Альбус Поттер и Смотритель маяка (джен)

Три года спустя.

Первое сентября было золотым и похрустывающим, словно яблоко, которое надкусываешь не ради вкуса, а чтобы ощутить его плотную, живую плоть. В таком свете все казалось чуть откровеннее, чем обычно, — даже воздух звенел, как тонкое стекло, которого боишься коснуться.

На вокзале Кингс-Кросс стоял густой запах: выхлопы паровозов, холодное железо, чужие духи и что-то детски-сладкое, слишком жизнерадостное для этого места. Запах лип к одежде и памяти — кофе на бегу, мокрые газеты, резина колес. Люди — маглы и волшебники — текли плотным потоком, катили чемоданы, сталкивались локтями, говорили громко, будто у каждого внутри сидел страх опоздать на свой поезд. Один поток вливался в другой, и это движение казалось вечным, как дыхание большого города.

Поттеры пробирались сквозь толчею — обычная семья, если бы не взгляды, задерживавшиеся на них чуть дольше положенного. Кто-то узнавал, кто-то сомневался, кто-то просто пялился, а потом, спохватившись, отводил глаза. Тележка дребезжала, клетка с совой гремела поверх багажа; птица справедливо возмущалась, что ее выгнали из дома и запихнули в тесную клетку, и шипела, демонстрируя крайнее недовольство. Иногда она хлопала крыльями так, что перья вздрагивали, — и Гарри машинально крепче сжимал ручку тележки.

Лили — маленькая рыжеволосая девчушка — плелась позади, вцепившись в руку отца и морща нос, будто вокзальный воздух был виноват во всех мировых несправедливостях.

— Еще целых два года! — капризничала она с таким ужасом, будто речь шла о вечности. — Это нечестно!

— Подожди немного, скоро и ты поедешь, — ответил Гарри, но сам не верил своим словам: он слишком хорошо помнил, как тянутся годы ожидания. Помнил не умом — кожей.

— А я хочу сейчас! — Лили скрестила руки и надула губы, собрав в этой позе все детское упрямство мира.

Джинни наклонилась к дочери и поправила ей шарф — так заботливо, словно это было не просто теплой вещью, а защитным заклинанием. Пальцы ее задержались на узле на секунду дольше, и Гарри это заметил.

— А пока ты будешь получать письма от братьев, — сказала Джинни. — Ты узнаешь все школьные слухи первая.

— Не хочу слухи! Хочу в Хогвартс! — бурчала Лили, шмыгая носом, будто шмыганье было особым аргументом.

Из общего гула к Гарри долетел голос Альбуса — упрямый, почти взрослый, когда дело касалось страха. А Джеймс, как назло, снова подначивал младшего, подбрасывая фразы, словно камешки в воду: смотри, как расходятся круги.

— Я не хочу в Слизерин! — проговорил Ал. Джеймс довольно хихикнул.

— Джеймс, перестань! — устало попыталась вступиться Джинни, но ее голос потонул в вокзальном гуле, как монетка в фонтане.

Старший сын, сияющий от собственной важности, шел впереди и оглядывался через плечо. Он явно наслаждался тем, что умеет задевать за живое.

— Я лишь сказал, что он может попасть в Слизерин. Что тут такого? Он ведь и правда может…

Взгляд матери остановил его эффективнее любого заклинания. Джеймс замолчал, но в голове уже складывались сотни будущих подколов — таких, что будут смешны ему и его однокурсникам-гриффиндорцам.

Гарри слушал спор вполуха и будто не вмешивался. На самом деле он вглядывался в толпу — отмечал детали, как привык на службе: кто стоит слишком ровно, кто смотрит слишком пристально, кто слишком старательно делает вид, что не смотрит вовсе. Слишком много людей в форме железнодорожников. Слишком мало суеты там, где она положена. И это «слишком» неприятно кольнуло память.

И тут среди серой массы он увидел темную фигуру: черные лохмотья, серебряная маска без лица, пустота в глазницах. Пассажиры будто не замечали ее — словно перед ними не стоял тот, кого здесь быть не должно ни при каких обстоятельствах.

Фигура едва заметно качнула головой.

— Нокс? — спросил Гарри почти беззвучно, и почувствовал, как в груди что-то проваливается. Он закрыл глаза, открыл — и призрачная тень исчезла, будто ее и не было.

«Снова эти видения наяву», — подумал Гарри. После инцидента 2006 года он перестал спать по-настоящему, и это отражалось на лице: легкие тени под глазами, взгляд, подолгу застывающий на пустом месте. Нокс сбежал — и не подавал о себе знаков. Глава британских мракоборцев не знал, жив тот или мертв, и это незнание было хуже любого ответа.

— Вы мне будете писать? — тут же спросил Альбус, пользуясь тем, что Джеймс убежал вперед. Гарри ухватился за этот вопрос, как за спасательный круг: проще говорить о письмах, чем о призраках.

— Каждый день, если захочешь, — отозвалась Джинни, и в ее голосе смешались забота и легкая провокация.

— Нет, каждый день не надо, — поспешно сказал Альбус. — Джеймс говорит, большинство получает письма раз в месяц.

— В прошлом году мы писали Джеймсу трижды в неделю, — заметила Джинни, давая понять, что у нее своя материнская математика.

— И пожалуйста, не верь всему, что он рассказывает о Хогвартсе, — добавил Гарри. — Твой братец любит пошутить.

— Шутит он несмешно! — фыркнул Ал с обидой того, кого задели, но признаться в этом стыдно.

Поттеры подошли к перегородке между платформами.

— Давайте, — сказала Джинни, и голос ее звучал легко, будто она и вправду верила, что все просто. Или делала вид — из тех видов, что оберегают детей.

Они толкнули тележку и прошли сквозь барьер — без удара, без боли, без чуда, требующего объяснений. Мир просто сменился, как страница. Семья очутилась на платформе «Девять и три четверти», окутанной густым белым паром от алого «Хогвартс-экспресса». В клубящемся тумане мелькали неясные фигуры, и Джеймс уже растворился среди них.

Лица волшебников возникали и таяли, голоса звучали приглушенно, и Гарри на миг снова почувствовал себя не отцом, а мракоборцем — тем, кто идет в туман и делает вид, что не боится того, что скрывается в нем. Эта роль возвращалась слишком легко.

— Где они? — с тревогой спросил Альбус, вглядываясь в пелену.

— Сейчас найдем, — успокоила его Джинни просто, без лишних слов, как накрывают пледиком.

Гарри слышал смех, хлопанье дверей, скрип тележек и — где-то совсем рядом — знакомую интонацию Перси, который, кажется, и тут мог бы прочесть лекцию о правилах полетов на метле. Гарри был почти благодарен туману: можно было не здороваться со всеми подряд, можно было на пару минут спрятаться от роли «Гарри Поттер» и побыть просто человеком, провожающим сына.

— Ал, вон они, кажется, — сказала Джинни, и в голосе ее прозвучало облегчение.

У последнего вагона стояли Уизли и Грейнджеры.

Роза — рыжеволосая, как все семейство отца, и с умными, острыми чертами матери — была уже в новой форме, аккуратной до безупречности, будто сама эта аккуратность могла гарантировать успех. Она улыбнулась Альбусу широко и открыто — так улыбаются те, кто еще верит, что школа решает все, правила справедливы, а старания всегда вознаграждаются.

— Ну что, припарковался нормально? — спросил Рон Гарри. — Я-то да. Гермиона не верила, что я сдам магловские права. Думала, придется применить Конфундус к инструктору.

— Я верила, — сказала Гермиона, и это прозвучало одновременно как признание и как предупреждение миру: «Я верю, но все проверю».

— Неправда, — тут же поправилась она, будто заботясь о репутации. — Я в тебе нисколько не сомневалась.

— Вообще-то я и вправду применил к нему Конфундус, — шепнул Рон Гарри, пока они вместе загружали в вагон чемодан и сову Альбуса. — Просто забыл, что надо смотреть в боковое зеркало. Честно говоря, мог бы и заклятье Сверхчувствительности использовать — пусть само смотрит.

Гарри усмехнулся, но улыбка вышла короткой. Вернувшись на платформу, они застали Лили и Хьюго — младшего брата Розы — за горячим спором о будущих факультетах. Они спорили так серьезно, будто решали судьбу королевства.

На платформе становилось тесно. Люди обнимались, давали последние напутствия, кто-то плакал открыто, кто-то — тихо, сжав губы и делая вид, что «это просто пар в глаза».

— Если попадешь не в Гриффиндор, лишим наследства, — сказал Рон Розе. — Так что делай свой свободный выбор.

— Рон! — одновременно воскликнули Джинни и Гермиона, глядя на этого улыбающегося рыжего «большого ребенка». И обе понимали: он шутит, потому что иначе не справиться с чувствами.

Лили и Хьюго рассмеялись, а Альбус с Розой сохраняли торжественную серьезность.

— Он просто шутит, — хором успокоили их Гермиона и Джинни, но Рон уже не слушал — он был доволен созданным эффектом.

В пятидесяти ярдах стоял Драко Малфой; рядом — Астория, чуть поодаль — Скорпиус, точная копия отца в детстве. Малфой выглядел старше, чем Гарри помнил, и это было неприятно не потому, что тот постарел, а потому, что время делало их всех ровесниками: людьми, пережившими войну и научившимися жить дальше, не спрашивая «почему». Над высоким лбом Драко уже намечалась залысина, отчего лицо казалось еще длиннее, а взгляд — суше.

Он заметил Поттеров, на мгновение кивнул — не по-дружески и не враждебно, просто признал факт: мы все здесь, мы все дожили.

— А это, стало быть, маленький Скорпиус, — полушепотом заметил Рон. — Ты должна обставлять его на каждом экзамене, Роза. Слава Мерлину, умом ты пошла в маму!

— Рон, прошу тебя, — сказала Гермиона полушутливо-полусерьезно. — Дети еще и в школу не поехали, а ты уже натравливаешь их друг на друга!

— Ты права, дорогая, — ответил Рон, но удержаться не смог. — Но все-таки не дружи с ним слишком близко, Роза. Дедушка Уизли не простит, если выйдешь за чистокровку!

Гарри пару секунд смотрел на Скорпиуса. Тонкий, спокойный, чуть отстраненный — он не походил на ребенка, которого стоит «натавливать» как соперника. Да, внешне — вылитый отец, но без той малфоевской надменности. Скорпиус выглядел так, словно уже привык к подозрениям. Будто нес свою родословную как паспорт и приговор одновременно.

Гарри поймал себя на мысли, от которой стало неловко: маглорожденных волшебников стало больше, их уважали — и это справедливо; но чистокровных теперь нередко воспринимали как анахронизм, напоминание о старом унижении. Мирное время не отменяло старых привычек. «Мы снова учим детей жить в прошлых войнах, — подумал Гарри, — только роли иногда меняются».

— Там Тедди! — ворвался Джеймс, словно ураган. — Он целуется с Мари-Виктуар!

Лили ахнула, Рон фыркнул, Джинни схватилась за лоб, Гермиона — за переносицу.

— Привет!

Джеймс вернулся — уже без багажа, тележки и совы, и теперь горел желанием быть вестником сенсации.

— Там Тедди, — запыхавшись, он махнул рукой в гущу пара. — Я его только что видел! Знаете, что он делает? Целуется с Мари-Виктуар! — он явно разочаровался сдержанной реакцией взрослых. — Наш Тедди! Тедди Люпин! И наша двоюродная сестра! Я спросил его, что он тут делает…

— Ты им помешал? — вздохнула Джинни. — Боже, Джеймс, ну вылитый Рон!

— …А он сказал, что провожает ее! А потом велел убираться! Они целовались! — добавил Джеймс, словно боясь, что масштаб события недооценили.

— Вот будет здорово, если они поженятся, — прошептала Лили с восторгом. — Тогда Тедди и правда станет членом нашей семьи.

— Он и так ужинает у нас четырежды в неделю, — заметил Гарри.

— Почему бы просто не позвать его жить к нам?

— Да! — с энтузиазмом подхватил Джеймс. — Я не против потесниться с Аллом, а свою комнату отдать Тедди!

— Нет, — твердо сказал Гарри. — Вы с Аллом не будете жить в одной комнате, пока я не решу, что дом пора сносить! — он взглянул на помятые старые часы, когда-то принадлежавшие Фабиану Пруэтту. — Почти одиннадцать. Вам пора.

— Поцелуй от нас Невилла, — сказала Джинни, обнимая Джеймса.

— Мама! Я не могу целовать профессора!

— Но ты же знаком с Невиллом…

— Дома — да, а в школе он профессор Долгопупс! Представь, я приду на травологию и скажу… — Джеймс покачал головой над материнской наивностью, а затем толкнул Альбуса. — Ал, пока! Смотри в оба, не просмотри фестралов!

— Но они же невидимые? Ты сам говорил, что они невидимые!

Джеймс лишь рассмеялся, подставил щеку под поцелуй матери, на бегу обнял отца и вскочил в заполняющийся вагон. Они увидели, как он помахал им из окна и скрылся в коридоре, будто боясь упустить хоть мгновение школьной жизни.

— Фестралов бояться нечего, — сказал Гарри Альбусу. — Они очень добрые. И вас до школы повезут не в каретах, а на лодках.

Джинни поцеловала Альбуса на прощание.

— До Рождества!

— Пока, Ал, — Гарри обнял сына. — Помни: Хагрид ждет тебя на чай в пятницу. Не связывайся с Пивзом. Не вызывай никого на дуэль, пока не научишься сражаться. И не давай Джеймсу морочить тебе голову. Он любит приукрасить… и попугать.

— А если… — Альбус запнулся.

Он произнес это почти беззвучно, так, чтобы слышал только отец. И от этого Гарри стало холодно — не от слов, а от настоящего, неподдельного страха в них.

— А если меня распределят в Слизерин?

Гарри присел, как когда-то присаживался перед другим испуганным ребенком. Глаза Альбуса были глазами Лили, и Гарри каждый раз учился не дрогнуть, глядя в них.

— Альбус Северус, — сказал он тихо, — тебя назвали в честь двух директоров Хогвартса. Один из них был слизеринцем, и он был самым храбрым человеком, которого я знал.

— Но если…

— Тогда Слизерин получит прекрасного ученика, правда? Для нас это не важно, Ал. Но если для тебя важно — ты сможешь выбрать. Распределяющая шляпа учтет твое желание.

Альбус моргнул.

— Правда?

Гарри кивнул.

— Мне однажды учли мое, когда шляпа хотела отправить меня в Слизерин.

Он никогда не говорил об этом детям. И увидел, как Альбус словно выпрямился изнутри: страх не исчез, но появился воздух, позволяющий дышать.

Гарри поднялся. Где-то рядом крикнули: «Поттер!» — кто-то махнул рукой. Он машинально улыбнулся — вежливо, как умеют те, кому часто улыбаются не от радости, а по обязанности. И даже в этой вежливости была усталость, которую он не показывал.

Но внутри, за улыбкой, шел другой разговор.

Инцидент 2006 года не был прошлым — он был шрамом на самой системе. Не на лбу, а глубже: он показал, что мир можно вскрыть, как замок, если долго ждать и наблюдать. Победа над Волан-де-Мортом не захлопнула все двери для темных искусств. На смену одним пришли другие. Один из них — Нокс.

Илиас когда-то говорил об угрозе, которую многие не хотели слышать. Гарри не любил признавать это даже мысленно, но теперь, особенно в такие дни, ловил себя на чувстве, что тот голос был прав не потому, что предсказал беду, а потому, что разглядел ее раньше других. И теперь, когда Никтоса не было рядом, Гарри не переставал думать о призрачной угрозе Легиона: слишком многие детали складывались в тревожный узор, который хотелось разорвать, но нельзя было делать вид, что его нет.

— Пора, — мягко сказала Джинни, и Гарри резко вынырнул из мыслей, будто из ледяной воды.

Альбус поднял чемодан, клетку, неловко шагнул к вагону — и вдруг обернулся, словно желая убедиться, что отец все еще здесь. Что он не исчезнет, как тень в толпе.

— Пап…

— Я здесь, — ответил Гарри. — И буду.

Роза уже стояла в коридоре, позвала Альбуса, махнула ему — уверенно, как командир маленького отряда. И Альбус пошел к ней. В последний момент он оказался рядом со Скорпиусом: тот тоже поднимался в вагон, чуть в стороне, будто заранее занимая нейтральную территорию.

И случилось то, что всегда случается неожиданно.

Роза, увидев Скорпиуса, не отвернулась. Она просто сказала — спокойно, без лишней интонации:

— Привет. Мы в одном году?

Скорпиус замер на секунду, будто не ожидал, что с ним заговорят так… обыденно. Потом коротко кивнул.

— Да.

Альбус посмотрел на него не так, как смотрят взрослые, — без готовых оценок и старых обид. Он посмотрел как ребенок: с любопытством и осторожностью, но честно.

— Я Альбус, — сказал он.

— Скорпиус, — ответил тот.

И на этой простой фразе что-то незримое встало на место — тонкая, тихая нить будущего, которую взрослые почти не замечают, потому что слишком заняты прошлым.

Поезд тронулся. Пар взметнулся выше. Двери захлопнулись.

Гарри шел рядом с вагоном, махая вслед. Он видел лицо сына в окне — худое, озаренное волнением, но уже не дрожащее. Роза что-то говорила Альбусу, Скорпиус слушал, слегка склонив голову, — как тот, кто привык сначала слушать, а потом отвечать. И в этой привычке не было надменности, лишь осторожность.

Гарри улыбался. И все равно в груди была грусть — не о разлуке, а о том, что ты отпускаешь своего ребенка в мир, где тени умеют ждать. В мир, где даже победы иногда оказываются лишь передышкой, а не концом.

— С ним все будет хорошо, — тихо сказала Джинни.

Гарри коснулся шрама на лбу — не потому, что болело, а по привычке. Пальцы нашли знакомую линию, как находят в кармане старую монету.

— Конечно, — ответил он.

И на секунду, очень короткую, он подумал не о Волан-де-Морте и не о прежних войнах. Шрам не болел уже много лет. Все было хорошо. Но Гарри понимал: мир теперь болел вместо него — где-то в глубине, без предупреждения, без ярких вспышек.

А поезд уже уходил вдаль, унося детей к замку, который всегда обещал, что все будет как прежде.