это именно та комната, которую запирают по-обычному. В доме, где шляпы поют, а вазы пытаются укусить вас за пальцы.

Гермиона внимательно осмотрела замок — как человек, который всю жизнь взвешивает на две чаши: «стоит ли нарушить правило» и «надо обязательно нарушить, потому что это важно».

— Я думаю… — начала она, и в этот момент искры на полу вспыхнули чуть ярче, едва заметно, словно приветствуя их решение. — …что мы должны туда попасть.

Именно здесь, перед этой незнакомой, странно обычной дверью, они впервые почувствовали: что бы ни скрывалось за ней, оно связано не только с Хагридовым рассказом или намёками профессора Альдена — но и с тем, что шло следом за ними с самого утра, как едва уловимая дрожь воздуха.

Они едва успели обменяться взглядами, прежде чем Рон — с привычной для него безрассудной решимостью — нажал на ручку. Та подалась с лёгким щелчком, будто не заперто было вовсе, а просто ждало, когда кто-то достаточно настойчивый решится войти.

Комната встретила их тишиной — густой, неподвижной, почти осязаемой. Воздух пах старой пылью, заклинаниями и… ещё чем-то, едва уловимым, металлическим, как разряженная грозовая туча.

— Ух ты… — выдохнул Рон.

Ух ты — было ещё мягко сказано.

Здесь стояла целая вселенная забытых, странных, бесстыдно эклектичных магических вещей. На высоких подставках теснились шляпы, которые, судя по форме, могли принадлежать хоть средневековому алхимику, хоть слишком экстравагантной ведьме времён Регента. На стенах висели миниатюрные портреты, где их владельцы дремали одним глазом, явно не ожидая гостей. Под потолком лениво кружил набор золотистых ключей, совсем как в коридоре первого курса… только эти выглядели куда менее дружелюбно.

Но среди всего хаоса взгляд тянулся к одному объекту.

— Смотрите, — прошептала Гермиона.

Зеркало.

Оно стояло в глубине комнаты, чуть наклонённое вперёд, словно хотело рассмотреть тех, кто вошёл. Рама — если это вообще можно было назвать рамой — была собрана из десятков кусочков: гладких и шершавых, светлых и почти чёрных, прямых и плавно изогнутых. Они не совпадали по стилю, эпохе, размеру. Казалось, будто их просто прижали друг к другу силой заклятия, которое не спрашивает ни вкуса, ни симметрии, ни здравого смысла.

На поверхности стекла лежала тусклая дымка. Отражение было бледным… как будто просыпающимся.

Гарри сделал шаг — сам не понимая, почему тянется именно к нему. Может, из-за странного покалывания в воздухе, будто от статического электричества? Или из-за того, что он увидел в зеркале движение?..

Он остановился.

Это не было движением — просто один из осколков дрогнул. Едва заметно, как будто внутри сидит крошечное сердце и вот-вот сделает первый удар.

— Вы это видели? — прошептал он.

— Что именно? — Гермиона нахмурилась.

Но она смотрела уже на другое — на странный отблеск на полу. Рон тоже оглядывал полки и бормотал:

— Не нравится мне всё это… Слишком тихо. Даже для этих чудацких коллекционеров.

Гарри не стал настаивать. Возможно, ему показалось.

Он сделал ещё шаг.

И в тот же миг ГАРРИ почувствовал… присутствие.

Словно кто-то стоит совсем рядом. Не двигается. Только смотрит. Холод внутри ниже позвоночника, как будто кто-то коснулся кожи ледяным пальцем.

Он резко обернулся.

— Ребята… вы…

Но Рон и Гермиона были рядом — растерянные, но совершенно спокойные. На полках, в углах, между предметами — никого.

Только тень за высоким шкафом оставалась чуть плотнее, чем должна была быть в такой освещённой комнате.

Слишком плотной. Слишком неподвижной.

И слишком внимательной.

Дорога обратно в Хогвартс казалась тягуче-долгой, будто сам воздух пытался задержать их между тем странным домом коллекционера и безопасными, надёжными стенами школы. Дожидаясь кареты, они почти не разговаривали: каждый мысленно возвращался к той комнате, к треснувшей поверхности зеркала, собранной из десятков несовместимых осколков, к тому дрожащему фрагменту, который Гарри видел совершенно отчётливо, к тяжёлой тени, что стояла там, где не должно быть никого.

Когда же карета тронулась и впереди показались башни замка, Гарри ощутил, будто вернулся не домой, а в место, где вопросов стало куда больше, чем было, когда они утром ушли на Косую аллею.

— Оно не могло быть просто хламом, — сказал он наконец, нарушая тишину. — Оно… будто ждало нас. Или чего-то от нас.

Гермиона, сидевшая у окна, крепко сжимала в руках сумку с книгами, хотя там не было ничего, что могло помочь ей сейчас.

— Я тоже так думаю, — произнесла она медленно, тщательно подбирая слова, как будто боялась произнести неправильное. — И оно выглядело… странно знакомым. Не полностью, а… ощущение какое-то. Как будто я видела что-то похожее в конспектах Альдена. Или слышала.

Рон мрачно хмыкнул:

— А я вот видел слишком много зеркал у этого сумасшедшего коллекционера, и всё равно то — совсем другое. Заставляет кожу мурашками становиться.

Карета мягко коснулась земли перед главной лестницей Хогвартса. Дверцы распахнулись, и прохладный вечерний воздух замка будто подтолкнул их к выходу. Знакомые огни, шум большого холла, тёплый запах ужина — всё это обычно успокаивало, но сегодня, когда они шагнули под сводчатый потолок, Гарри поймал себя на том, что оглядывается через плечо. Как будто часть той комнаты всё ещё тянулась за ним невидимой нитью.

Гермиона перестала идти и повернулась к друзьям:

— Завтра я подниму все записи Альдена о зеркалах. Я уверена, что он что-то упоминал, но тогда это казалось просто теорией. Теперь… — она понизила голос, — теперь это может быть важно.

Рон выдохнул:

— Я только надеюсь, что это зеркало не решит ночью прислать нам какой-нибудь привет.

Но, несмотря на попытку пошутить, он тоже выглядел встревоженным.

Они поднялись по лестнице, ступени под ними мягко сдвигались, как будто стараясь не потревожить их мыслей. Всё вокруг было привычным — картины вполголоса обсуждали последние сплетни, где-то в глубине коридора вздохнул привидением кого-то уставший сэр Николас, но внутри троицы что-то словно перекосилось.

Потому что теперь они точно знали: зеркало в доме коллекционера не было просто разбитым хламом.

И не было просто находкой.

Оно было чем-то ещё.

И самое страшное — чем-то знакомым.

Гермиона не стала тянуть до утра — уже через час после их возвращения она исчезла в своей комнате, а когда поздним вечером вновь появилась в общей гостиной, то прижимала к груди несколько потрёпанных тетрадей, таких знакомых Гарри и Рону по занятиям Альдена. Волосы у неё растрёпались, а на лице читалось то напряжённое возбуждение, с которым она обычно раскрывала особенно важную тайну.

— Я знала, что видела это раньше, — выпалила она, едва перешагнув через порог. — Но не думала, что всё окажется настолько серьёзным.

Гарри с Роном переглянулись, и оба встали, освобождая стол. Гермиона почти бросила тетради на деревянную поверхность, и они раскрылись сами собой, потому что внутри между страницами были вложены закладки, обрывки пергамента и какие-то листы с диаграммами.

— Вот, — она постучала пальцем по одному из разворотов, где угадывался аккуратный, чёткий почерк Альдена. — Это лекция о зеркалах отражённой магии. Я думала, он просто увлекается теорией… но теперь понимаю — он работал над чем-то гораздо более масштабным.

Рон наклонился ниже, щурясь:

— А при чём здесь та… как ты сказала? Девица?

— «Дева, поглощённая и расколовшая артефакт», — тихо поправила Гермиона. — Это древняя легенда. О том, что могущественный зеркальный артефакт… был разорван изнутри. И его фрагменты разошлись по миру. Смотри сюда.

Она раскрыла следующую страницу. На ней была тонкая, будто меловая, нарисованная рука, держащая осколок зеркала. Вокруг него — всполохи, похожие на молнии.

Гарри почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось.

— Это… — начал он, но Гермиона уже кивала.

— Еиналеж, — выдохнула она. — Один из осколков. Альден писал о нём как о безопасном, успокоенном артефакте, утратившем большую часть силы. Но всё равно… связанном с общей структурой.

Рон шумно вдохнул:

— То есть то зеркало… — он замолчал, словно не смея произнести вслух очевидное.

— Да, — Гермиона провела ладонью по строкам, словно пытаясь ещё раз убедиться в прочитанном. — «Зеркало тысяч осколков». Боевой артефакт. Очень древний. Высокая энергоёмкость. Он… никогда не был просто зеркалом. В нём заключена магия отражения атак, перенаправления силы и… — она сглотнула, — поглощения чужой воли.

В комнате повисла тишина. Даже огонь в камине будто притих.

— И то, что мы увидели в доме коллекционера… — медленно произнёс Гарри. — Это не просто один осколок. Это… что-то цельное. Или собирающееся стать цельным.

Гермиона закрыла тетрадь с осторожностью, словно держала в руках не старые записи, а то самое зеркало.

— Альден знал, что осколки могут тянуться друг к другу. Знал, что легенда реальна. Он изучал это… слишком много лет, чтобы это было просто любопытством. И… — она понизила голос, — он не случайно говорил нам всё это на уроках. Сейчас я уверена.

Рон тихо присвистнул:

— Значит, мы снова вляпались. Только на этот раз — в историю, которая отражается сама в себе.

Гермиона не улыбнулась.

— Это ещё не всё, — сказала она и перелистнула дальше. — Здесь написано, что если осколки начинают дрожать, то это значит лишь одно: кто-то их ищет.

И Гарри, вспомнив дрожание зеркального фрагмента в доме коллекционера, понял: кто-то действительно ищет.

И этот кто-то уже был рядом.

Северус Снегг заметил неладное ещё на следующий день, когда школа жила своим привычным порядком: ученики шумно переходили из класса в класс, лестницы ворчали и сменяли направления, а сквозняки гасили свечи, словно испытывая терпение профессоров. Но в этой ежедневной рутине было нечто, что никак не укладывалось в привычный ход — троица Гриффиндора, совершенно явственно избегавшая лишних глаз.

После зельеварения, где Поттер вновь демонстрировал небрежность, достойную только показательного выговора, Снегг по привычке задержался в кабинете, убирая котлы, что оставляли за собой студенты, неспособные даже вымыть за собой рабочее место. Он услышал приглушённые, торопливые голоса в коридоре — знакомые, слишком знакомые.

Троица. И снова шёпотом.

Он вышел так тихо, как мог, и, укрываясь в тени арки, увидел, как Гарри, Рон и Гермиона почти бегом сворачивают в боковой проход — туда, где обычно не было никакой надобности ходить ученикам их курса. Гермиона прижимала к себе какие-то тетради, а Рон то и дело оглядывался, словно ждал погони.

Снегг нахмурился.

Не в первый раз он замечал их странное поведение: после занятий они исчезали быстрее обычного, пропускали ужин, а в библиотеке проводили непозволительно много времени, и всегда — втроём. Ещё более примечательным было другое: в двух коридорах, где он случайно оказался позже них, воздух будто дрожал. Как если бы его прорезали тонкие, почти невидимые разряды магии, оставляя послевкусие озона — то самое, что обычно витаело после сложных, нестабильных заклинаний.

Он остановился, провёл пальцами над пустым воздухом — и действительно почувствовал, хоть едва-едва, след магического искажения. Неопасный, но… незнакомый.

— Чудесно, — тихо произнёс он, насмешливо выгнув бровь. — Ещё чего не хватало, чтобы Поттер с компанией экспериментировали с тем, чего сами не понимают.

Подозрение росло, как нарастающий холод в подземельях, где всегда пахло сыростью и железом. Но Снегг не торопился вмешиваться. Он слишком хорошо знал эту троицу: любое прямое давление — и они либо упрямо замолчат, либо сделают ещё хуже. Кроме того… он видел другое. Их тревогу. Настоящую, необъявленную. И то, как Поттер, обычно забывающий обо всём на свете, теперь ходил задумчивым и мрачным.

Это было странно.

Поэтому вместо резкого окрика или вызова в свой кабинет он лишь поджал губы и тихо последовал за ними, ступая мягко, как кошка. Он не собирался вмешиваться раньше, чем поймёт, что именно происходит. Но он будет наблюдать. Внимательно.

Ведь там, где появлялся Поттер, рано или поздно появлялась и опасность.

И Снегг был уверен: опасность уже здесь.

Когда следующий урок Альдена подошёл к концу, и ученики потянулись к выходу, шумно обсуждая домашнее задание и сетуя на его чрезмерную строгость, Гарри почувствовал то самое лёгкое, еле уловимое напряжение — будто в воздухе над классом повисла невидимая нить, звенящая при каждом движении. Он ещё не успел понять, чем вызвано это ощущение, когда Гермиона внезапно остановилась у стола преподавателя.

— Гарри, Рон… посмотрите, — прошептала она, прищурившись так, как умела только она — с недоверием, любопытством и настороженностью одновременно.

На столе Альдена, аккуратно разложенные, лежали его обычные конспекты — те самые, что он использовал на занятиях: схемы заклятий, диаграммы отражений, сложные формулы преломления магических потоков. Но среди них выделялся один лист — слишком новый, слишком чистый, слишком… заметный. Он лежал поверх всего так, словно его положили секунду назад, не заботясь о том, что кто-то может его увидеть.

Это само по себе уже было странностью: Альден всегда был педантичен, точен, его записи лежали в идеальном порядке, а лишний лист он убрал бы сразу. Но этот не просто остался — он был выставлен напоказ.

— Это похоже на приглашение, — пробормотал Рон, хотя в его голосе явно слышалась тревога, которую он тщетно пытался замаскировать.

Гермиона аккуратно, кончиками пальцев, приподняла лист. На нём, выведенное быстрым, но характерным почерком Альдена, было написано всего несколько слов:

«Истоки осколков — в руках того, кто собирает потерянное. Неполное зеркало ждёт не там, где его ищут, а там, где им восхищаются».

Под фразой стоял адрес. Тот самый. Дом коллекционера.

Гарри почувствовал, как у него неприятно холодеет в животе, будто кто-то провёл кончиком ножа по внутренней стороне кожи. Он обменялся быстрым, молчаливым взглядом с Гермионой — всё стало слишком уж простым, слишком уж прямым. Слишком… подставленным.

— Выглядит так, как будто он хотел, чтобы мы это нашли, — сказала Гермиона тихо, но в голосе её звучала уверенность.

— Или кто-то хотел, чтобы мы так подумали, — хмуро добавил Гарри, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

Рон поёжился.

— Но адрес тот же самый… Значит, зеркало… оно…

— Оно началось не вчера, — закончила Гермиона за него. — И кто бы ни писал эту записку, он знает, что мы уже были там.

Они не успели обсудить больше — Альден вошёл в класс. Он двигался спокойно, ровно, словно ничего необычного не происходило, хотя его взгляд на мгновение задержался на столе — слишком коротко, чтобы что-то прочитать, но достаточно, чтобы замерцала мысль: он знал.

Знал — и не вмешался.

Гарри почувствовал, как ледяной холод расползается по позвоночнику. Если Альден всё это видел… почему он молчал?

И всё же троица молча вышла из класса, не сказав ни слова — хотя в каждом шаге звучало ощущение того, что их аккуратно, искусно и неумолимо подводят к чему-то, что давно ждало их за порогом.

И этот путь уже был начат.

Ночь, укрывшая Лондон плотным, влажным мраком, будто сама подталкивала их вперёд — туда, где тени сгущались так густо, будто могли стать рукой и ухватить за плечо. Косой переулок в это время казался совсем другим: без дневной суеты и выкриков продавцов он был похож на старую кожу, под которой шевелилось что-то древнее, недоброе, но терпеливо ждущее.

Гарри, Рон и Гермиона двигались быстро, стараясь не смотреть по сторонам, хотя каждый из них чувствовал, что пустые окна лавок будто следят за ними — безликие, неподвижные, но внимательные. Чёрная кошка перебежала дорогу, замерла, взглянула на них желтоватыми глазами — и мягко растворилась в темноте.

— Похоже, весь переулок знает, что мы здесь, — прошептал Рон, пытаясь говорить шутливо, но голос его дрогнул.

— Не весь, — тихо ответила Гермиона, проверяя ещё раз карту задних дворов. — Только то, что связано с этим домом.

Дом коллекционера возвышался над ними так же кичливо, как и днём, но теперь он казался почти живым. Фонари над входом не просто мигали — их свет словно втягивался внутрь, как будто дом пил свет, насыщаясь им. Зеркала на фасаде темнели — не отражали ничего, даже самих детей, что было неправильно… слишком неправильно.

Они проскользнули вдоль стены, к заднему двору, где декоративные статуи, сиявшие при дневном свете, теперь выглядели мертвыми и безликими, хотя из-под их каменных век тянулось ощущение наблюдения, достаточно реальное, чтобы заставить Гарри прижать палочку крепче.

— Дверь там, — прошептала Гермиона, кивнув на узкий проход между двумя гигантскими цветочными вазами, которые казались лишёнными запаха и цвета.

Рон тихо всхлипнул, когда одна из каменных сов повернула голову, следя за их движением — хотя сова явно не была зачарована двигаться.

— Они… они ведь не должны так делать, да? — сдавленно спросил он.

— Нет, — ответила Гермиона, и чем спокойнее звучал её голос, тем больше он выдавала собственного напряжения.

Вход на задний двор оказался открытым — не распахнутым, нет, а будто приоткрытым нарочно, на толщину ладони. Так, чтобы они точно это заметили. Так, чтобы они точно вошли.

Гарри, едва коснувшись двери, почувствовал холод, словно она была не из дерева, а изо льда, в котором кто-то спрятал дыхание.

Двор встретил их глухим шёпотом ветра, хотя ни один лист не шелохнулся. В темноте висела неподвижность, тягучая, густая, как дым. Казалось, стены собирают этот дым — слушают, ожидают.

— Быстрее, — прошептала Гермиона. — Пока никто— или ничто— не успело…

Они юркнули внутрь, как единая тень, и тихо закрыли дверь за собой.

И в этот момент дом будто вздохнул. Длинно. Глухо.

Так, словно знал: они вернулись.

Они ещё не успели как следует осмотреться, когда Гермиона, шагнув ближе к стене, вдруг замерла — её пальцы задели что-то холодное, выступавшее из каменной кладки.

— Подождите… — прошептала она, наклоняясь.

В тусклом свете её пал wand’а было видно: под слоем паутины скрывался крошечный, едва различимый знак — причудливая закорючка, напоминающая одновременно и руны, и какой-то древний герб. Стоило Гермионе осторожно отодвинуть паутину, как знак чуть дрогнул, будто вздохнул после долгого сна.

— Думаешь, это… — начал Рон.

Но договорить он не успел. Стена, до этого казавшаяся монолитной, словно подалась навстречу, и дети в ужасе отшатнулись: внутри дома, будто где-то глубоко под его старым сердцем, щёлкнул скрытый механизм — сухо, тяжело, с эхом, которое прокатилось по полу, по потолку, по их собственным рёбрам.

Гарри почувствовал, как воздух вокруг мгновенно изменился. В нём появилась странная, едва ощутимая вибрация — словно из глубин комнаты поднялся давний, чужой магический шёпот.

— Это не похоже на современное заклинание, — едва слышно произнесла Гермиона, и в её голосе звучало не восхищение, а чистый, умный страх. — Это… древнее. Очень древнее.

Комната откликнулась на её слова. Пол под ногами дрогнул, затем медленно, словно нехотя, начал смещаться. Панели стен отъехали в стороны; потолок, как живая ткань, изменил форму. Из глубины раздвигающегося пространства поднялся тот самый постамент, который они видели ранее, но теперь он выглядел совсем иначе — чище, четче, словно отброшенная пыль времён сама собой исчезла.

И зеркало…

Зеркало, которое раньше казалось всего лишь старинным предметом интерьера, раскрылось, как цветок под безжалостным светом. Рамка вытянулась, выгнулась, разделилась; стекло, которое они созерцали как единое, с тихим, пугающим звоном разошлось на десятки, сотни тонких осколков. Они не падали — висели в воздухе, как будто их держали невидимые нити.

Каждый осколок жил собственной жизнью, отражая не то, что стояло перед ним, а что-то иное: обрывки образов, вспышки света, тени, едва уловимые фигуры, мелькающие в глубине. Это было уже не зеркало — это был живой, дрожащий хаос, собранный в форму лишь для того, чтобы наблюдать.

— Это… неправильно, — выдохнул Гарри, чувствуя, как холод пробегает по спине.

Но ответом ему был лишь тихий шелест осколков, словно они уже начали перешёптываться между собой, ожидая следующего мгновения, следующего взгляда.

Осколки, повисшие в воздухе, словно прислушивались к биению их сердец, и одно за другим начали медленно разворачиваться — не к комнате, а к детям. Троица инстинктивно приблизилась друг к другу, будто от этого зыбкого единства могла появиться хоть какая-то защита.

Первым зеркало выбрало Гарри.

Один из крупных осколков вспыхнул тусклым серебром, и Гарри, будто загипнотизированный, сделал шаг вперёд. На искажённой поверхности проступил его силуэт — но странно ровный, гладкий, словно лишённый важнейшей черты. Он наклонился ближе… и понял.

Шрама не было.

Лоб был чист, пуст — пугающе пуст. И выражение на лице этого другого Гарри было таким спокойным, таким безмятежно-безличным, что Гарри сам отшатнулся.

— Это… не я, — прошептал он, чувствуя, как внутри поднимается липкий холод. — Он… будто пустой…

Ни боли, ни воспоминаний, ни того тяжёлого опыта, который, хочешь не хочешь, делал Гарри тем, кем он был. Перед ним стоял мальчик, у которого никогда не было причин бороться. И в этом отсутствующем огне было что-то глубоко неправильное.

Следующий осколок загорелся перед Гермионой.

Она ещё до появления отражения невольно вытянулась, будто ожидая экзамена, но даже она не была готова к тому, что увидела. В осколке сияла она же — только совершеннее. Её волосы лежали идеально гладкими волнами, лицо было без единого изъяна, уверенность в позе — непробиваемая, как у тех, кто всегда знает ответы.

Это отражение Гермионы смотрело на неё с едва заметной снисходительностью.

Гермиона побледнела.

— Но я… я же не такая, — выдохнула она, и впервые в её голосе не было ни уверенности, ни раздражения, ни даже логичного протеста. Только болезненное удивление. — Я… не идеальна. И не хочу быть…

Её пальцы сжались, словно она пыталась удержать привычную реальность, которая вдруг оказалась слишком хрупкой.

Третий осколок развернулся к Рону.

Он, в отличие от друзей, сразу отступил, словно зная заранее, что увидит. Но осколок не спрашивал его желания — он развернулся полностью, высветив сцену, от которой Рона неприятно кольнуло под рёбрами.

Он стоял позади — не кто-то другой, именно он. А перед ним, освещённый нереальным светом, был Чарли — сильный, уверенный, блистающий. Люди вокруг смотрели только на него, тянулись к нему, хвалили. Рон в отражении был таким тусклым, таким невидимым, будто его существование не имело веса.

— Зеркало врёт, — рявкнул Рон слишком резко, слишком быстро. — Это всё чушь. Я… я не…

Но голос сорвался, и дальше он не договорил.

Осколки ещё мгновение держали перед ними эти образы, давя молчаливой, невозможной правдой, которая не была правдой — но касалась их слабостей точнее любого заклинания.

А затем, будто насытившись их реакциями, они слегка потускнели, словно взяли паузу перед тем, что собирались показать дальше.

Но едва последние отражения погасли, как в комнате что-то тонко, дрожащим звоном изменилось — не звук даже, а ощущение, будто воздух вокруг натянулся невидимой струной. Гарри, Гермиона и Рон одновременно подняли головы.

Осколки, до этого просто зависавшие в узоре хаотичной спирали, начали светиться изнутри — не ровным, спокойным светом, а резкими вспышками, будто кто-то задыхался, пытаясь разжечь внутри них пламя. В глубине комнаты тень от предметов начала дергаться, растягиваться, как если бы света становилось то больше, то пугающе меньше.

Гермиона первой заметила, что свет тянется не откуда-то — а к чему-то.

— Гарри… — её голос стал хриплым, тревожным. — Посмотри.

Он проследил её взгляд — к полу, к тому самому месту, где несколько часов назад они видели искры, похожие на остаток выброса энергии книги молний. Слабое, почти невидимое серебристое мерцание, до сих пор вялое и безжизненное, вдруг протянулось вверх тонкой, дрожащей нитью — прямо к центральному осколку.

— Оно… тянет магию? — Рон попятился, словно сама мысль об этом была опасна. — От следа? Но ведь след давно должен был рассеяться!

— Если бы это было обычное зеркало, — начала Гермиона, и её голос, хоть и дрожал, выпрямился — она цеплялась за знания, как за спасательную опору, — оно бы и не смогло ничего поглощать. Но это… древнее. И оно… чувствует нас.

И в ту же секунду осколки откликнулись.

Они вспыхнули ярче, чем раньше, точно осознали, что наконец нашли источник силы, который искали. Свет прошёл по каждому осколку, как пульс по венам живого существа. Комната наполнилась гудением — низким, вибрирующим, будто зеркало собирало себя заново, вспоминая, чем оно было когда-то.

Затем центр конструкции внезапно развернулся, и то, что прежде выглядело просто хаосом треснувших обломков, стало выстраиваться в узор. Это было не похоже ни на одно зеркало, которое Гарри когда-либо видел — оно колыхалось, словно дыхание, а внутри его бликов что-то шевелилось, будто глубины теперь были глубже, чем сама стена за ним.

— Оно… просыпается, — прошептала Гермиона.

И действительно — зеркало уже не отражало. Оно смотрело.

Серебристая нить, связывающая след магии книги молний и центр зеркала, утолщалась, становилась ярче. Осколки, словно подчиняясь какой-то древней команде, начали смыкаться ближе друг к другу — медленно, но неотвратимо. С каждым движением ощущение давления на виски ребят усиливалось, будто зеркало пыталось проникнуть в их мысли так же легко, как втягивало энергетику с пола.

Гарри сделал шаг назад. Ему казалось, что свет от осколков пронзает кожу, как иголки.

— Нам… нам надо уходить, — выдавил он, хотя даже себя не был уверен, что они успеют.

Потому что зеркало — это древнее, спящее до этой ночи, голодное зеркало — наконец полностью проснулось.

Дверь, которую они были уверены, что плотно закрыли за собой, вдруг тихо, почти лениво, распахнулась — как будто сама подалась под чьей-то невидимой рукой. И в проёме показалась фигура Альдена.

Но Гарри сразу понял: это не тот Альден, которого они знали.

Учитель шагнул внутрь, но не так, как обычно — не мягко, не рассеянно, не с тем чуть склонённым в сторону внимательности взглядом, который у него был на каждом уроке. Его движения были слишком точными, будто каждый наклон головы заранее просчитан. Лицо — сероватое, лишённое привычной живой теплоты. А глаза… глаза смотрели сквозь них, как сквозь стекло.

Хуже всего было отражение.

Рон первым заметил — и едва не вскрикнул, прикрыв рот ладонью: отражение Альдена в ближайшем осколке отставало от его движений. На долю секунды, но достаточно, чтобы разглядеть тонкую, дрожащую задержку, будто отражение существовало само по себе и не торопилось повторять жесты хозяина.

Гермиона задохнулась от испуга:

— Это… не может быть…

Гарри чувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки. От зеркала исходил гул, и он вибрировал внутри костей, но теперь гул откликался на шаги учителя — словно в присутствии того, кто только что вошёл, зеркало нашло своё.

Альден остановился у самого края мерцающего света, падающего от осколков, и медленно — слишком медленно — поднял голову, словно только учился этому простому движению.

— Вы… не должны были приходить сюда ночью, — произнёс он.

Голос был тихим. Правильным. И всё же что-то в нём хрустнуло — едва заметно, как тонкая трещина, бегущая по стеклу.

Гарри переглянулся с друзьями. Комната, ещё миг назад наполненная опасно разгорающимся сиянием, замерла, будто слушала.

Альден шагнул ближе.

И только теперь троица почувствовала окончательно: не просто странность, не просто что-то не так. Холодное, тянущее ощущение — словно рядом стояло существо, которому человеческое лицо давалось слишком тяжело, слишком неудобно, как чужая маска.

А отражение, запоздавшее на полудара сердца, улыбнулось, хотя лицо самого Альдена оставалось неподвижным.

Впервые за всё время Гарри понял: опасность не в зеркале.

Опасность — в том, кто пришёл за ним.

Но будто услышав их молчаливый ужас, Альден — или тот, кто носил его облик, — выдохнул коротко, словно пробуя голос заново, и произнёс:

— Вы так долго искали правду… — его губы почти не двигались, зато в голосе раздался сухой треск, как если бы по стеклянной поверхности медленно ползла невидимая трещина. — И вот вы перед ней.

Гермиона непроизвольно сделала шаг назад. Осколки вокруг дрогнули, словно что-то внутри них встрепенулось и стало внимательнее.

Рон покосился на ближайшее отражение — и тут же побледнел:

— Гарри… смотри.

Гарри посмотрел.

И замер.

В одном из крупных осколков отражался вовсе не Альден. Не человек.

Там стояло тонкое, вытянутое тело, чьи очертания постоянно смещались — словно кто-то лепил его заново из полупрозрачной глины. Лицо отсутствовало: вместо него — гладкая поверхность, в которой угадывались тени чужих носов, ртов, щёк, будто кто-то собрал несколько человеческих лиц, смешал в одно и забыл закончить работу.

Из груди существа струились лёгкие дымчатые полосы — как следы от украденных отражений, которые пытались вернуться к своим владельцам, но были удержаны силой.

— Что… что это? — прошептал Рон.

Альден-тень повернул к ним голову — слишком резко, как будто только что вспомнил, что должен имитировать движения человека.

— Я — то, что приходит туда, где границы истончены, — произнёс он, и каждое слово давалось с хрустом, будто рот его был сделан из стекла и трещал от напряжения. — Вы звали меня сами, когда коснулись осколка. Когда пробудили то, что должно было спать.

Осколки вспыхнули на мгновение ярче — и теперь в каждом отражалась его форма, истинная, без маски. Сотни гладких, безликих голов обратились к детям сразу — и это зрелище заставило сердце Гарри пропустить удар.

Гермиона закрыла рот ладонью, но не смогла отвести взгляд.

— Это… доппельгангер… — выдохнула она срывающимся шёпотом. — Сущность отражений… она… она не должна существовать здесь. Не в нашем мире…

Существо — или то, что стояло на месте Альдена — мягко склонило голову.

— Но вы открыли дверь. Вы принесли мне путь, — оно вытянуло руку, и даже она в отражении выглядела слишком длинной, будто принадлежала другому существу. — Осталось лишь забрать то, что цело. И то, что разбито.

Гарри почувствовал, как воздух стал плотнее, как будто комната наполнилась стеклянной пылью.

Доппельгангер сделал ещё шаг — и отражение снова запоздало, чуть распласталось, чуть исказилось, будто не успевая за телом.

Теперь троица понимала истину:

Это не Альден.

И, возможно, никогда им не был.

Доппельгангер вытянул руку вперёд — теперь уже без попыток изображать человеческое движение. Существо словно перетекало, сцепляясь с собственными тенями, и тянулось прямо к центру комнаты, где осколки зеркала вспыхивали всё ярче, будто отвечая на безмолвный зов.

— Оно… оно реагирует на него, — прохрипела Гермиона, хватая Рона за мантию. — Зеркало… тянется к нему!

И в этот миг воздух дрогнул.

Не ветер — именно воздух, как ткань, которую кто-то начал медленно собирать в складки.

Осколки в зеркале, ещё мгновение назад неподвижные, вдруг накренились вперёд — будто их притягивала невидимая сила. Пол под ногами Гарри задрожал, и он почувствовал, как магия в его собственной палочке… колеблется, будто кто-то пытается вытянуть её наружу.

— Гарри! Не давай ему! — крикнул Рон, но голос его утонул в нарастающем гуле.

Вся комната стала превращаться в хаос отражений: стены исчезали, растворяясь в бесконечных зеркальных проходах. Где бы троица ни обернулась, они видели себя — растянутых, искривлённых, раздробленных на сотни копий, которые двигались чуть-чуть не синхронно, как тени, играющие в свои собственные игры.

— Он хочет вернуться, — сказала Гермиона, чувствуя, как дрожат пальцы. — Ему нужно зеркало, чтобы… чтобы пройти обратно в свой мир. Это — портал. Разбитый, но когда оно насытится… оно соберётся.

Доппельгангер, не слушая, продолжал тянуться к зеркалу. Его безликая поверхность слегка треснула — от напряжения или от жадности, угадать было невозможно. С каждой секундой он становился выше, тоньше, словно его тело вытягивалось в направлении осколков, подчиняясь их пульсации.

— Отойдите, — сказал он — или это был просто шум, похожий на голос. — Это — не ваше.

И тут из зеркала вырвалось тонкое, почти невидимое свечение, словно кто-то с силой дёрнул за магическую нить. Гарри пошатнулся: он ощутил, как магия буквально вырывается из него едва ли не по жилкам.

— Оно… оно нас тянет! — выкрикнул Рон.

— Комната… она меняется, — прошептала Гермиона, хватаясь за Гарри, чтобы удержаться на ногах. — Это не стены… это всё отражения… они поглощают пространство!

И действительно: коридоры зеркал сжимались, искривлялись, сталкивались друг с другом. Комната больше не выглядела комнатой — будто они стояли в сердце огромного лабиринта, созданного из стекла и света, где каждый шаг грозил провалиться в бесконечную глубину.

Доппельгангер сделал последний рывок — и осколки зеркала ответили ему вспышкой, от которой у Гарри на мгновение потемнело в глазах.

— Сейчас… — зашипело существо, и треск в его голосе стал громче. — Сейчас… моё.

Зеркало вздрогнуло, будто живое.

Комната замерла — в преддверии того, что должно было случиться.

Гарри вскинул палочку, даже не успев подумать — чистый инстинкт, горький, отточенный опытом.

— Protego!

Щит вспыхнул — и тут же разлетелся на десятки зеркальных копий, каждая из которых отразилась в осколках вокруг, превратившись в непредсказуемый вихрь света. Гарри едва увернулся от собственного же отражённого заклинания, которое, пройдя по стене, вернулось снизу, будто пол превратился в ещё одну ловушку.

— Оно… оно скручивает пространство! — в отчаянии крикнула Гермиона, хотя голос её уже почти тонула в нарастающем хоре тонких, хрустальных смешков.

Эти смешки были не человеческими.

Они звучали как… память.

Как эхо давно сказанных слов, осколки фраз, уже потерявшие смысл, но помнившие, что когда-то были живыми.

— Рон! Берегись!

Рон, вслепую размахнувшись палочкой, выпустил яркий золотой луч, но тот раздвоился ещё до того, как достиг ближайшего осколка, затем — раздробился на четыре тонкие линии света, которые, словно змеи, метались между поверхностями, выбирая, кого ударить.

Одна из линий ударила в плечо Рону — он вскрикнул, но удержался на ногах.

— Это моё же заклинание! — пробормотал он, потрясённо глядя на лёгкий дымок на своей мантии. — Оно… оно отразило меня назад!

— Оно отражает всё, — сказала Гермиона, поднимая руку. — Даже то, что не должно существовать дважды.

И тут поверхность ближайшего осколка дрогнула — и из него вышла… она.

Но не Гермиона, а её отражение: слишком чёткое, слишком правильное. Глаза — чуть шире, улыбка — чуть острее, движения — быстрее, чем могли бы быть у человека из плоти.

— Это не мы, — выдохнул Гарри, когда из соседнего осколка вышел его собственный двойник, без шрама, но с пустотой во взгляде, от которой мороз пробежал по спине. — Это… тени. Осколочные тени.

Отражения шагнули вперёд одновременно, как куклы, чьи нити дёргает один и тот же мастер.

— Stupefy! — выкрикнул Гарри.

Катящийся по комнате красный луч рассыпался в сотни крошечных бликов, сияющих как росинки. Несколько вернулись на него самого — Гарри пришлось броситься в сторону, чтобы уйти от собственного оглушения.

Рон попытался ударить щитом очередную осколочную копию, но та сместилась в сторону, словно читала его мысли.

— Они знают, что мы сделаем! — заорал он, пятясь. — Потому что они — мы!

Отражения смеялись.

Не ртом — стеклом.

Смех шелестел, как память страницы, зачитанной до дыр.

Гермиона, перехватив дыхание, крикнула:

— Не боевыми заклинаниями! Они их только усиливают! Нужно что-то… что-то без отражения!

Но времени на рассуждения не было: отражения приближались, а за спиной доппельгангера зеркало набирало силу, как буря, втягивая магию, воздух, свет — всё, что могло дать ему формы.

Гарри понял — если они не удержатся хотя бы минуту, зеркало закончится собираться… и то, что стоит рядом с ним, получит то, ради чего пришло.

Комната вздрогнула.

Отражения рванулись вперёд.

Осколки разом засмеялись — как будто смеялась сама память.

Дверь, до этого лишь дрожавшая от давления магии, вдруг с грохотом распахнулась, будто не выдержала удара урагана, и в комнату буквально ворвалась вытянутая, стремительная тень — тень, за которой, словно её хозяин прорезал пространство одним движением, вошёл Северус Снегг. Его мантия взвилась, тёмная, как ночной дым, и упала на пол тяжелым, почти хищным шорохом, а чёрные глаза — блестящие, пронзающие — мгновенно оценили хаос, в который превратилась комната.

Отражения бегали по стенам, осколки дышали светом, воздух был натянут, словно струна. Но Северус будто явился в место, которое ожидал, которое просчитывал, которое догонял — и теперь наконец настиг.

Он не спросил ни что произошло, ни почему они здесь, ни даже живы ли они — всю заботу он проявил в характерной для него манере: резкой, холодной, бескомпромиссной.

— Поттер, в сторону! — его голос разрезал пространство так же остро, как только что его появление — и Гарри машинально метнулся в сторону, хотя и не успел понять, от чего именно его пытаются защитить.

Мантия Северуса хлестнула воздух; он уже поднимал палочку — движением точным, уверенным, будто заранее знал, в каком положении окажется каждое зеркало, каждый осколок, каждая тень.

Северус, не теряя ни секунды, шагнул вперёд — туда, где отражения искривляли воздух, а свет извивался, словно пытался вырваться из собственных границ. Его палочка двигалась в руках почти неправдоподобно быстро, но не хаотично — каждое движение было точным, как фраза старого, опасного заклинания, которого никто в Хогвартсе не осмелился бы произносить вслух.

Из конца палочки Снегга вырывались чёрные, густые, как чернила, закрученные спирали магии — не светлые лучи, не привычные цветные вспышки, а нечто плотное, вибрирующее, напоминающее сгустки ночного ветра, которые гасили отражения, едва касаясь их. Они не ломали, не разбивали — подавляли, лишали силы, сжимали тени в узкие, дрожащие полосы.

— Это же… — начал Рон, но не договорил: один из осколков взвился вверх, угрожающе, как жало насекомого.

Гермиона первой поняла, что делает Снегг. Она не знала этих заклинаний — никто в учебниках не писал о подобных способах борьбы с отраженными существами, — но уловила принцип: он не атаковал тени, он разрушал связь между ними.

— Diffindo lucentia! — выкрикнула она, направляя палочку на сплетение света, удерживающее два осколка вместе. Заклинание разрезало связку, и осколки, взвизгнув, разлетелись в стороны, ослабев.

— Грейнджер, не смей —! — резко бросил Снегг, но в его голосе не было раздражения, только резкая тревога. — Это нестабильная материя!

— Знаю! — выкрикнула она в ответ. И было ясно, что знает.

Гарри и Рон тем временем держали наступающие осколки — заклинание за заклинанием, отражение за отражением. Иногда казалось, что они бьют в пустоту, но стоило им ослабить натиск — зеркальные края начинали сходиться, как зубья гигантской пасти.

— Protego Maxima! — закричал Гарри, создавая перед собой широкую, дрожащую полуокруглую преграду, и два осколка отскочили от неё, как камни от щита.

— Они как будто становятся… голоднее! — выдохнул Рон, отбивая очередную тень, пытавшуюся вцепиться ему в руку.

Снегг поднял палочку над головой, словно насмехаясь над хаосом, который кипел вокруг.

— И будут становиться. Пока не поймут, что хозяин слабеет, — произнёс он мрачно и отчётливо, будто каждое слово цеплялось за реальность. — Держите круг. Не позволяйте осколкам соединиться.

Он произнёс заклинание, настолько тихое, что его можно было принять за дыхание, и в ту же секунду воздух сжался, темнея, — и тени, будто получив удар изнутри, отшатнулись.

Северус знал, с чем сталкивается.

Гермиона чувствовала это.

А Гарри и Рон понимали лишь одно: если они хоть на миг ослабят удерживаемый фронт — комната проглотит их всех.

Но прежде чем кто-то из них успел осознать перемену в воздухе, само пространство комнаты дрогнуло — не от заклинания, не от удара, а от внезапного, холодного понимания, будто чьи-то мысли прошли по стенам, оставив на них тонкий иней.

Доппельгангер больше не атаковал.

Он не метался между отражениями, не пытался ухватить зеркало, не бросал тени вперёд — он стоял неподвижно, расплывчатый, как плохо собранная маска, глядя сразу на всех и ни на кого одновременно. Его отсутствие эмоций ощущалось так же отчётливо, как присутствие страха у живых существ: в нём не было ярости, отчаяния или боли. Только расчёт.

Осколки, ещё мгновение назад рвущиеся к троице, вдруг стали вялыми, будто потеряли нить, что связывала их с хозяином. Их свет тускнел, изгибы сглаживались, а шёпоты сворачивались в едва слышные дрожащие вздохи.

Гермиона опустила палочку на долю секунды — просто чтобы вдохнуть глубже, — и в этот момент доппельгангер слегка наклонил голову, словно фиксируя новую информацию.

Его истинный облик — тонкое, вытянутое тело без черт, составленное из теней, — стал ещё более размытым.

— Он… — Гарри не закончил. Слова не находили смысла для происходящего.

Снегг медленно опустил палочку, но взгляд его оставался острым, как лезвие.

— Он рассчитывает, Поттер. Просто оценивает вероятность, — сказал Северус почти шёпотом, но в этой тишине его слышали все. — И видит, что она изменилась не в его пользу.

Доппельгангер не шелохнулся. И всё же Гарри понял, что он «смотрит» прямо на него — не глазами, которых у него не было, а вниманием, холодным, бесстрастным, чужим.

Зеркальная трещина за его спиной медленно раскрылась — не как разлом, а как гладкая линия, ведущая в безликий серый свет. Ни вспышки, ни звука. Ничего живого.

Существо сделало шаг назад.

Не отступило — именно шагнуло, как математическая фигура, которая меняет положение согласно формуле.

Его голос, если это был голос, прозвучал в комнате как тихий скрип старого стекла:

— Невыгодно.

И прежде чем кто-либо успел поднять палочку, доппельгангер растворился в трещине, будто и не существовал вовсе. Линия смыкалась за ним беззвучно, но от неё веяло такой пустотой, что Гарри непроизвольно протянул руку вперёд, желая убедиться, что трещина действительно исчезла.

Снегг резко отдёрнул его за локоть.

— Он не ранен, — холодно произнёс он. — И уж точно не побеждён.

Гермиона сглотнула.

— Он… вернётся?

Северус не ответил сразу. Его глаза, тёмные и блестящие, задержались на месте, где исчезло существо.

— Доппельгангеры не оставляют начатое, — произнёс он наконец. — Они лишь выбирают, когда продолжить.

Секунда тянулась за секундой — гулкое молчание комнаты постепенно заполнялось слабым потрескиванием остывающей магии, будто воздух сам приходил в себя после пережитого. Осколки окончательно погасли, лишённые чужой воли, но Гарри казалось, что они всё ещё наблюдают, тихо, едва ощутимо, как пустые глаза.

Снегг первым нарушил тишину — коротко, резко, словно рубанул её пополам:

— Вы трое. В коридор. Сейчас же.

Рон подпрыгнул, будто его окатили ледяной водой.

— Но профессор… — осторожно начал он.

— Никаких «но», Уизли, — голос Снегга был таким холодным, что даже стены, казалось, сжались. — Вы возвращаетесь в Хогвартс немедленно. Каждый ваш шаг сегодня был вопиющей глупостью.

Гермиона открыла рот — то ли чтобы возразить, то ли чтобы извиниться, — но Северус сделал движение, столь резкое и властное, что она тут же закрыла рот, прикусив губу.

Затем он подошёл к зеркалу — теперь уже неподвижному и мрачному — и, не прикасаясь, провёл над ним палочкой. Мгновение — и тонкая сеть из серебристых нитей обвила раму, затягивая её так, будто магия сама старалась удержать древний предмет, который больше не должен был смотреть на мир.

— Профессор, — тихо сказала Гермиона, пытаясь удержать голос от дрожи. — Оно… по-прежнему…

— Опасно, — закончил за неё Снегг. — Да. И именно поэтому вы не будете к нему прикасаться. Даже не подходить к нему. Даже не думать о нём.

Он бросил на тройку взгляд, от которого Гарри захотелось сжаться, как в самый строгий день на уроке Зелий.

— Есть вещи, — медленно произнёс Северус, собирая зеркало так, будто нес застывшую молнию, — которых вам лучше не касаться. Даже если вам кажется, что вы обязаны.

Гарри почувствовал, как внутри всё оборвалось — не от страха, а от того тихого укола истины, что всегда звучал в словах Снегга, когда тот, сам того не желая, позволял себе быть честным.

Рон переминался с ноги на ногу, глядя на зеркало как на живого врага. Гермиона выглядела так, будто кипит внутри от сотни вопросов, которые не смеет произнести.

Северус обернулся вновь, и его мантия скользнула по полу с мягким, но окончательным вздохом.

— Вон отсюда, — резко приказал он. — И шагайте быстрее, пока я ещё готов закрывать глаза на ваш идиотизм.

Троица торопливо направилась к выходу, каждый шаг отдавался эхом в их усталых мыслях. Но прежде чем двери окончательно скрыли их от комнаты, Гарри обернулся — на мгновение.

И увидел, как Снегг стоит в центре комнаты, неподвижный, словно тёмный страж, державший в руках зеркало, которое не было мёртвым.

Осколки внутри него — едва-едва — дрогнули.

Словно сдерживая дыхание.

Словно ожидая.

Дамблдоров кабинет, обычно согретый тихим потрескиванием огня и мерным тиканием странных приборов, в этот вечер казался особенно просторным и особенно тихим — так тихо, что Гарри слышал, как где-то под потолком мягко перекликаются старые астролябии. Троица стояла перед письменным столом, усталая, перепуганная и с ощущением, будто ночь растянулась на целую вечность.

Они рассказывали всё — без пропусков, без попыток упростить происходящее, — и слова, казалось, падали в тишину кабинета, как камешки в глубокий омут. Дамблдор слушал молча. Не перебивал. Не удивлялся. Лишь его пальцы, сложенные домиком, едва заметно шевелились, словно отсчитывали невидимые нити — от каждого события к следующему.

— Вот как, — сказал он наконец, когда Гермиона закончила своё сбивчивое, но точное изложение. Его голос был мягким, но в нём ощущалась тяжесть знания, которая всегда давала понять: многое из услышанного для него — не новость. — Похоже, зеркало действительно оказалось тем, о чём мы опасались много лет назад.

Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Дамблдор поднялся из-за стола, его мантия тихо скользнула по камню, и он подошёл к окну, где дождь тонкими линиями стекал вниз, словно мир сам превращался в отражение.

— Я приму меры, — сказал он, не оборачиваясь. — Зеркало будет разобрано и спрятано в тех местах, где оно не сможет вредить никому. «Альден»… или тот, кто носил это имя, — будет найден. А Хогвартс, — он повернулся, мягко улыбнувшись, но взгляд оставался серьёзным, — останется защищён. Об этом можете не сомневаться.

Рон облегчённо выдохнул, Гермиона опустила плечи, словно тяжесть, которую она держала на себе всю ночь, хоть немного отступила. Но Гарри не чувствовал облегчения — в нём росло странное, неприятное предчувствие, будто история только начинает разворачиваться.

Дамблдор подошёл ближе, и его голубые глаза блеснули тем светом, в котором всегда скрывалась и мудрость, и предупреждение:

— Но помните, — произнёс он тихо, почти печально, — тот, кто играет с отражениями, должен быть уверен, что отражение — ещё он сам. Не каждый, кто смотрит на вас из зеркала, желает вам добра.

Эти слова зависли в воздухе, словно нить, ведущая куда-то дальше, в ту часть пути, которую им ещё только предстоит пройти.

— А теперь, — сказал директор мягко, — вам нужна еда и сон. И то, и другое — в больших количествах.

И хотя он улыбнулся, троица вышла из кабинета не легче, чем вошла — но точно мудрее.

Гарри шагнул за порог кабинета, и тяжёлая деревянная дверь мягко закрылась за его спиной, словно ставя точку — или всего лишь запятую — в бесконечной истории странных находок, опасных теней и ещё более опасных знаний. Коридор был почти пуст, и только факелы на стенах потрескивали, отбрасывая длинные, колышущиеся тени, которые подрагивали от сквозняка, гулявшего по старым каменным пролетам.

Он спускался по лестнице медленно, чувствуя, как утомление накатывает постепенно, но неизбежно. Мысли мельтешили, словно осколки отражений, которые он видел совсем недавно: всполохи света, трещины, лица — чужие и свои, и то, что пряталось между ними. И всё же, когда он добрался до поворота, что вёл к большой лестнице, Гарри остановился — не из-за мысли, а из-за странного ощущения, будто кто-то смотрит на него.

Он обернулся.

В высоком окне, тёмном от ночи и дождя, отражалась его фигура — слегка размытая, будто стекло держало на себе слишком много осенней влаги. Гарри машинально провёл рукой по волосам… и в отражении движение повторилось. Почти.

Почти.

Улыбка отражения — еле заметная, призрачная, будто нарисованная на поверхности воды, — появилась на долю секунды позже, чем улыбнулся Гарри сам.

Сердце болезненно толкнулось в груди.

Но отражение уже стояло совершенно спокойно, как и положено обычному отражению: никакой улыбки, никаких задержек.

Только он сам, усталый и взъерошенный.

Гарри медленно отступил от окна, не отводя взгляда, и лишь когда повернулся к лестнице, понял, как сильно он сжал палочку — пальцы дрожали.

Снаружи дождь редкими, но тяжёлыми каплями бил по стеклу, и каждый удар напоминал тихий шёпот. Где-то над башнями Хогвартса в небе прокатилась одинокая молния — без грома, как будто просто отметила своё присутствие.

Гарри поднял ворот мантии и сделал первый шаг вниз по лестнице.

История, казалось, закончилась.

Но за его спиной, в окне, на мгновение снова дрогнула тень. И, быть может, если бы он задержался всего на секунду, то увидел бы, как отражение смотрит ему вслед слишком внимательно.

А где-то далеко, за пределами школы, в мире, где трещины — это дороги, а отражения — существа, блеснула ещё одна, тонкая, как нить молнии.

Продолжение ждало впереди.