Гравити Фолз: Архивы Невозможного. Том I: Теневая Сторона Лета (гет)

Блок I: Лаборатория Бессонницы

Время в Гравити Фолз не текло; в три часа ночи оно сворачивалось в густую, черную патоку, забивая легкие тишиной, от которой звенело в ушах.

Цифры на электронных часах, стоящих на тумбочке, сменились с 03:13 на 03:14. Этот переход произошел беззвучно, но для Диппера Пайнса он ощущался как щелчок затвора. Еще одна минута, отвоеванная у сна. Еще одна минута, в которую он не закрыл глаза, а значит, они не могли подобраться незамеченными.

Чердак Хижины Чудес, днем казавшийся просто пыльным складом детских надежд и старого хлама, ночью трансформировался. Тени здесь не просто лежали по углам — они имели вес. Они скапливались под скатами крыши, густые и плотные, как нефть, готовые в любой момент стечь вниз и затопить единстровок света, в котором, сгорбившись, сидел мальчик.

Источником этого света была старая настольная лампа с гибкой ножкой, похожей на позвоночник металлического зверя. Но свет её был неправильным. Диппер накрыл абажур своей запасной оранжевой футболкой. Ткань, нагретая лампой накаливания, пахла горячим хлопком и стиральным порошком, но главное — она фильтровала резкий электрический свет, превращая его в тусклое, болезненно-янтарное марево.

Этот свет не разгонял тьму. Он создавал интимную, душную капсулу, вырезая из реальности только поверхность стола и лицо Диппера. Все остальное — кровати, шкаф, треугольное окно — тонуло в красноватом полумраке, напоминая проявочную комнату для фотографий, на которых запечатлены места преступлений.

Диппер не спал.

Слово «усталость» было слишком слабым, чтобы описать состояние его организма. Его тело было натянутой струной, вибрирующей на грани разрыва. Глаза, воспаленные, с лопнувшими капиллярами, напоминали карту дорог штата Орегон, нарисованную красными чернилами. Веки были тяжелыми, как свинцовые ставни, и каждое моргание требовало сознательного усилия воли. Песок. Под веками был раскаленный песок.

Он потянулся дрожащей рукой к краю стола. Пальцы, испачканные чернилами и чем-то липким, нащупали холодный алюминий.

Банка «Питт Колы». Пятая за эту ночь.

Он поднес её к губам. Металл звякнул о зубы. Он сделал глоток. Теплая, выдохшаяся жидкость, на вкус напоминающая смесь сахарного сиропа, аккумуляторной кислоты и искусственного персика, потекла в горло. Это было отвратительно. Это было топливо.

Кофеин ударил в кровь не бодростью, а нервной дрожью. Сердце Диппера билось неровно, спотыкаясь, словно испуганная птица, бьющаяся о прутья грудной клетки. Тук-тук... тук-тук-тук... тук. Адреналин, оставшийся после битвы с восковыми фигурами, смешался с сахаром, создав токсичный коктейль, который держал его мозг в состоянии гиперфокуса, граничащего с психозом.

Он поставил банку обратно. На столешнице, покрытой царапинами и пятнами, уже образовался олимпийский круг из липких колец от предыдущих банок.

В тишине чердака раздался звук.

Ффф-шшш... Ффф-шшш...

Это дышала Мэйбл.

Она спала на своей кровати, в нескольких метрах от него, но в этой янтарной тьме казалось, что она находится в другом измерении. Её дыхание было ровным, глубоким, спокойным. Ритм нормальной жизни. Ритм человека, который может пережить кошмар, посмеяться над ним, наклеить на него стикер и уснуть.

Диппер завидовал ей. Черной, жгучей завистью. И в то же время он охранял этот ритм.

Футболка на лампе была ради неё. Тишина, которую он старался не нарушать, была ради неё. Пусть она спит. Пусть она думает, что победа над восковыми фигурами была финалом.

Он знал, что это только начало.

Диппер перевел взгляд на стол.

Перед ним, в круге болезненного света, лежал Дневник №3.

Книга была открыта. Страницы, пожелтевшие от времени и влаги, пахли старой библиотекой и плесенью. Но теперь к этому запаху примешивался новый — запах свежих чернил и пота с ладоней Диппера.

В его правой руке была зажата шариковая ручка. Он сжимал её так сильно, что костяшки пальцев побелели, а пластиковый корпус жалобно поскрипывал, готовый треснуть.

Он не просто писал. Он атаковал бумагу.

Скр-р-р-ип. Скр-р-р-ип.

Звук шарика, царапающего бумагу, в ночной тишине казался оглушительно громким. Это был звук резца по камню. Диппер писал быстро, его почерк, обычно аккуратный, сейчас срывался в дерганые, острые пики, похожие на кардиограмму безумца.

Он смотрел на страницу, посвященную гномам. Рисунок маленького человечка в колпаке, который раньше казался забавным, теперь вызывал тошноту. Он видел их настоящие лица. Он помнил, как они собирались в гиганта. Он помнил звук их ломающихся костей.

Дневник ошибался. Или, точнее, Дневник недоговаривал.

— Недостаточно, — прошептал Диппер. Его голос был сухим, хриплым, похожим на шелест бумаги.

— Этого недостаточно.

Он зачеркнул строчку «Слабости: неизвестны» жирной, яростной чертой, едва не порвав лист.

Рядом, на полях, он начал выводить новые слова.

«Слабости: Садовая техника. Ударная волна. Психологическая нестабильность коллективного разума».

Он остановился, тяжело дыша. Воздух в комнате, нагретый лампой, казался бедным на кислород. Ему нужно было больше данных. Ему нужно было вытащить этот хаос из своей головы и пригвоздить его к бумаге, как бабочку булавкой. Если он опишет их, если он классифицирует их, они перестанут быть монстрами из ночных кошмаров. Они станут фактами. А факты можно контролировать. Факты можно победить.

Он потянулся к куче предметов, сваленных на краю стола — его трофеям, его уликам, его проклятию. Взгляд его воспаленных глаз скользнул по предметам, выхватывая их из полумрака.

Начиналась инвентаризация безумия.

Стол перед ним был не просто мебелью. Это был алтарь, воздвигнутый на границе между рациональным миром, в котором учат таблицу умножения, и той хтонической изнанкой, что дышала в затылок из каждого темного угла Гравити Фолз. В свете лампы, профильтрованном через оранжевую ткань футболки, поверхность стола напоминала марсианский ландшафт — исцарапанная, покрытая шрамами древесина, на которой были разложены артефакты его личной войны.

Диппер протянул руку. Его пальцы, бледные и тонкие, дрожали — не от страха, а от химического шторма кофеина, бушующего в крови. Он коснулся первого предмета.

Красный колпак.

В мультфильмах и сказках, которые читали ему в детстве, колпаки гномов были сделаны из фетра или мягкой шерсти. Уютные, милые атрибуты садового декора. Но то, что лежало перед ним сейчас, было омерзительным опровержением всего детского фольклора.

Под подушечками пальцев материал ощущался не как ткань, а как засохшая, ороговевшая кожа. Он был жестким, шершавым, покрытым сетью мелких трещин, словно старый хитин или сброшенная змеиная шкура, которая слишком долго пролежала на солнце. Колпак сохранял форму не из-за кроя, а из-за трупного окоченения самой материи.

Диппер поднес его ближе к свету. Внутри конуса, там, где должна была быть подкладка, виднелась сложная сеть капилляров — высохших, почерневших венок, вросших в структуру «ткани». Это была не одежда. Это был орган. Мясистый нарост на черепе существа, который оно носило с гордостью, как петух носит гребень.

От предмета исходил слабый, но отчетливый запах. Запах прелых грибов, сырой земли и чего-то кислого, ферментированного — запах «гномиего джема», той самой субстанции, которой его чуть не убили. Диппер сглотнул вязкую слюну, подавляя рвотный рефлекс. Он помнил этот вкус. Вкус безумия. Он положил колпак обратно, и тот стукнул о стол с сухим, костяным звуком. Тук.

Его взгляд скользнул дальше, к следующему трофею.

Кусок воска.

Это было левое ухо Уильяма Шекспира. Или того, что притворялось им.

Оно лежало на листе бумаги, словно улика в деле серийного убийцы. Желтоватое, полупрозрачное, с неровными, оплавленными краями там, где огонь отделил его от «головы». В оранжевом свете лампы воск казался теплым, почти живым. Диппер взял пинцет — он больше не хотел касаться этого голыми руками — и перевернул фрагмент.

На ощупь (через металл инструмента) оно было жирным. Сальным. Словно воск все еще потел от страха перед огнем. Внутри ушной раковины застыла капля черной копоти — след от лака для волос, ставшего напалмом.

Диппер смотрел на этот кусок материи и чувствовал, как холодок ползет по позвоночнику. Это ухо слышало. Десять лет оно слышало шаги Стэна, слышало тишину подвала, слышало, как время пожирает само себя. Теперь оно было глухим, мертвым куском парафина, но Дипперу казалось, что если поднести его к собственному уху, он услышит не шум моря, а крики плавящихся душ.

Рядом с ухом лежали фотографии.

Глянцевая бумага, еще пахнущая химикатами проявителя. Снимки были размытыми, зернистыми — техника не справлялась с тем, что отказывался воспринимать глаз.

На первом фото — озеро. Туман, похожий на молоко, в которое капнули чернил. И в центре — темное пятно. Робот. Но Диппер смотрел не на робота. Он смотрел на задний план, туда, где вода шла рябью. Круги. Идеальные концентрические круги, расходящиеся от пустоты.

На втором фото — лес. Деревья, превратившиеся в черные штрихи. И едва заметное белое пятно на периферии. Человек в комбинезоне. Наблюдатель.

Диппер провел пальцем по глянцу, словно пытаясь стереть туман и увидеть истину. Эти фото были доказательством его провала. Он искал монстров, а нашел лишь их тени. Он искал ответы, а нашел лишь вопросы, которые множились, как бактерии.

Он отодвинул улики в сторону. Освободил центр стола.

Там лежал Он.

Дневник №3.

Бордовая обложка, потертая на углах, с золотой шестипалой рукой, которая тускло мерцала, словно предупреждающий знак на входе в зону радиации. Книга была тяжелой. Она обладала гравитацией. Она притягивала взгляд, мысли, саму суть Диппера.

Он положил ладонь на обложку. Кожа переплета была теплой. Не от лампы. От внутренней энергии. Казалось, что под картоном и кожей бьется медленное, ритмичное сердце. Ту-дум.

Ту-дум.

Диппер открыл книгу.

Переплет хрустнул, как сустав старика. Страницы, пожелтевшие, ломкие, зашуршали. Запах старой бумаги, чернил и пыли ударил в лицо — аромат тайны, который был для Диппера слаще любого парфюма.

Он листал страницы, и перед его глазами мелькали образы: Лепрероги, Призраки, Проклятые Двери. Почерк Автора был четким, академическим, но в нем сквозила тревога. Наклон букв менялся, чернила местами были размазаны, словно писавший торопился, оглядываясь через плечо.

Диппер остановился на странице с гномами.

Текст был сухим.

«Gnomus. Маленькие люди леса. Опасность: низкая».

— Низкая... — прошипел Диппер. Звук его голоса был похож на треск сухой ветки.

— Ты ничего не знал. Ты недооценил их.

Он потянулся к пеналу. Его рука прошла мимо синей ручки, мимо карандаша. Она выбрала красную гелевую ручку.

Красный. Цвет правки. Цвет учителя, исправляющего ошибки ученика. Цвет крови. Цвет тревоги.

Он снял колпачок. Щелчок прозвучал как выстрел в тишине чердака.

Диппер склонился над страницей. Он чувствовал себя вандалом, оскверняющим священное писание, и одновременно — пророком, дописывающим недостающие стихи откровения.

Он зачеркнул слово «низкая». Жирной, агрессивной линией. Бумага под нажимом стержня прогнулась.

Сверху, красными, рваными буквами, он написал:

«КРИТИЧЕСКАЯ. В БОЛЬШИХ ГРУППАХ СПОСОБНЫ К БИО-СИНТЕЗУ».

Он начал писать на полях. Его почерк, мелкий и нервный, змеился вокруг аккуратных строк Автора, вступая с ним в спор, в диалог сквозь время и пространство.

«Ты писал о них как о вредителях. Но ты не видел, как они собираются в Голема. Ты не слышал их коллективный голос. Это не просто магия. Это ульевой разум. Они — единый организм, разделенный на сотни тел».

Он писал быстро, сокращая слова, боясь, что мысль ускользнет, растворится в усталости.

«Слабость: Нарушение координации. Разрыв связи между особями. Садовый пылесос эффективен. ПРИМЕЧАНИЕ: Их кровь светится. Почему? Радиоактивность? Магия? Проверить свитер Мэйбл счетчиком Гейгера».

Диппер остановился, тяжело дыша. Он посмотрел на страницу. Теперь она выглядела как поле битвы двух разумов. Черный текст прошлого, спокойный и уверенный, был атакован красными заметками настоящего — паническими, срочными, живыми.

Он перелистнул страницу. Раздел «Нежить».

Автор писал:

«Зомби часто путают с подростками».

Диппер фыркнул. Горький, злой смешок.

— Шутишь? — прошептал он, обращаясь к пустому стулу напротив, где в его воображении сидел невидимый Автор.

— Тебе было смешно? А я видел, как у парня отвалилась рука. Я видел, как из его шеи торчал нос гнома.

Он снова прижал ручку к бумаге.

«КОРРЕКЦИЯ: Существуют виды, мимикрирующие под зомби. Гномы используют экзоскелеты из одежды и... чего-то еще. Проверить теорию о паразитизме».

Он писал, и с каждым словом его страх трансформировался. Он переставал быть липким ужасом жертвы. Он становился холодным инструментом исследователя. Если он сможет описать это, если он сможет дать этому имя, классификацию, структуру — он сможет это контролировать. Он запрёт монстров в клетки из слов и чернил.

Он перевернул еще одну страницу. Пустую.

Здесь не было записей Автора. Только желтоватая, зернистая бумага, ждущая его.

Диппер занес ручку. Его рука дрожала, отбрасывая дерганую тень на лист.

Он должен был создать новую категорию. Для того, что случилось вчера. Для воска.

Он вывел заголовок. Крупными, печатными буквами, вдавливая стержень в бумагу так, что он почти рвал её.

«ОЖИВШАЯ МАТЕРИЯ (КЛАСС: СИМУЛЯКРЫ)»

Он посмотрел на кусок уха Шекспира, лежащий рядом.

«Они не живые. У них нет органов. Но они помнят. Воск обладает памятью. Проклятие забвения. Если вещь долго находится в темноте и одиночестве, она начинает отращивать душу. Черную, злую душу».

Он писал, и перед его глазами снова вставала картина: плавящееся лицо Шерлока, булькающий крик, красные нитки вместо вен.

«Уязвимость: Тепло. Солнечный свет. Огонь. Но их нельзя убить, потому что они не живы. Их можно только развоплотить. Изменить агрегатное состояние».

Диппер отложил ручку. Пальцы свело судорогой. Он размял кисть, слыша, как хрустят суставы.

В тишине чердака этот звук показался пушечным выстрелом.

Он посмотрел на Дневник. Теперь, с его красными пометками, книга выглядела иначе. Она выглядела... раненой. Кровоточащей знаниями.

— Кто ты был? — спросил Диппер у пустоты.

— Почему ты остановился? Ты умер? Или ты сошел с ума?

Ответа не было. Только мерное дыхание Мэйбл и гудение лампы.

Диппер взял банку с колой. Она была пуста. Он смял алюминий в кулаке.

Ему нужно было больше. Больше страниц. Больше чернил. Больше правды.

Он снова схватил ручку. Он не закончил. Он только начал препарировать этот город.

«Гипотеза Единого Поля», — написал он на чистом листе.

Он начал рисовать карту. Хижина. Лес. Озеро. Город.

Он соединял точки красными линиями, создавая паутину, в центре которой сидел он сам — маленький паук, пытающийся понять, кто сплел эту сеть и кто в ней на самом деле муха.

Свет лампы мигнул.

Диппер замер. Ручка застыла над бумагой.

Ему показалось, или тени в углах чердака стали ближе? Словно они тоже хотели прочитать то, что он пишет. Словно тьма интересовалась своей классификацией.

— Смотрите, — прошептал он теням, и его губы растянулись в нервной, хищной улыбке.

— Я вас всех запишу. Я узнаю ваши имена. И тогда вы перестанете быть страшными.

Он снова опустил ручку на бумагу.

Скр-р-р-ип.

Инвентаризация продолжалась.

Белый лист бумаги перед ним был не просто пустым пространством. Это была бездна. Белая, зернистая, равнодушная пустыня, которая ждала, чтобы поглотить его мысли, или, наоборот, стать полем битвы, на котором он, Диппер Пайнс, попытается возвести бастион разума против наступающего хаоса.

Диппер смотрел на кончик своей красной ручки. Крошечный металлический шарик, покрытый гелевой кровью, завис в миллиметре от поверхности страницы. Его рука дрожала. Это был тремор перенапряжения, вибрация высоковольтного провода, по которому пустили ток, превышающий допустимую нагрузку.

В его голове, затуманенной кофеином и недосыпом, крутилась одна и та же мысль, заевшая пластинка, царапающая кору головного мозга.

Почему мне страшно?

Он посмотрел на кусок воска, лежащий слева. На ухо Шекспира.

Оно было материальным. Оно состояло из атомов. Углерод, водород, кислород. Парафин. Краситель. Ничего сверхъестественного. Просто материя. Но вчера эта материя пыталась его убить. Вчера эта материя хотела. У неё была воля.

Это нарушало законы физики. Это нарушало законы биологии. Это плевало в лицо всему, чему его учили в школе. И именно это незнание, эта дыра в логике мироздания, пугала его больше, чем сам факт нападения.

Если ты не понимаешь, как работает механизм, он кажется магией. Если ты не знаешь, что шуршит в кустах, это кажется чудовищем.

— Незнание, — прошептал Диппер. Слово сорвалось с губ сухим шелестом, тут же впитавшись в пыльный воздух чердака.

Он прижал ручку к бумаге.

Первая точка превратилась в линию. Линия изогнулась, формируя букву.

Он писал не для того, чтобы запомнить. Он писал, чтобы понять. Чтобы выстроить стену из слов между собой и тем безумием, которое царило за окном.

«Страх рождается из незнания», — вывел он.

Буквы получались угловатыми, острыми. Красные чернила впитывались в рыхлую бумагу

Дневника, расплываясь микроскопическими капиллярами, словно свежая рана на бинте.

Диппер сделал вдох. Воздух под футболкой, накрывающей лампу, был горячим и спертым, но он жадно втягивал его, словно это был чистый кислород.

Он вспомнил, как в школе они проходили таблицу Менделеева. Ему нравилась эта таблица.

В ней был порядок. Каждый элемент имел свое место, свой номер, свой вес. Вселенная была разложена по полочкам. Хаос был упакован в аккуратные квадратики.

Здесь, в Гравити Фолз, таблица Менделеева рассыпалась в прах. Здесь были элементы, у которых не было названия.

«Если я смогу назвать это...» — продолжил он писать, нажимая на ручку сильнее. Пластик корпуса скрипнул.

Назвать. Имя — это власть. В древних мифах, если ты знал истинное имя демона, ты мог им управлять. Диппер не верил в мифы, но он верил в структуру.

«...классифицировать, разобрать на атомы...»

Он представил себе гнома. Не как визжащего монстра, а как биологический образец на столе для вивисекции. Разрезанный. Разобранный. Мышцы, кости, нервная система. Если понять, как работает их коллективный разум, если найти частоту, на которой они общаются, их можно заглушить. Их можно отключить.

«...оно перестанет быть страшным».

Он поставил точку. Жирную, утвердительную точку.

Это была ложь, и он знал это. Оно не перестанет быть страшным. Восковая фигура, отрубающая голову, будет страшной всегда. Но если он будет знать температуру плавления этого воска, если он будет знать химический состав, который позволяет ему двигаться — он перестанет быть жертвой. Он станет оператором.

Диппер откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул под его весом. Он потер виски. Голова гудела, словно внутри черепа работал трансформатор.

Ему нужна была система.

Автор Дневника начал это дело. Он описал многое. Но Автор был напуган. Автор был эмоционален. Автор писал предупреждения, а не инструкции по эксплуатации.

Диппер должен был пойти дальше.

Он снова наклонился к столу. Тень от его головы упала на страницу, создавая силуэт, похожий на горгулью.

«Я создам каталог», — написал он.

Это звучало амбициозно. Почти высокомерно. Мальчик в кепке против вселенной хаоса. Но у него не было выбора. Либо он систематизирует этот мир, либо этот мир переварит его и выплюнет косточки.

Он вспомнил имя, которое слышал на уроке биологии. Карл Линней. Человек, который дал имена всему живому. Человек, который посмотрел на бесконечное разнообразие природы и сказал:

«У всего должно быть свое место». Царство, Тип, Класс, Отряд, Семейство, Род, Вид.

Диппер посмотрел на свои трофеи.

Гномы. Нежить. Ожившая материя.

Это были его Царства. Его Типы.

Он почувствовал странный прилив сил. Это было не вдохновение поэта, а холодная, расчетливая одержимость ученого, который стоит на пороге открытия, способного изменить мир или уничтожить его.

«Я стану Линнеем для монстров», — закончил он.

Фраза повисла в воздухе, тяжелая и значимая.

Он смотрел на эти слова, написанные красным по белому, и чувствовал, как страх, липкий и холодный, отступает куда-то вглубь, в желудок. На его место приходила стальная решимость.

Он больше не был просто туристом, приехавшим на лето к двоюродному дедушке. Он не был просто братом Мэйбл.

Он был Архивариусом. Хранителем знаний. Тем, кто смотрит в бездну и не моргает, а достает рулетку, чтобы измерить её глубину.

Диппер закрыл глаза на секунду. Под веками вспыхнули красные круги.

Он представил себе огромную картотеку. Бесконечные ряды ящиков, уходящие в темноту. И в каждом ящике — монстр. Запертый. Подписанный. Изученный. Безопасный.

Это была его цель. Его миссия.

Он открыл глаза. Реальность чердака вернулась: запах пыли, гудение лампы, сопение сестры. Но теперь эта реальность казалась ему не тюрьмой, а лабораторией.

Он перевернул страницу.

Настало время перейти от теории к практике. Настало время пересмотреть то, что он знал о гномах.

Его рука, уже уверенная и твердая, потянулась к засохшему красному колпаку.

Инвентаризация началась.

Диппер перевернул страницу назад, к самому началу.

Бумага зашуршала, сухая и ломкая, как осенняя листва под ногами. Перед ним снова лежал

«Раздел 1: Гномы».

Вчера, когда он впервые открыл эту книгу, рисунок маленького бородатого человечка с остроконечным колпаком вызвал у него лишь легкую усмешку. Это казалось милым. Это казалось безопасным. Это было похоже на иллюстрацию из детской энциклопедии мифов, которую можно читать под одеялом с фонариком, чувствуя приятный, щекочущий холодок, но зная, что монстры не могут вылезти из-под кровати.

Теперь, в свете лампы, профильтрованном через оранжевую ткань, рисунок выглядел иначе.

Штриховка, которой Автор изобразил бороду, теперь казалась не волосами, а спутанной грибницей. Глаза-бусинки, нарисованные черной тушью, смотрели не с любопытством, а с голодом.

Диппер провел пальцем по строчке: «Слабости: Неизвестны».

— Неизвестны, — повторил он. Слово горчило на языке.

Автор не знал. Автор видел в них забавных лесных жителей, которые воруют пироги. Автор не видел, как они сцепляются зубами и бородами, образуя биомеханический кошмар. Автор не чувствовал запаха их коллективного дыхания — запаха гнилой патоки.

Диппер перевел взгляд на стол. На красный конус.

Он лежал там, в круге света, отбрасывая длинную, острую тень.

Это был трофей. Доказательство. Но это было и нечто большее. Это был биологический образец.

Диппер взял его в руки.

Ощущение было отвратительным. Колпак не был мягким. Он не был сделан из фетра или шерсти, как могло показаться издалека. Он был твердым.

Поверхность была шершавой, теплой на ощупь, словно она все еще сохраняла остаточное тепло тела, к которому была прикреплена. Текстура напоминала не ткань, а... струп.

Засохшую корку на ране. Или хитин гигантского насекомого, который пытался имитировать текстуру ткани, но потерпел неудачу на микроскопическом уровне.

Диппер перевернул конус, заглядывая внутрь.

Там, в темной глубине «головного убора», не было швов. Не было ниток. Не было бирки с размером или указанием «Сделано в Китае».

Внутренняя поверхность была пористой, губчатой. Она была испещрена сетью тончайших, почерневших от времени капилляров. В самом центре, там, где вершина конуса должна была касаться макушки гнома, виднелся рваный, неровный край.

Словно его не сняли. Словно его оторвали.

Диппер почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, но подавил её усилием воли. Он был ученым. Ученые не блюют на образцы.

Он взял пинцет и осторожно поскреб внутреннюю поверхность.

На кончике инструмента осталась крошка. Темно-бурая, влажная.

— Это не одежда, — прошептал Диппер. Осознание ударило его, как электрический разряд.

— Господи, это не одежда.

Он вспомнил, как гномы двигались. Как их колпаки никогда не падали, даже когда они висели вниз головой. Как они дергались, когда Мэйбл хватала их за эти красные конусы.

Это была не шляпа.

Это был орган.

Кожный нарост. Мясистый, наполненный кровью гребень, эволюционировавший так, чтобы напоминать человеческий головной убор. Мимикрия. Идеальная, хищная мимикрия.

Диппер представил себе анатомию этого существа. Череп, вытянутый вверх, переходящий в костяной шип, обтянутый красной, чувствительной кожей.

Его пальцы, держащие колпак, стали липкими.

Он посмотрел на них. На подушечке указательного пальца блестела капля.

Прозрачная, слегка желтоватая жидкость, выступившая из пор «ткани» от тепла лампы и давления его рук.

Гемолимфа. Или сукровица.

Диппер, погруженный в свои мысли, сделал то, что делают люди в состоянии глубокой задумчивости, когда их мозг отключает предохранители брезгливости. Он машинально поднес палец к лицу, стирая пот над верхней губой.

И кончик языка коснулся пальца.

Вкус ударил по рецепторам мгновенно.

Это был не вкус пыли. И не вкус ткани.

Это был вкус кислоты.

Резкий, металлический, вяжущий вкус. Как если лизнуть батарейку, которую предварительно вымочили в уксусе и желчи. Вкус чего-то химически активного, агрессивного.

Диппер дернулся, отплевываясь.

— Тьфу! Гадость!

Он схватил банку с колой и сделал большой глоток, пытаясь смыть этот привкус. Сахарная жижа обожгла горло, но металлический привкус остался, осев на корне языка.

Он вытер рот тыльной стороной ладони, глядя на колпак с новым, смешанным чувством ужаса и восхищения.

Кислота.

Вот почему их укусы так болели. Вот почему трава на поляне, где они собирались в Голема, пожелтела. Они были токсичны. Их биология была построена на кислоте.

— Паразиты, — выдохнул он.

Он схватил рулон скотча.

Звук отрываемой ленты — вжиииик — прозвучал в тишине чердака как визг пилы.

Диппер прижал колпак к странице Дневника, прямо поверх рисунка безобидного гнома. Он заклеил его крест-накрест, словно запечатывая опасный вирус в пробирке. Скотч прилип к пористой поверхности «шляпы» и к старой бумаге.

Теперь это была не просто иллюстрация. Это был гербарий кошмара.

Диппер схватил красную ручку.

Он писал быстро, яростно, буквы наскакивали друг на друга.

«ЭТО НЕ ОДЕЖДА», — вывел он заглавными буквами, дважды подчеркнув.

«Это кожный нарост. Часть экзоскелета или видоизмененный орган чувств. При попытке срезать выделяет гемолимфу (желтая, вязкая субстанция).»

Он остановился, вспоминая вкус. Его передернуло.

«Вкус: Кислый. Едкий. (Случайно лизнул палец — НЕ ПОВТОРЯТЬ. Возможно, токсично. Проверить, не выпадут ли зубы).»

Он посмотрел на приклеенный колпак. В свете лампы он казался опухолью, выросшей на странице книги.

«ВЫВОД:» — написал Диппер, и его рука дрогнула, оставив кляксу.

«Это не волшебные существа. Это паразитическая форма жизни. Они мимикрируют под фольклор, чтобы мы их не боялись. Чтобы мы подпускали их близко. Они используют нашу культуру как камуфляж. Они выглядят как сказка, но внутри они — грибок и кислота».

Он отложил ручку.

Его сердце колотилось. Он только что переписал реальность. Он сорвал маску с целого вида существ.

Гномы больше не были смешными. Они были биологической угрозой. Инвазивным видом.

Диппер посмотрел на свои руки. Ему казалось, что кожа на пальце, которым он коснулся жидкости, начала зудеть. Психосоматика? Или начало заражения?

Он вытер руки о штаны, сильно, до боли.

— Я знаю, кто вы, — прошептал он приклеенному колпаку.

— Вы больше не спрячетесь за сказками.

Он перевел взгляд на следующий предмет на столе.

Кусок воска.

Если гномы были биологией, то это... это было чем-то иным. Чем-то, что нарушало законы жизни и смерти.

Диппер глубоко вздохнул, чувствуя, как спертый воздух чердака обжигает легкие.

Инвентаризация продолжалась. И следующий пункт в списке был еще страшнее.

Диппер отодвинул Дневник в сторону. Книга, распухшая от вложенных в неё улик и пропитанная чужой паранойей, казалась теперь слишком тесной. Ему не хватало полей. Ему не хватало пространства, чтобы вместить ту чудовищную, архитектурную мысль, которая начинала кристаллизоваться в его перегретом мозгу.

Он схватил чистый лист бумаги — плотный, желтоватый лист из альбома для рисования

Мэйбл, который он «экспроприировал» ради науки. Он положил его в центр стола, разгладив ладонью. Бумага была прохладной и шершавой. Это была tabula rasa. Пустота, требующая заполнения.

Диппер закрыл глаза на секунду.

В темноте под веками вспыхивали образы последних дней. Они кружились в хаотичном, тошнотворном вальсе: красные колпаки, металлические шеи, восковые лица, туман над озером, тени в лесу.

Хаос.

На первый взгляд, это был чистый, дистиллированный хаос. Случайный набор аномалий, выброшенных на берег реальности штормом вероятностей. Гномы — это биология. Живогрыз

— это механика и психоз. Восковые фигуры — это оккультизм и проклятие памяти.

Что общего между грибком-паразитом, роботом-убийцей и ожившим манекеном?

Ничего.

Именно так сказал бы любой нормальный человек. Именно так сказал бы шериф Блабс. «Совпадение, сынок. Просто странный городок».

Но Диппер Пайнс не верил в совпадения. Он верил в причинно-следственные связи. Если в одной комнате одновременно загорается пожар, прорывает трубу и падает люстра — это не три разных события. Это следствие одного землетрясения.

— Должна быть структура, — прошептал он.

— У всего есть структура. Даже у безумия есть скелет.

Он открыл глаза. В них горел холодный, фанатичный огонь.

Он взял красную ручку.

Сначала он нарисовал точку в центре листа. Жирную, чернильную кляксу.

— Мы здесь, — сказал он.

— Хижина Чудес.

Затем он начал наносить на карту окружающий мир. Он не соблюдал масштаб. Это была не географическая карта, а карта боли и страха.

На северо-западе, там, где лес сгущался в непроходимую чащу, он нарисовал маленький, схематичный гриб.

«Точка А: Гномы», — подписал он.

Он вспомнил тот день. Они угнали гольф-кар. Они ехали прочь от поляны. Гномы преследовали их. Но где именно они остановились? Где они собрались в Голема?

Прямо у границы леса. На опушке, обращенной к Хижине.

Диппер провел линию от гриба к центральной точке.

Затем его рука скользнула вниз, на юг листа. Озеро.

Он нарисовал волнистую линию берега. Остров Катлбатт.

«Точка Б: Живогрыз».

Робот был на острове. Но куда он смотрел? Куда были направлены его прожекторы, когда он не преследовал лодки? МакГакет говорил, что робот охранял. Что он отпугивал.

Диппер вспомнил ориентацию острова. Если провести прямую линию от пещеры через озеро... она упрется в берег. В тот самый берег, где стоит Хижина.

Он провел вторую линию. Снизу вверх.

Теперь на листе был угол. Вектор.

Диппер повернул голову к стене, за которой находилась гостиная. Место преступления.

«Точка В: Восковые фигуры».

Они были внутри. Они жили в потайной комнате. Они были частью дома. Но откуда они пришли? Стэн купил их на гаражной распродаже. Где была эта распродажа?

Диппер напряг память. Стэн упоминал это вскользь, когда жаловался на цены. «Тот старый склад у водонапорной башни».

Восточная часть города.

Диппер поставил крестик на востоке.

Если соединить Склад, Хижину и Лес...

Он замер.

Линии не пересекались хаотично. Они не образовывали треугольник или квадрат.

Диппер начал наносить другие точки. Мелкие странности, которые он замечал, но не записывал.

«Точка Г: Кладбище (призраки?)». Северо-восток.

«Точка Д: Заброшенный магазин (Венди говорила про тени)». Запад.«Точка Е: Бездонная яма (упоминание в Дневнике)». Юго-восток.Он смотрел на россыпь красных точек на бумаге.

Его мозг, натренированный на поиск паттернов, начал соединять их. Но не прямыми линиями.

Прямые линии — это для людей. Природа не любит прямых линий. Аномалии не ходят строем.

Диппер приложил ручку к точке с Гномами. Он повел линию к Озеру. Но не прямо. Он изогнул её, проходя через Магазин. От Озера — к Кладбищу, через Яму.

Линия закручивалась.

Она изгибалась, следуя золотому сечению, следуя логике водоворота.

Это была спираль.

Идеальная, логарифмическая спираль, похожая на раковину наутилуса или на рукав галактики.

Все аномалии располагались на витках этой спирали. Чем ближе к центру, тем выше была концентрация странностей. Чем ближе к центру, тем агрессивнее становилась среда.

Гномы были на внешнем витке. Они были опасны, но примитивны.

Живогрыз (и то, что он скрывал) был ближе. Это была уже технология и безумие.

Восковые фигуры были еще ближе. Они были почти в центре. И они обладали подобием разума и души.

Диппер почувствовал, как у него пересохло в горле.

Он вел ручку по спирали, приближаясь к финалу. Линия сужалась, закручиваясь все туже и туже.

Куда она вела? Где была сингулярность? Где находился глаз бури, черная дыра, которая притягивала к себе все это зло, искажая реальность вокруг себя?

Ручка уперлась в центр листа.

В ту самую жирную кляксу, которую он поставил в начале.

Хижина Чудес.

Диппер отдернул руку, словно бумага обожгла его. Ручка упала на стол и покатилась, оставляя красный след, похожий на кардиограмму остановки сердца.

— Нет... — выдохнул он.

Это не могло быть правдой. Это было слишком просто. И слишком страшно.

Он думал, что Хижина — это убежище. Островок нормальности (пусть и мошеннической) в океане безумия. Крепость, из которой он совершает вылазки в неизведанное.

Но карта говорила об обратном.

Хижина не была убежищем.

Хижина была Эпицентром.

Все эти монстры... они не просто жили в лесу. Они тянулись сюда. Как мотыльки к лампе.

Как железные опилки к магниту.

Гномы пришли к крыльцу. Живогрыз смотрел в сторону дома. Восковые фигуры жили в стенах.

— Мы не исследователи, — прошептал Диппер, и его голос дрожал от ужаса осознания.

— Мы — наживка. Мы сидим в центре капкана.

Он посмотрел вокруг.

Стены чердака, которые раньше казались уютными, теперь выглядели иначе. Бревна нависали над ним, как ребра гигантского зверя, проглотившего их. Треугольное окно смотрело в ночь, как всевидящее око.

Пол под ногами...

Диппер медленно опустил взгляд на доски пола.

Если Хижина — это центр спирали... то что находится в самой точке сингулярности?

Центр не на чердаке. Чердак — это вершина.

Центр внизу.

Под магазином. Под гостиной. Под фундаментом.

Диппер вспомнил, как дрожал пол, когда Стэн включал свои «аттракционы». Он вспомнил странные перебои с электричеством. Он вспомнил, как компас Мэйбл сходил с ума в гостиной.

Там, внизу, в земле, было что-то.

Источник.

Генератор аномалий. Или пробка, затыкающая дыру в ад.

Диппер схватил ручку. Он обвел Хижину Чудес на карте. Жирным, многократным кругом. Красные чернила прорвали бумагу, царапая стол.

«ЭПИЦЕНТР», — написал он рядом. Буквы были огромными, кричащими.

«Мы живем на крышке реактора».

Он почувствовал, как пол под его ногами едва заметно вибрирует. Это была не дрожь его тела. Это был низкочастотный гул, идущий из недр земли. Гул, который он раньше принимал за шум ветра или работу холодильника.

Теперь он знал.

Это был звук работающего механизма.

Диппер поднял взгляд на карту. Спираль смотрела на него. Она гипнотизировала. Она затягивала.

Он понял, что его классификация монстров была лишь детской игрой. Он классифицировал симптомы. А болезнь... болезнь была здесь. Под его ногами.

И её хранителем был Стэнли Пайнс.

— Что ты прячешь, дядя Стэн? — прошептал Диппер в пустоту.

— Что ты кормишь в подвале?

Лампа на столе мигнула и погасла на секунду, погрузив чердак в полную тьму.

В этой темноте Дипперу показалось, что красные линии на карте начали светиться. Словно вены, наполненные лавой.

Свет вернулся.

Диппер сидел, глядя на свою Гипотезу Единого Поля.

Он больше не хотел спать. Сон был для тех, кто живет в безопасном мире.

Диппер Пайнс жил в эпицентре взрыва, который длился уже тридцать лет, но ударная волна от которого еще не достигла поверхности.

Пока не достигла.

Блок II: Анатомия Лжи

Диппер отложил ручку. Его пальцы, сведенные судорогой от яростного письма, напоминали скрюченные лапки мертвого паука. Он размял кисть, и суставы хрустнули в тишине чердака сухим, ломким звуком, похожим на треск ломающегося грифеля.

Взгляд его воспаленных глаз, в которых лопнувшие капилляры рисовали карту бессонницы, вернулся к столу. К желтоватому, бесформенному комку, лежащему на листе бумаги.

Образец «В».

Это был фрагмент левого уха Уильяма Шекспира. Того, что от него осталось после огненного крещения лаком для волос.

Диппер взял пинцет. Металл инструмента был холодным, хирургическим. Он зажал кусочек воска и поднял его к лампе.

Оранжевая футболка, наброшенная на абажур, окрашивала свет в тона заката на Марсе. В этом болезненном, воспаленном сиянии воск должен был стать полупрозрачным. Он должен был начать плавиться, стекать жирной каплей, подчиняясь законам термодинамики. Лампа накаливания жарила немилосердно; Диппер чувствовал её тепло кожей щеки.

Но воск не плавился.

Диппер прищурился, приблизив образец к самой лампочке, рискуя опалить футболку.

Материал вел себя... неправильно.

Вместо того чтобы размягчаться и течь, поверхность фрагмента начала лосниться. Она покрылась тончайшей пленкой влаги, похожей на испарину. Это был не конденсат. Это был секрет, выделяемый материей в ответ на стресс.

И затем Диппер увидел это.

Пульсацию.

Это было едва заметно, на грани галлюцинации, вызванной передозировкой сахара и кофеина. Но он был уверен.

Комок воска сжимался и разжимался.

Микроскопическое движение. Ритмичное. Сжатие... пауза... расширение.

Это не было биение сердца, перекачивающего кровь. Это было дыхание клетки. Сокращение мышечного волокна, которого там не должно было быть.

Диппер почувствовал, как волосы на его затылке встали дыбом, словно наэлектризованные. Он держал в пинцете не кусок свечи. Он держал фрагмент живой ткани, которая просто притворялась мертвой материей.

— Клеточная память, — прошептал он. Слова вырвались сами собой, сухие и шершавые.

Он вспомнил уроки биологии. Если отрезать хвост ящерице, он продолжает дергаться. Нервные окончания помнят жизнь. Но у воска нет нервов. У воска нет клеток.

Если только это не обычный воск.

Диппер опустил пинцет, положив образец обратно на бумагу. Тот продолжал едва заметно вибрировать, словно паразитический червь, извлеченный из организма-хозяина.

Он схватил ручку.

«МАТЕРИАЛ ОБЛАДАЕТ КЛЕТОЧНОЙ ПАМЯТЬЮ», — записал он, вдавливая буквы в бумагу.

«Гипотеза: Проклятие не было наложено на фигуры. Проклятие содержится в самом воске. Это субстанция-носитель. Как вирус в крови. Любая форма, отлитая из этого материала, обречена на имитацию жизни».

Он посмотрел на пульсирующий комок.

Откуда он взялся?

В памяти всплыл голос Стэна. Вчера, на похоронах, когда старик был пьян от горя и дешевого виски, он бормотал что-то о прошлом.

«Купил их на гаражной распродаже... Десять лет назад... Тот странный парень с повязкой на глазу... Он отдавал их почти даром. Сказал, что они слишком громкие по ночам».

Диппер замер.

Парень с повязкой. Одноглазый? Или просто скрывающий что-то?

«ОТКУДА СТЭН ЕГО ВЗЯЛ?» — написал Диппер, обведя вопрос в кружок.

«Гаражная распродажа. Продавец: неизвестный мужчина с повязкой на глазу. Возможно, местный. Возможно, проезжий оккультист».

Он подчеркнул фразу «Найти продавца» двумя жирными линиями.

Это была ниточка. Тонкая, восковая нить, ведущая в темноту прошлого Гравити Фолз. Если найти источник воска, можно найти источник проклятия.

Диппер отодвинул образец подальше, на край стола, в тень. Ему казалось, что если он отвернется, кусок уха отрастит крошечные ножки и уползет в вентиляцию, чтобы воссоединиться с головой Ларри Кинга.

Диппер потянулся к диктофону.

Старый, кассетный аппарат, тяжелый, как кирпич. Он нажал кнопку перемотки. Механизм зажужжал, перематывая пленку времени назад.

Вжиииииииии-клик.

Он нажал «Play».

Динамик зашипел белым шумом, сквозь который прорвался голос.

Это был голос из подвала. Голос человека, загнанного в угол, униженного и раздавленного.

Голос Тоби Решительного.

«...я не убивал его! Я даже не знал, что он существует!» — пищал Тоби из прошлого.

Диппер поморщился. Он помнил этот момент. Запах пота, картонная Шандра, стыд. Он хотел выключить, стереть эту запись, забыть о существовании Тоби.

Но он заставил себя слушать дальше.

«Тогда что ты делал прошлой ночью?!» — это был голос самого Диппера. Жесткий, обвиняющий. Голос мальчика, играющего в крутого копа.

«Я... я был занят...»

Диппер пропустил момент с признанием в любви к картону. Ему нужно было другое. То, что Тоби бормотал до этого. То, что Диппер пропустил мимо ушей, считая бредом сумасшедшего.

Он нашел нужный момент.

«...вы не понимаете! В этом городе нельзя гулять ночью! Я видел их, Диппер!»

Голос Тоби сорвался на шепот, полный искреннего, животного ужаса. На записи было слышно, как он тяжело дышит, словно у него астма.

«Не фигуры! Тени! Я видел, как они отделяются от людей в полдень. Когда солнце в зените... тени должны быть короткими. Но здесь... здесь они живут своей жизнью».

Шипение пленки усилилось.

«У моей тени...» — голос Тоби дрогнул, — «...у неё другие зубы! Я видел это в отражении витрины! Я улыбался, а тень скалилась! У неё были острые, длинные зубы, Диппер! Как у щуки!»

Щелк.

Диппер остановил запись.

В тишине чердака эхо слов Тоби, казалось, все еще висело в воздухе. «Другие зубы».

Тогда, в душном подвале редакции, Диппер списал это на паранойю неудачника. На попытку сменить тему.

Но сейчас...

Он посмотрел на свою собственную тень, отбрасываемую лампой на стену.

Она была гротескной, вытянутой. Силуэт головы в кепке.

Диппер медленно открыл рот. Тень повторила движение.

Он закрыл рот. Тень закрыла.

Вроде бы нормально.

Но слова Тоби зацепили что-то в его памяти. Венди. Вчера, в магазине. Она говорила про заброшенный супермаркет. «Говорят, если зайти туда на закате, можно увидеть, как тени отделяются от стен».

Два свидетеля. Два разных человека. Одна и та же аномалия.

Диппер схватил ручку.

«АУДИОЗАПИСЬ №4: ПЕРЕСМОТР», — написал он.

«Объект: Живые Тени.

Свидетельство Т. Решительного: Тени обладают автономной анатомией (зубы, когти?).

Время активности: Полдень (зенит) и Закат.

Гипотеза: Тень — это не отсутствие света. В Гравити Фолз тень — это проекция сущности из другого измерения. Двумерного мира, который накладывается на наш».

Он поставил три восклицательных знака.

«ЗАДАЧА: ПРОВЕРИТЬ ТЕНИ В ПОЛДЕНЬ. Использовать зеркала. Не поворачиваться к солнцу спиной».

Он почувствовал холод в животе. Мысль о том, что твой собственный силуэт может иметь зубы и ждать момента, чтобы укусить тебя за пятку, была хуже любого монстра под кроватью. Монстра можно прогнать светом. Тень живет благодаря свету.

Диппер перевернул страницу.

Ему нужно было задокументировать еще кое-что. То, что он увидел краем глаза, когда они с Мэйбл пробирались через лес к бару «Перелом Черепа».

Это было мимолетное видение. Вспышка в кустах. Но его мозг, работающий в режиме фоторегистратора, запечатлел это навсегда.

Он начал рисовать.

Его рука двигалась быстро, штрихами набрасывая контур.

Маленькое тело. Изящное, почти человеческое. Крылья, прозрачные и перепончатые, как у стрекозы или мухи.

На первый взгляд — фея. Классическая, диснеевская фея. Тинкербелл.

Но потом Диппер начал прорисовывать лицо.

У существа не было глаз. Не было носа.

Вся передняя часть головы представляла собой один сплошной, вертикально раскрытый рот.

И этот рот был набит зубами.

Человеческими зубами.

Моляры, резцы, клыки. Желтые, белые, с пломбами. Они росли хаотично, в несколько рядов, как у акулы, но были явно украдены у людей.

Диппер вспомнил сцену в лесу.

Спящий олень. Старый самец, лежащий в папоротнике. И это маленькое, мерцающее существо, опустившееся ему на морду.

Оно не поцеловало оленя.

Оно вцепилось ему в десну.

Диппер видел, как существо рвануло назад. Он слышал тихий, влажный хруст. Олень дернулся во сне, но не проснулся — видимо, слюна твари содержала анестетик.

Существо взлетело, прижимая к груди окровавленный зуб оленя, как драгоценный камень.

— Зубная фея, — прошептал Диппер с отвращением.

— Реальная версия.

Он подписал рисунок.

«ЗУБНЫЕ ФЕИ (Вид: Osteophagus sylvestris — Костеед лесной)».

Он добавил стрелочки, указывающие на ротовой аппарат.

«Они не оставляют монетки под подушкой. Это ложь. Они оставляют инфекцию. Они воруют кальций».

Он представил, как просыпается ночью от того, что что-то маленькое и крылатое сидит у него на груди и пытается разжать ему губы маленьким ломиком.

Его передернуло.

«ПРИМЕЧАНИЕ: Спать с закрытым ртом. Или носить капу. Мэйбл в опасности — она спит с открытым ртом и у неё брекеты. Металл может их привлечь? Или отпугнуть?»

Он посмотрел на получившийся рисунок. Тварь на бумаге скалилась сотней чужих улыбок.

Гравити Фолз был экосистемой кошмаров. Здесь даже сказки про фей превращались в боди-хоррор.

Диппер отложил ручку. Его пальцы были испачканы чернилами, словно он только что препарировал кальмара.

Он посмотрел на свои записи.

Воск, который дышит. Тени, которые кусаются. Феи, которые воруют кости.

Это был не просто список. Это был обвинительный акт реальности.

И он, Диппер Пайнс, был единственным прокурором в этом суде, где судья был слеп, а присяжные состояли из манекенов.

Он потянулся за новой банкой колы, но его рука замерла.

На столе, среди бумаг, лежало еще одно фото. То, которое он старался игнорировать.

Фото озера.

Пришло время разобраться с Живогрызом.

Диппер оторвал полоску скотча. В вязкой, ватной тишине чердака этот звук — р-р-р-и-и-и-п — прозвучал как разрываемая ткань реальности. Он приклеил две фотографии на страницу, рядом друг с другом, создавая диптих провала и откровения.

Слева — размытый, смазанный кадр, сделанный за секунду до крушения лодки. На нем, сквозь зерно дешевой пленки и пелену тумана, проступал силуэт механического чудовища.

Живогрыз. Теперь, когда Диппер знал правду, он видел не монстра, а груду металлолома. Ржавые листы обшивки, торчащие болты, нелепая, дерганая поза марионетки. Это была карикатура на жизнь, собранная безумным стариком на свалке.

Справа — другой кадр. Тот, который он сделал случайно, когда камера упала на дно лодки, или, может быть, когда его палец судорожно сжал кнопку спуска в момент удара.

На этом фото не было робота. На нем была вода.

Черная, маслянистая поверхность озера. И на ней — Рябь.

Это были не хаотичные волны от падения механической туши. Это была идеальная геометрия. Концентрические круги, расходящиеся из одной точки, широкие, мощные, способные перевернуть лодку. Такие следы оставляет нечто, обладающее колоссальной массой и гидродинамикой, когда оно бесшумно уходит на глубину.

Диппер переводил взгляд с одного фото на другое.

Робот. Рябь.

Фальшивка. Истина.

В его голове, отравленной бессонницей, начала формироваться мысль. Она была холодной и скользкой, как угорь.

МакГакет сказал, что построил робота, чтобы отпугнуть людей. Чтобы защитить сына. Это была версия для прессы. Версия для успокоения совести. Версия, в которую удобно верить.

Но Диппер вспомнил остров. Он вспомнил кости. Он вспомнил капканы.

И он вспомнил, из чего был сделан робот. Старые бочки. Листовое железо. Провода. Медь.

— Зачем строить пугало, которое привлекает столько внимания? — прошептал он, постукивая ручкой по столу.

— Если ты хочешь, чтобы люди не ходили на озеро, ты распускаешь слухи о токсичных отходах. Ты не строишь гигантскую, шумную, дымящую приманку.

Приманку.

Слово вспыхнуло в мозгу красным неоном.

Диппер схватил ручку.

«ГИПОТЕЗА: РОБОТ НЕ БЫЛ ПУГАЛОМ», — написал он, и его почерк стал еще более угловатым.

«МакГакет видел что-то в озере. Что-то древнее. Что-то, что свело его с ума. Он сказал: "Оно хочет забрать вас туда, где шестеренки не ржавеют". Шестеренки. Металл».

Диппер посмотрел на фото робота.

Это была не машина для убийства. Это была кормушка.

Огромный, плавучий кусок металла, который регулярно выходил в центр озера, шумел, привлекая внимание вибрацией, а затем... ломался? Или позволял себя утащить?

«Что, если настоящий монстр питается не плотью?» — рука Диппера летела по бумаге. — «Что, если это литовор? Или технофаг? Существо, которое жрет металл, руду, технологии?

МакГакет не отпугивал его. Он кормил его. Он приносил жертвы своему богу из бездны, чтобы тот не вылез на сушу и не сожрал город».

Диппер представил себе эту картину. Безумный старик, ночь за ночью собирающий из мусора новых «роботов», набивающий их старыми тостерами и велосипедами, чтобы потом отправить их на середину озера и смотреть, как черная вода смыкается над ними.

Это объясняло всё. Это объясняло одержимость МакГакета. Это объясняло, почему робот был таким нелепым — он должен был выглядеть как добыча, а не как хищник.

Диппер провел жирную стрелку от фото робота к фото ряби.

«ПАРАДОКС ЖИВОГРЫЗА: Мы сражались с обедом, пока едок смотрел на нас снизу».

Он почувствовал, как пол под ногами качнулся. Ему показалось, что он снова в лодке, висит над километровой толщей воды, в которой дремлет нечто, способное перекусить стальной рельс.

Диппер отложил фото озера. Ему нужно было переключиться. Ему нужно было что-то более твердое, чем вода и догадки.

Он взял последнее фото.

«Семейный портрет». Стэн, Мэйбл, Сус и он сам. Они улыбаются. Они выглядят почти счастливыми, несмотря на грязь и синяки. Это было хорошее фото. Фото, которое можно поставить в рамку.

Если не смотреть на задний план.

Диппер положил снимок под лампу. Свет ударил в глянец, создав блик, но Диппер наклонил голову, убирая отражение.

Левый верхний угол. Кромка леса. Тень.

Там стоял Он.

Призрак в белом.

Невооруженным глазом это было просто размытое пятно. Дефект пленки. Блик. Пылинка на объективе.

Но Диппер знал, что это не пылинка. Он видел, как это пятно двигалось. Он видел, как оно подобрало поплавок.

Он открыл ящик стола и достал свой главный инструмент. Лупу.

Тяжелая, в латунной оправе, с небольшой царапиной на линзе. Он поднес её к глазу, и мир исказился, выгнулся, став выпуклым и детальным.

Он навел фокус на белое пятно.

Зерно фотографии распалось на цветные точки, но сквозь этот цифровой шум проступили очертания.

Это был человек.

Он был одет в комбинезон. Белый, объемный, с множеством карманов и ремней. Это не была одежда туриста. И не одежда лесника. Это напоминало костюм химзащиты или скафандр пилота-испытателя из фильмов 50-х. На голове — плотно прилегающий шлем или капюшон с очками-гогглами, поднятыми на лоб.

Диппер задержал дыхание, стараясь не дышать на лупу, чтобы она не запотела.

На груди комбинезона, там, где у военных обычно нашивка с именем, был символ.

Он был крошечным, размытым, но узнаваемым.

Перевернутая восьмерка. Знак бесконечности.

Но он был неправильным. Посередине, разрывая петлю, проходила зигзагообразная линия. Молния? Или трещина?

«Бесконечность, расколотая надвое», — подумал Диппер.

Он перевел взгляд ниже. На ноги фигуры.

Фигура стояла в высокой траве. Солнце на фото светило справа — тени от Стэна и Мэйбл падали влево, длинные и четкие, вечерние.

Диппер посмотрел на тень фигуры в белом.

Её не было слева.

Тень фигуры падала вправо. Навстречу солнцу.

Диппер моргнул. Он протер глаза, думая, что это усталость играет с ним злую шутку. Он снова посмотрел в лупу.

Нет. Ошибки не было.

Все тени на фото падали влево. Тень наблюдателя падала вправо.

Словно для него солнце находилось в другой точке неба. Словно он стоял в другом времени суток, но был виден здесь и сейчас.

И еще одна деталь.

Рядом с фигурой, в траве, лежала лужа — остаток недавнего дождя. В ней отражались деревья. Отражалось небо.

Но в ней не отражалась фигура.

Над лужей стоял человек в белом. В луже была пустота.

Диппер почувствовал, как холодный пот потек по спине. Это было хуже, чем монстры. Монстры подчинялись законам физики. Они отбрасывали тени. Они отражались в воде.

Это существо нарушало оптику. Оно было ошибкой рендеринга реальности. Глитчем.

Диппер схватил ручку. Его рука дрожала так сильно, что первые буквы получились похожими на кардиограмму инфаркта.

«ОБЪЕКТ: НАБЛЮДАТЕЛЬ (ПРИЗРАК В БЕЛОМ)», — записал он.

«Анализ фотоснимка выявил аномалии, несовместимые с жизнью в нашем измерении.»

Он начал перечислять пункты, вдавливая ручку в бумагу:

«Символ: Расколотая бесконечность. Организация? Культ? Маркировка груза?»

«Тень: Вектор падения тени противоположен источнику света. Он освещен другим солнцем».«Отражение: Отсутствует. Вампиризм? Или фазовая рассинхронизация? Он здесь, но его здесь нет».

Диппер отложил лупу. Стекло звякнуло о стол.

Он посмотрел на маленькую белую фигурку на фото. Она казалась безобидной. Просто пятно. Но теперь он знал.

За ними следят.

И следят не из кустов. За ними следят из другого времени. Или из зазеркалья.

— Кто ты? — прошептал Диппер, вглядываясь в размытое лицо под очками.

— Чего ты ждешь?

Фигура на фото молчала. Но Дипперу показалось, что если бы он мог увеличить изображение еще сильнее, он увидел бы, что человек в белом смотрит не на Стэна и не на Мэйбл.

Он смотрит прямо в объектив. Прямо в глаза Дипперу, который будет рассматривать это фото через три дня.

Наблюдатель знал, что его снимают. И он позволил этому случиться.

Диппер обвел фигуру красным кругом.

«ОН НЕ ОТРАЖАЕТСЯ В ЗЕРКАЛАХ ПРАВИЛЬНО», — дописал он внизу страницы. — «ЕГО ТЕНЬ ПАДАЕТ НЕ В ТУ СТОРОНУ. ОН — ОШИБКА В КОДЕ МИРА».

Он закрыл Дневник.

На сегодня хватит. Его мозг был переполнен. Он чувствовал себя сосудом, в который налили слишком много кислоты.

Он выключил лампу.

Чердак погрузился в темноту. Но теперь, даже в темноте, Диппер видел красные линии, соединяющие точки на карте, и белое пятно человека, у которого была своя собственная тень.

Он лег в кровать, но не закрыл глаза. Он смотрел в потолок, ожидая, что тени балок начнут двигаться против солнца.

Блок III: Шепот Автора

Диппер потянулся за красной ручкой, которая откатилась к краю стола, к демаркационной линии, разделяющей его зону строгого научного контроля и территорию хаоса Мэйбл. Там, среди блесток, обрезков пряжи и наклеек с котятами, стоял маленький пластиковый флакон.

Его локоть, отяжелевший от усталости, совершил предательское, нескоординированное движение.

Удар был легким, почти невесомым, но в тишине чердака звук падения флакона прозвучал как грохот обвала. Пластик ударился о дерево, крышка, закрученная не до конца, отскочила, и содержимое выплеснулось наружу.

Это была не вода. Это была краска.

Ядовито-синяя, флуоресцентная жидкость, которую Мэйбл использовала для раскрашивания своих «психоделических свитеров». Она хлынула на стол густой, светящейся лужей, неумолимо подбираясь к Дневнику.

— Нет! — выдохнул Диппер.

Он дернулся, пытаясь перехватить поток, но его рефлексы, затупленные бессонницей, опоздали на долю секунды.

Жидкость коснулась страницы.

Она впиталась в пожелтевшую бумагу мгновенно, как кровь в бинт. Синее пятно расплылось по тексту, пожирая аккуратные черные строчки, уничтожая знания, стирая историю.

Диппер замер, парализованный ужасом. Он только что уничтожил единственный источник истины в этом проклятом городе. Он залил его дешевой химией.

Он схватил край футболки, которой была накрыта лампа, и принялся яростно промокать пятно. Ткань окрасилась в синий, но краска уже ушла вглубь волокон.

— Идиот, идиот, идиот... — шептал он, чувствуя, как к глазам подступают злые, горячие слезы бессилия.

Он отнял футболку от страницы.

И перестал дышать.

Под слоем синей краски, там, где секунду назад было пустое поле страницы, что-то происходило.

Химия краски Мэйбл была специфической. Она содержала люминофоры. Вещества, реагирующие на ультрафиолет и определенные спектры света.

В свете настольной лампы, искаженном оранжевой тканью, синее пятно начало светиться. Но не просто светиться. Оно начало проявлять.

Сквозь синеву, словно вены сквозь бледную кожу, проступили буквы.

Они не были написаны черными чернилами. Они были написаны чем-то другим. Чем-то, что было невидимым для обычного глаза, но вступило в реакцию с химикатами Мэйбл.

Буквы были яркими, белесыми, горящими призрачным огнем.

Диппер наклонился ниже, почти касаясь носом мокрой страницы. Запах химии бил в ноздри, смешиваясь с запахом старой бумаги.

Текст был написан не тем аккуратным, академическим почерком, которым был заполнен весь Дневник.

Это были рваные, угловатые символы. Крик, запечатленный на бумаге.

«ОНИ СЛУШАЮТ ЧЕРЕЗ ТРЕУГОЛЬНИКИ».

Фраза висела в воздухе, пульсируя в синем ореоле.

Диппер отшатнулся. Стул с грохотом отъехал назад.

Треугольники.

Он посмотрел на окно. Треугольное окно чердака.

Он посмотрел на схему на стене. Пирамида пищевой цепи.Он посмотрел на свою карту. Линии, соединяющие точки.

Это было не просто предупреждение. Это была паранойя, возведенная в абсолют. Кто-то

— Автор — писал это, зная, что его могут прочитать только те, кто знает секрет. Или те, кто совершит ошибку.

— Невидимые чернила, — прошептал Диппер.

Его мозг, секунду назад готовый отключиться от усталости, вспыхнул сверхновой.

Дневник был не тем, чем казался.

Все это время он читал только верхний слой. Поверхность. Фасад.

Но под фасадом был фундамент. Под кожей были мышцы и нервы.

Вся книга была палимпсестом. Двойным дном.

Диппер посмотрел на флакон с краской. На этикетке было написано:

«NEON BLAST! Светится в УФ-лучах!».

Ультрафиолет.

Ему нужен был ультрафиолет.

Он начал лихорадочно рыться в куче хлама на столе Мэйбл. Блестки, клей, пластиковые глаза... Где это? Где?!

Он помнил. Брелок. Дешевый пластиковый брелок, который они выиграли в тире на ярмарке, когда только приехали. «Детектор фальшивых купюр».

Его пальцы нащупали маленький, ребристый цилиндр под кучей фантиков.

Диппер выхватил его, как оружие.

Он нажал на кнопку.

Тонкий, фиолетово-синий луч вырвался из диода. Он был слабым, едва заметным в свете лампы.

Диппер сдернул оранжевую футболку с абажура и выключил настольную лампу.

Чердак погрузился в абсолютную, чернильную тьму.

Только мерное дыхание Мэйбл и бешеный стук сердца Диппера нарушали тишину.

Он направил луч брелока на страницу Дневника.

И мир взорвался светом.

Это было похоже на то, как если бы он включил рентгеновский аппарат, направленный на саму реальность.

Страница, которая при обычном свете казалась заполненной лишь наполовину, вспыхнула. Пустые поля, пробелы между строками, даже рисунки — все это заполнилось текстом и символами.

Они горели ярким, электрическим голубым светом, выжигая сетчатку.

Диппер провел лучом по развороту.

«НЕ СПИ», — кричала надпись над заголовком. Буквы были выведены дрожащей рукой, многократно обведены, словно автор пытался вдавить этот приказ в свой собственный мозг.

«СНЫ — ЭТО ДВЕРЬ. ОН ЖДЕТ В КОРИДОРЕ».

Диппер перелистнул страницу. Шорох бумаги прозвучал как гром.

Следующий разворот.

Рисунок леса. При обычном свете — просто деревья.

В ультрафиолете деревья обрели глаза.

Сотни маленьких глаз, нарисованных на стволах, на листьях, в корнях.

«ГЛАЗА НА ДЕРЕВЬЯХ — ЭТО КАМЕРЫ», — гласила подпись, змеящаяся между корнями. — «ОНИ ВИДЯТ ВСЕ. ОНИ ЗАПИСЫВАЮТ».

Диппер почувствовал, как холод, ледяной и колючий, пополз по его позвоночнику, забираясь под футболку. Он был не один.

В этой комнате, в этой темноте, с ним был кто-то третий.

Автор.

Он был здесь. В этих чернилах. В этом безумии.

Диппер листал дальше, его движения становились все более резкими, лихорадочными. Он был похож на археолога, который счищает песок с древней фрески и понимает, что она изображает его собственную смерть.

Страница с гномами.

Поверх его собственных красных заметок проступил светящийся текст Автора:

«НЕ ДОВЕРЯЙ ИХ РОСТУ. ОНИ СТАРШЕ ГОР».

Страница с зомби.

«ОНИ ЗНАЮТ ТО, ЧТО ТЫ ЗАБЫЛ».

Каждая страница была откровением. Каждая страница была криком о помощи.

Автор не просто исследовал. Он бежал. Он прятался. Он сходил с ума, и он записывал процесс своего распада невидимыми чернилами, чтобы никто, кроме таких же безумцев, не смог это прочитать.

Диппер дошел до страницы, которую он старался избегать.

Страница с изображением треугольника.

При обычном свете это был просто набросок. Египетская пирамида с глазом и руками.

В свете УФ-фонарика рисунок трансформировался.

Глаз в центре треугольника вспыхнул красным (Автор использовал другие чернила?). От фигуры расходились лучи, пронзающие текст, пронзающие соседние страницы.

Вокруг треугольника, образуя нимб, были написаны слова. Они повторялись, накладывались друг на друга, образуя спираль:

«БИЛЛ СЛЕДИТ БИЛЛ СЛЕДИТ БИЛЛ СЛЕДИТ БИЛЛ СЛЕДИТ».

И ниже, крупными, жирными буквами:

«НИКОГДА НЕ ЗАКЛЮЧАЙ СДЕЛКУ».

«ОН ЛЖЕТ. ОН ВСЕГДА ЛЖЕТ».«ОГОНЬ НЕ ГРЕЕТ. ОГОНЬ ЖЖЕТ».

Диппер выронил брелок.

Пластиковый цилиндр ударился о стол, луч света метнулся по стене, выхватив на секунду плакат Мэйбл с бой-бэндом, лица которого в этом свете показались искаженными черепами, и погас.

Темнота вернулась. Плотная. Душная.

Но теперь Диппер видел её иначе.

Перед его глазами все еще плясали светящиеся буквы. «Билл следит».

Он чувствовал присутствие Автора так остро, словно тот стоял у него за спиной. Он чувствовал его страх. Его отчаяние. Его одиночество.

Этот Дневник был не учебником. Это был дневник выживания. И тот, кто его писал, проиграл эту войну.

Диппер медленно, на ощупь, нашел брелок. Он не включил его. Он сжал его в кулаке до боли.

Холод в комнате стал невыносимым. Это был не сквозняк. Это был холод изнутри.

Диппер понял, что он только что перешел черту.

До этого момента это было приключение. Опасное, страшное, но приключение.

Теперь это была одержимость.

Он был связан с Автором. Невидимой нитью, светящейся в ультрафиолете. Они были двумя крысами в одном лабиринте, только одна крыса уже погибла, оставив предупреждения на стенах для второй.

— Я найду тебя, — прошептал Диппер в темноту.

— Я прочитаю все. Каждое слово. Каждую скрытую букву.

Он снова включил фонарик.

Фиолетовый луч ударил в страницу.

«ЕСЛИ ТЫ ЧИТАЕШЬ ЭТО — ТЫ УЖЕ В ЕГО СПИСКЕ».

Диппер сглотнул.

— Хорошо, — сказал он.

— Пусть приходит. Я буду ждать.

Он перевернул страницу, погружаясь в светящуюся бездну чужого безумия, которое теперь стало его собственным.

Фиолетовый луч брелока скользнул по странице, как скальпель хирурга, вскрывающий нарыв реальности. В этом спектре, невидимом для обычного глаза, безобидная иллюстрация лепрерога — существа, которое при дневном свете казалось нелепым гибридом ирландского фольклора и единорога, — трансформировалась.

Краски Мэйбл, которыми был раскрашен рисунок, в ультрафиолете погасли, стали грязно-серыми. Зато контуры, начертанные Автором, вспыхнули ядовитым неоном. Глаза существа, ранее казавшиеся просто точками, теперь горели пустыми бельмами. Его рог, спиралевидный и острый, указывал не в небо, а на край страницы. Туда, где пустое поле было испещрено рядами символов.

Диппер придвинулся ближе. Его дыхание сбилось, став поверхностным и частым.

Это был шифр.

Не хаотичный набор букв, не бред сумасшедшего, а структура. Математика, призванная скрыть смысл от непосвященных.

— Три назад, — прошептал Диппер. Его губы пересохли, язык казался наждачной бумагой.

— Это классика. Шифр Цезаря.

Он знал этот метод. Он читал о нем в книгах про шпионов, когда ему было девять. Сдвиг алфавита. Простейшая криптография, которую использовали римские легионеры. Но здесь, в душном мраке чердака, под гудение невидимого электричества, эти символы казались не детской загадкой, а заклинанием.

Диппер схватил карандаш. Его пальцы, липкие от пота, скользили по грифелю. Он нашел чистый участок на листе с картой аномалий и начал переводить.

Первая буква. Символ «Г». Три шага назад по алфавиту.

«Д».

Он записал букву. Грифель с хрустом вгрызся в бумагу.

Вторая буква.

«С».

«О».

Третья.

«Е».

«В».

«ДОВ...»

Его рука двигалась лихорадочно, дергано. Он не успевал осознавать слова целиком, он выхватывал их по буквам, как радист, принимающий сигнал SOS с тонущего корабля. В тишине слышался только скрежет карандаша и стук крови в висках. Тум-тум-тум.

«...ЕРЯЙ...»

Слово сформировалось.

ДОВЕРЯЙ.

Сердце Диппера пропустило удар. Кому? Кому доверять? Стэну? Мэйбл? Дневнику?

Он продолжил декодирование. Следующая группа символов.

«Т... О... Л... Ь... К... О...»

ТОЛЬКО.

Напряжение нарастало. Он чувствовал себя археологом, счищающим пыль с предупреждения на входе в гробницу, но не способным остановиться.

«С... Е... Б... Е...»

СЕБЕ.

Диппер замер. Карандаш завис над бумагой.

«ДОВЕРЯЙ ТОЛЬКО СЕБЕ».

Это был приказ. Холодный, бескомпромиссный императив одиночества. Автор говорил ему:

«Ты один. В этом мире нет союзников. Твоя сестра, твой дядя, твои друзья — все они могут быть пешками. Или врагами».

Но шифр не заканчивался. Там была еще одна строка. Более мелкая, написанная, казалось, с меньшим нажимом, словно Автор колебался.

Диппер снова склонился над страницей. Ультрафиолет выжигал глаза, но он не мог моргнуть.

«И...»

«Д... А... Ж... Е...»«С... Е... Б... Е...»«Н... Е...»«В... С... Е... Г... Д... А...»

Карандаш выпал из ослабевших пальцев и покатился по столу, стукнувшись о банку с колой.

Диппер смотрел на расшифрованную фразу.

«ДОВЕРЯЙ ТОЛЬКО СЕБЕ. И ДАЖЕ СЕБЕ НЕ ВСЕГДА».

Смысл этих слов ударил его под дых тяжелее, чем кулак Мэнли Дэна.

Это была не просто паранойя. Это была деконструкция личности. Автор предупреждал не о внешних врагах. Он предупреждал о враге внутреннем. О том, что твой собственный разум может предать тебя. Что твои глаза могут лгать. Что твоя память может быть переписана. Что ты сам можешь быть... не тем, кем себя считаешь.

Диппер медленно поднял голову и посмотрел на свое отражение в темном стекле треугольного окна.

Бледное лицо. Темные круги под глазами. Кепка с сосной.

Это он? Или это копия? Или это сосуд, который ждет наполнения?

Он вспомнил Билла.

«Билл следит».

Если Билл может залезть в голову... то как ты можешь доверять своим мыслям?

— И даже себе не всегда, — прошептал Диппер.

Его голос прозвучал чужим в тишине комнаты.

Он почувствовал, как пол уходит из-под ног. Фундамент его мира, построенный на логике и уверенности в собственном интеллекте, дал трещину. Если он не может верить даже себе, то кому верить?

Никому.

Абсолютное, кристально чистое одиночество.

Диппер сглотнул комок в горле. Ему хотелось закрыть книгу. Спрятать её. Сжечь. Вернуться в мир, где лепрероги — это просто смешные картинки.

Но он не мог. Яд знания уже был в его крови.

Он должен был узнать, что сломало Автора. Что заставило гениального ученого написать эти строки.

Его рука, дрожащая, но покорная чужой воле, потянулась к углу страницы.

Он перевернул лист.

Звук переворачиваемой страницы был влажным, липким, словно бумага слиплась от чего-то густого.

Диппер направил луч ультрафиолета на новый разворот.

И отшатнулся.

Вся правая страница была уничтожена.

Она была залита чем-то темным, бурым, засохшим коркой. Это было не чернильное пятно. Чернила впитываются, расплываются кляксой. Эта субстанция лежала поверх бумаги слоем, который со временем потрескался, как сухая земля в пустыне.

В обычном свете это выглядело бы как пролитый кофе или шоколад.

Но в жестком, медицинском свете УФ-фонарика органика светилась иначе. Она поглощала свет, оставаясь черной дырой на фоне сияющей бумаги.

Кровь.

Старая, окислившаяся кровь. Много крови.

Пятно занимало почти весь текст, скрывая под собой тайны, которые, возможно, были самыми важными в книге. Кто-то истекал кровью над этим столом. Кто-то кашлял кровью, или держался за рану, пытаясь дописать последние слова.

Диппер почувствовал запах. Фантомный, но от этого не менее реальный. Запах железа. Запах ржавчины. Запах бойни.

Он поднес фонарик ближе, пытаясь найти уцелевшие фрагменты текста.

Сквозь бурую корку, там, где слой был тоньше, или по краям пятна, проступали отдельные слова. Они были написаны невидимыми чернилами, которые теперь просвечивали сквозь кровь, как кости сквозь кожу.

Почерк здесь был другим. Это был не аккуратный курсив ученого и не панические каракули параноика. Это был почерк человека, который знает, что умирает. Или что мир умирает вместе с ним. Буквы падали, спотыкались, срывались вниз.

«...портал нестабилен...» — прочитал Диппер в верхнем углу.

Портал.

Слово вспыхнуло в мозгу. Он видел схемы в Дневнике. Чертежи гигантской машины. Он думал, это теория. Гипотеза.

Но слово «нестабилен» переводило это в разряд практики. Машина была построена. Она

работала. И она вышла из-под контроля.

Диппер повел лучом ниже, огибая самый густой сгусток крови.

«...Фиддлфорд был прав...»

Фиддлфорд.

Имя резануло слух. Оно казалось смутно знакомым, но Диппер не мог вспомнить, где его слышал. Это звучало как имя старого банджо-игрока или деревенского дурачка.

Но здесь, в этом контексте, оно звучало как имя пророка. Того, кто предупреждал. Того, кого не послушали.

«...был прав...»

В чем прав? Что он увидел?

Диппер вспомнил старика МакГакета на озере. Его безумные глаза. Его крики про «глаза из металла».

Мог ли этот безумный старик быть тем самым Фиддлфордом? Нет, невозможно. МакГакет жил на свалке и женился на енотах. Человек из Дневника был коллегой Автора. Ученым.

Диппер спустился к самому низу страницы. Там, где кровь заканчивалась, оставляя место для одной, последней строки.

Фраза была написана с таким нажимом, что бумага была прорвана насквозь.

«Я СОЗДАЛ ПОГИБЕЛЬ».

Не ошибку. Не проблему. Не катастрофу.

ПОГИБЕЛЬ.

Слово с библейским весом. Слово, означающее конец всего.

Диппер выключил фонарик.

Темнота навалилась на него мгновенно, но перед глазами все еще стояли эти слова, выжженные на сетчатке.

Он сидел в темноте, слушая свое дыхание, и чувствовал, как внутри него что-то ломается.

До этого момента Автор был для него героем. Невидимым наставником. Индианой Джонсом от паранормального, который исследовал тайны, сражался с монстрами и оставил этот путеводитель для потомков. Диппер восхищался им. Он хотел быть им.

Но герои не пишут «Я создал погибель» собственной кровью.

Герои спасают мир. А этот человек... этот человек, похоже, поставил мир на грань уничтожения.

— Кто ты? — спросил Диппер в пустоту. В его голосе больше не было восхищения. В нем был страх и зарождающееся презрение.

— Ты не исследователь. Ты... ты безумный ученый. Ты злодей.

Он посмотрел на силуэт Дневника на столе.

Книга больше не казалась подарком судьбы. Она казалась уликой. Признанием в преступлении космического масштаба.

И он, Диппер Пайнс, держал это признание в руках.

Он вспомнил карту, которую нарисовал. Спираль, ведущую к Хижине.

Если Автор создал погибель... и если все аномалии ведут к Хижине...

Значит, Погибель здесь.

Она не исчезла. Она не ушла. Она спит под полом, под фундаментом, под магазином сувениров.

И Стэн... Стэн живет на ней.

Диппер почувствовал, как его трясет.

Он не просто читал дневник исследователя. Он читал дневник архитектора апокалипсиса. И теперь он стал соучастником.

— Фиддлфорд был прав, — прошептал он, пробуя имя на вкус.

— Мне нужно найти Фиддлфорда.

Если МакГакет — это он, то ответы находятся на свалке. Среди мусора и безумия.

Диппер снова включил фонарик. Луч света ударил в пятно крови, заставив его блестеть влажным, жирным блеском.

Он не закроет эту книгу. Теперь уже нет. Он должен узнать, как остановить то, что начал Автор.

Он должен исправить ошибку, написанную кровью.

Даже если для этого придется перестать доверять самому себе.

Диппер перевернул страницу с кровавым пятном. Бумага, пропитанная старой органикой, была жесткой и неподатливой, словно он отдирал струп с заживающей раны. Звук перелистывания был влажным, тяжелым шлепком.

Следующий разворот был чистым. Слишком чистым.

Здесь не было хаотичных заметок, не было приклеенных фотографий или зарисовок гномов. Здесь царила пугающая, математическая пустота, в центре которой, как черный обелиск в белой пустыне, располагался Он.

Рисунок.

Это была геометрическая фигура. Равнобедренный треугольник.

При обычном свете, который просачивался из-под футболки на лампе, это выглядело как набросок из учебника по геометрии или, может быть, эскиз для долларовой купюры. Просто линии. Просто углы. Шляпа-цилиндр, парящая над вершиной. Тонкие руки и ноги, нарисованные черной тушью.

Но Диппер не выключил ультрафиолетовый фонарик.

Фиолетовый луч, дрожащий в его руке, ударил в центр страницы.

И рисунок взорвался.

Это не было физическим взрывом. Это был взрыв восприятия. Чернила, которыми был начертан треугольник, в ультрафиолете не просто светились — они горели. Они поглощали фиолетовый спектр и возвращали его ядовитым, неоново-желтым сиянием, которое, казалось, вибрировало над поверхностью бумаги.

Контуры фигуры стали объемными. Треугольник перестал быть плоским. Он обрел глубину.

Он стал пирамидой, вершина которой была направлена прямо в лицо Дипперу.

Но самым страшным был Глаз.

В центре фигуры, там, где у человека находится солнечное сплетение, а у бога — всевидящее око, был нарисован единственный глаз.

Автор использовал для него другие чернила. В ультрафиолете они стали кроваво-красными.

Зрачок был вертикальным. Узкая, черная щель, похожая на разрез в ткани реальности. Вокруг него расходились тончайшие линии радужки, выписанные с такой маниакальной детализацией, что Диппер мог различить каждый штрих.

Он смотрел в этот глаз. И глаз смотрел на него.

Диппер почувствовал, как пространство чердака сжалось. Стены, заваленные хламом, исчезли. Остался только этот стол, этот луч света и этот взгляд.

В ушах возник звук.

Сначала это было похоже на тишину — ту самую звенящую тишину, которая наступает после выстрела. Но затем звук изменился. Он стал тоньше. Выше.

Ииииииииииииииииии...

Тонкий, пронзительный писк. Как будто кто-то водил мокрым пальцем по краю хрустального бокала, но частота этого звука уходила в ультразвук, сверля барабанные перепонки, проникая прямо в мозг.

Диппер поморщился. Он потер ухо свободной рукой, но звук не исчез. Он был не снаружи. Он был внутри черепа.

Тинитус. Последствие стресса. Передозировка кофеина. Сосудистый спазм.

Он попытался рационализировать это. Он попытался вспомнить медицинские термины.

Но его взгляд был прикован к странице. Он не мог моргнуть. Его веки пересохли, глазные яблоки жгло, но какая-то внешняя сила держала их открытыми, как распорки в сцене из

«Заводного апельсина».

Вокруг треугольника, в ореоле невидимых чернил, проступили слова.

Они не были написаны строчками. Они были написаны по спирали, закручиваясь вокруг фигуры, создавая воронку, затягивающую смысл в центр.

«БИЛЛ СЛЕДИТ БИЛЛ СЛЕДИТ БИЛЛ СЛЕДИТ БИЛЛ СЛЕДИТ...»

Фраза повторялась десятки раз. Почерк Автора здесь срывался в истерику. Буквы плясали, наскакивали друг на друга. В некоторых местах перо прорвало бумагу.

«ОН В СНАХ. ОН В ТЕНЯХ. ОН В ОТРАЖЕНИЯХ».

«НЕ ЗОВИ ЕГО. НЕ ДУМАЙ О НЕМ. МЫСЛИ — ЭТО МАЯКИ».

Диппер читал эти слова, и каждое из них падало в его сознание тяжелым камнем.

«Мысли — это маяки».

Он подумал о нем. Он смотрел на него. Значит, он уже зажег маяк?

Звон в ушах усилился. Он стал невыносимым. Это был уже не писк. Это был скрежет. Скрежет металла о стекло. Скрежет мела о доску.

ИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИ!

Диппер зажмурился, пытаясь сбросить наваждение.

Темнота под веками не принесла облегчения. В ней, на фоне черного бархата, продолжал гореть красный, вертикальный зрачок. Он отпечатался на сетчатке, как ожог от сварки.

Диппер резко открыл глаза.

И его сердце остановилось.

Рисунок изменился.

Это было невозможно. Это была бумага. Целлюлоза. Чернила. Статика.

Но глаз на странице... он был другим.

Зрачок.

Секунду назад это была узкая вертикальная щель.

Теперь он расширился.

Он стал круглым, черным провалом, занимающим почти весь глаз. Как у хищника, который увидел добычу. Как у кошки перед прыжком.

Диппер отшатнулся, ударившись спиной о спинку стула. Стул скрипнул, но этот звук показался далеким и глухим по сравнению с воем в голове.

— Нет... — прошептал он. Губы не слушались.

— Это... это оптическая иллюзия. Усталость глаз.

Он снова посмотрел на страницу, надеясь, что мозг просто сыграл с ним злую шутку.

Глаз на рисунке моргнул.

Веко — нарисованное, штрихованное веко — опустилось и поднялось. Медленно. Лениво. С насмешкой.

Это не было галлюцинацией. Это было движение.

Страница Дневника перестала быть поверхностью. Она стала окном. Или дверным глазком. И кто-то с той стороны прильнул к этому глазку, разглядывая мальчика в темной комнате.

Диппер почувствовал себя голым. Прозрачным.

Ему казалось, что этот взгляд сканирует не его лицо, а его нейроны. Что существо по ту сторону бумаги читает его страх, как открытую книгу. Оно пробовало его ужас на вкус, и этот вкус ему нравился.

Звон в ушах модулировал.

В этом высоком, писклявом звуке начали проступать паттерны. Ритм.

Это был не просто шум.

Это был смех.

Ускоренный, сжатый, переведенный в ультразвуковой диапазон смех. Холодный, безумный, геометрически совершенный хохот.

Хи-хи-хи-хи-хи-хи...

Он звучал прямо в центре мозга, вибрируя в шишковидной железе.

— Перестань! — крикнул Диппер. Но крика не получилось. Получился сдавленный хрип.

Он схватил край страницы, чтобы перевернуть её, чтобы закрыть этот проклятый глаз.

Бумага была горячей.

Не теплой, как раньше. Горячей. Она обжигала пальцы.

Диппер дернул страницу.

Глаз на рисунке скосился в сторону его пальцев.

Диппер увидел это периферийным зрением. Зрачок метнулся вправо, следя за его рукой.

Это было последней каплей. Рациональность, которую он так старательно выстраивал, рухнула, погребенная под лавиной первобытного ужаса.

Он захлопнул Дневник.

ХЛОП.

Звук был плотным, тяжелым. Воздух, выбитый из-под обложки, ударил ему в лицо, пахнув озоном и гарью.

Диппер отшвырнул книгу от себя. Она проскользила по столу и ударилась о стену, сбив банку с карандашами.

Он вскочил со стула, опрокинув его.

Тишина вернулась.

Звон в ушах оборвался мгновенно, словно кто-то перерезал провод.

Диппер стоял посреди чердака, тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном. Пот стекал по спине холодной струйкой.

Он смотрел на Дневник, лежащий у стены.

Книга была закрыта. Золотая рука на обложке тускло блестела в свете уличного фонаря, пробивающемся через окно.

Она выглядела просто как старая книга.

Но Диппер знал.

Он чувствовал это кожей.

Там, внутри, между страницами, в темноте сжатого переплета, глаз все еще был открыт. Он не исчез. Он просто ждал, когда книгу снова откроют.

И он все еще смеялся.

Диппер попятился к своей кровати. Его ноги были ватными.

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали так сильно, что он не мог сжать кулаки.

На подушечке указательного пальца, которым он касался страницы, был ожог.

Маленькое, красное пятнышко. В форме треугольника.

— Билл, — выдохнул Диппер. Имя, которое он прочитал, теперь стало реальностью.

Он не просто нашел информацию о монстре. Он постучал в его дверь. И монстр услышал.

Диппер понял, что сегодня он не уснет. Потому что Автор был прав.

«Сны — это дверь».

А он только что дал Биллу ключ.

Блок IV: Точка невозврата

Воздух на чердаке стал непригодным для дыхания.

Это не было вопросом химии — уровень кислорода оставался прежним. Это был вопрос метафизики. Пространство вокруг стола, заваленного уликами и оскверненного невидимыми чернилами, сгустилось, пропитавшись эманациями страха и древней злобы, исходящей от закрытой книги. Дневник №3, лежащий у стены, фонил. Диппер чувствовал это затылком, лопатками, каждым нервным окончанием. Книга излучала ментальную радиацию, от которой во рту появлялся привкус жженой меди, а мысли начинали путаться, сворачиваясь в тугие, параноидальные узлы.

Ему нужно было уйти. Хотя бы на метр. Ему нужно было увидеть что-то нормальное. Что-то, что не пытается залезть ему в голову.

Диппер оттолкнулся от стола. Ноги, затекшие от долгого сидения в неудобной позе, отозвались колючей болью, словно по венам вместо крови пустили газировку. Он пошатнулся, схватился за спинку стула, чтобы не упасть, и замер, прислушиваясь.

Мэйбл не проснулась. Её дыхание оставалось ровным, ритмичным якорем в этом шторме безумия.

Диппер сделал шаг. Потом еще один. Он двигался к единственному выходу из этой визуальной ловушки — к треугольному окну на фронтоне.

Стекло было холодным.

Он прижался к нему лбом, и ледяной холод поверхности обжег разгоряченную кожу, принося мгновенное, наркотическое облегчение. Он закрыл глаза, позволяя физике забрать часть жара из его воспаленного мозга. Конденсат от его дыхания осел на стекле белым туманным пятном, на секунду скрыв мир снаружи.

Диппер открыл глаза и протер стекло рукавом футболки.

Мир снаружи был. Но он не был нормальным.

Гравити Фолз спал. Или притворялся спящим.

С высоты третьего этажа двор Хижины казался декорацией к фильму, съемки которого отменили из-за несчастного случая. Искореженный гольф-кар был темным пятном. Лес, окружавший поляну, стоял стеной.

Ночь была безлунной. Облака, затянувшие небо после грозы, скрыли звезды, оставив лишь тяжелую, давящую черноту.

Диппер вглядывался в эту черноту. Его зрачки расширились до предела, пытаясь уловить хоть какие-то фотоны света.

Лес.

Днем это был просто массив деревьев. Сосны, ели, дубы. Биомасса. Фотосинтез.

Ночью лес менял агрегатное состояние. Он становился единым организмом.

Диппер смотрел на кромку деревьев, туда, где стволы переходили в непроглядную чащу. Взгляд его скользил по зубчатому силуэту верхушек на фоне чуть более светлого неба.

И он зацепился.

Там, на границе видимости, где старая просека уходила вглубь чащи, стояло дерево.

Высокое. Гораздо выше остальных. Тонкое, лишенное веток в нижней части.

Диппер моргнул.

Деревья не бывают такими прямыми. Деревья не имеют... плеч.

Силуэт не шевелился. Он был частью пейзажа. Но его геометрия была неправильной.

Слишком антропоморфной.

Это выглядело как гигантская, вытянутая фигура, закутанная в лохмотья ночи. Существо ростом с пятиэтажный дом, стоящее среди сосен, как взрослый среди травы. У него не было лица. У него не было глаз. Только контур — узкий торс, неестественно длинные конечности, свисающие до земли и сливающиеся с корнями.

Слендермен? Нет. Это городская легенда из интернета. Выдумка.

То, что стояло там, было древнее интернета. Древнее человечества.

Оно напоминало тотемный столб, который ожил и вышел на охоту, но застыл, заметив движение в окне.

Диппер почувствовал, как его сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь гулом в ушах.

— Это просто сухая сосна, — прошептал он. Его дыхание снова затуманило стекло.

— Просто игра теней. Парейдолия. Мозг ищет знакомые образы в хаосе.

Он протер стекло яростнее.

Силуэт был там.

И он стал ближе.

Нет, он не двигался. Он не шагал. Он просто... оказался ближе. Словно пространство между лесом и домом сжалось. Словно сама перспектива исказилась, приближая объект.

Теперь Диппер видел, что «ветки» в верхней части силуэта — это не ветки. Это рога. Или антенны. Или корона из шипов.

Оно стояло абсолютно неподвижно. Но Диппер чувствовал вектор его внимания.

Оно смотрело на Хижину.

Оно смотрело на треугольное окно.

Оно смотрело на него.

Это было ощущение, знакомое каждому, кто хоть раз чувствовал на себе взгляд в пустой комнате, только усиленное в тысячу раз. Ощущение давления на лобные доли. Ощущение, что тебя сканируют, разбирают на слои, оценивают вес твоей души и находят её слишком легкой.

Лес молчал. Ни сверчка. Ни птицы. Ни ветра.

Тишина была такой плотной, что казалось, будто мир задержал дыхание, боясь привлечь внимание Гиганта.

Диппер хотел отшатнуться, но его тело не слушалось. Он был пригвожден к стеклу этим невидимым взглядом. Он был бабочкой в банке, а по ту сторону стекла стоял коллекционер.

— Я сплю, — сказал Диппер.

Голос прозвучал чужим, плоским, лишенным обертонов.

— Я заснул за столом. Я надышался парами краски. Это кошмар. Сонный паралич.

Ему нужно было проснуться. Ему нужно было разорвать этот визуальный контакт.

Он поднял руку. Его пальцы, холодные и немеющие, нашли предплечье другой руки.

Щипок.

Классический, банальный способ проверки реальности.

Он сжал кожу и повернул.

Боль была острой, резкой, но какой-то далекой. Словно сигнал шел через вату.

— Недостаточно, — прошипел он.

Его взгляд упал на палец. На указательный палец правой руки.

Там, на подушечке, алел свежий ожог. Треугольный след от контакта со страницей Билла.

Диппер поднес палец к глазам. Кожа вокруг ожога была воспаленной, чувствительной.

Он занес ноготь большого пальца над раной.

И надавил.

Прямо в центр ожога.

Боль вспыхнула белой вспышкой за глазами. Это была не тупая боль щипка. Это была пронзительная, жгучая, тошнотворная боль поврежденных нервных окончаний. Она прошила руку до плеча, заставив его вскрикнуть сквозь стиснутые зубы.

Слезы брызнули из глаз, размывая силуэт за окном.

Он отдернул руку, тряся ею в воздухе.

Боль была настоящей.

Ожог был настоящим.

Чердак, запах пыли, холод стекла, гул в ушах — все это было реальностью.

Он не спал.

А значит, То, что стояло в лесу, тоже не было сном.

Диппер снова посмотрел в окно.

Силуэт все еще был там. И теперь ему казалось, что «голова» существа слегка наклонилась набок. Словно оно изучало его реакцию. Словно ему было интересно, почему маленький человек причиняет себе боль.

Паранойя накрыла Диппера ледяной волной.

Стены Хижины внезапно показались тонкими, как бумага. Стекло — хрупким, как мыльный пузырь.

Он был на виду. Он был в аквариуме с подсветкой, выставленный на обозрение всем монстрам этого проклятого леса.

— Закрыть, — выдохнул он.

— Нужно закрыть.

Он схватил край шторы. Старая, пыльная ткань, тяжелая, как бархат гроба.

Он дернул её с такой силой, что кольца карниза жалобно взвизгнули.

Вжик.

Ткань отрезала ночь. Отрезала лес. Отрезала Силуэт.

Теперь перед ним была только изнанка шторы с выцветшим узором.

Но облегчения не наступило.

Наоборот. Стало хуже.

Пока он видел монстра, он мог его контролировать. Он знал, где тот находится.

Теперь он был слеп.

А монстр... монстр все еще был там. Стоял в темноте. Смотрел на задернутое окно. И, возможно, делал шаг.

Диппер попятился от окна, споткнувшись о ковер.

— Окна — это глаза дома, — прошептал он, и эта мысль, чужая, навязанная Дневником, запульсировала в висках.

— А я внутри черепа.

Он представил себе Хижину как голову. Окна — глазницы. И он, Диппер, — маленькая, испуганная мысль, мечущаяся внутри костяной коробки, в то время как снаружи, к лицу этого черепа, приближается нечто огромное.

Он посмотрел на Мэйбл. Она спала. Она ничего не знала.

Он должен был защитить этот череп. Он должен был забаррикадировать глазницы.

Диппер бросился к столу. Он схватил скотч.

Он вернулся к окну и начал заклеивать стыки штор. Полоска за полоской. Крест-накрест. Герметично. Чтобы ни один луч света не проник наружу. Чтобы ни один взгляд не проник внутрь.

Звук разматываемого скотча — р-р-р-и-и-п — был единственным звуком во вселенной.

Когда он закончил, окно превратилось в серый прямоугольник, перечеркнутый клейкой лентой.

Диппер прижался спиной к стене рядом с окном и сполз на пол.

Он обхватил колени руками, баюкая обожженный палец.

Он был в безопасности. В темноте. Внутри черепа.

Но он знал, что это иллюзия.

Потому что Билл сказал:

«Он в снах. Он в тенях».

А тени были здесь, внутри. Вместе с ним.

Диппер закрыл глаза, но тут же открыл их.

На внутренней стороне век, в темноте, все еще стоял тот силуэт. И он улыбался. Без рта.

Ночь только начиналась.

Диппер сидел неподвижно, прижавшись спиной к холодной стене рядом с заклеенным окном. Его дыхание, прерывистое и хриплое, постепенно выравнивалось, но каждый вдох давался с трудом, словно воздух в комнате превратился в невидимую взвесь измельченного стекла. Он смотрел на стол, где в круге болезненного янтарного света лежала его работа — его «Манифест», его карта, его приговор.

Он медленно поднялся, чувствуя, как суставы протестуют против каждого движения.

Подойдя к столу, он опустил взгляд на исписанный лист.

Список.

Красные чернила на желтоватой бумаге выглядели как свежие порезы.

Гномы (Gnomus Parasiticus). Зомби (Cadaver Animatus). Призраки (Ecto-Sapiens). Восковые фигуры (Cera Vivсa).

Диппер смотрел на эти названия, и в его сознании они начали переплетаться, теряя свою индивидуальность. Раньше он видел в них разрозненные аномалии, случайные сбои в программе реальности. Но теперь, когда он соединил их линиями на карте, когда он прочувствовал их пульсацию через страницы Дневника, истина начала проступать сквозь хаос, как очертания рифа сквозь штормовую пену.

Это не был набор монстров. Это была пищевая цепочка.

Гномы перерабатывали органику леса в свою кислотную слизь. Зомби питались памятью и когнитивным шумом. Восковые фигуры поглощали само время, застывшее в забвении. Каждое существо занимало свою нишу, каждый ужас имел свою функцию в этом огромном, невидимом механизме.

Гравити Фолз не был просто «странным городком». Это была гигантская чашка Петри, забытая каким-то безумным лаборантом на задворках вселенной. А они — все жители, туристы, и он сам — были лишь питательной средой. Агаром, на котором пышно расцветала иномирная плесень.

Диппер почувствовал, как его эго, его гордость исследователя, рассыпается в прах. Он хотел быть великим первооткрывателем, новым Линнеем, который принесет свет разума в это темное место. Он думал, что, давая монстрам имена, он обретает над ними власть.

Какая нелепость. Какое детское, наивное высокомерие.

Он вспомнил иллюстрацию Билла. Тот смех, который до сих пор вибрировал в его костях.

«Я не Линней», — подумал он, и эта мысль была горькой, как желчь. — «Линней классифицировал цветы и животных, стоя на вершине пирамиды. А я...»

Он посмотрел на свои дрожащие руки, на ожог на пальце, на капли пота, падающие на карту.

«Я не Линней. Я — корм, который научился писать».

Эта фраза запульсировала в его мозгу, вытесняя все остальные мысли. Он был лишь биологическим ресурсом, который по какой-то нелепой случайности обрел способность осознавать свою роль в чужом метаболизме. Его записи были не научным трудом. Они были предсмертной запиской вида, который еще не понял, что он уже переварен.

Тум... Тум... Тум...

Звук пришел снизу. Тяжелый, ритмичный, знакомый до боли.

Диппер замер, его зрачки расширились, поглощая остатки света. Это не был звук леса.

Это был звук Хижины.

Стэн.

Дядя Стэн проснулся. Диппер слышал, как скрипят половицы в коридоре первого этажа. Этот звук был похож на стон старого корабля, идущего ко дну. Стэн двигался к туалету — его ночной ритуал, тяжелая поступь человека, чьи суставы изношены десятилетиями лжи и физического труда.

Паника ударила Диппера в грудь, как физический объект.

Если Стэн поднимется сюда... Если он увидит карту... Если он увидит Дневник, светящийся в ультрафиолете...

Диппер начал действовать. Его движения были лихорадочными, рваными, лишенными всякой грации. Он схватил Дневник №3. Книга была тяжелой, она сопротивлялась, словно не хотела уходить в темноту. Он сунул её под свою подушку, чувствуя, как твердый переплет впивается в матрас.

Затем — карта. Его «Таксономия Бездны».

Он не мог просто смять её. Это был плод его бессонницы, его единственная связь с истиной.

Диппер упал на колени возле кровати. Запах пыли и старой шерсти ударил в нос. Он нащупал пальцами щель между половицами — ту самую, которую он приметил еще в первый день. Он поддел доску ногтями, сдирая кожу, не чувствуя боли. Дерево поддалось с сухим, коротким скрипом.

Он сложил лист вчетверо и запихнул его в узкую, темную щель. Там, в пустоте под полом, пахло крысиным пометом и сухой гнилью. Он прижал доску на место, разглаживая ковер рукой.

Тум... Тум... — шаги Стэна стали громче. Он был уже на лестнице? Нет, он просто ходил по коридору.

Диппер замер, прижавшись ухом к полу. Его сердце колотилось так сильно, что ему

казалось, будто Стэн может услышать этот стук сквозь перекрытия.

В этот момент он посмотрел на Мэйбл.

Она перевернулась на другой бок, что-то пробормотав во сне. Её лицо было спокойным, почти ангельским в этом тусклом свете. Она была в безопасности. Она была в неведении.

И Диппер понял: так и должно остаться.

Это была его война. Его личный ад. Он не мог рассказать ей про кровь на страницах. Не мог рассказать про «Погибель», которую создал Автор. Не мог рассказать про то, что их дядя, возможно, является хранителем эпицентра взрыва.

Рассказать ей — значило уничтожить её мир. Значило стереть эту улыбку с её лица навсегда.

«Я защищу тебя», — пообещал он беззвучно, и в этом обещании было больше боли, чем любви. — «Я буду твоим щитом. Я буду тем, кто смотрит в темноту, чтобы ты могла видеть сны о радугах».

Он почувствовал себя бесконечно старым. Словно за эту ночь он прожил десять лет. Он

больше не был её близнецом. Он стал её стражем. Одиноким часовым на стене города, который уже обречен.

Шаги внизу стихли. Хлопнула дверь ванной. Зашумела вода в трубах — звук, похожий на хрип умирающего зверя.

Диппер выдохнул. Опасность миновала. На время.

Он медленно поднялся и подошел к лампе. Его рука, испачканная в пыли и чернилах, легла на выключатель.

Щелк.

Янтарный свет исчез. Оранжевая футболка, наброшенная на абажур, превратилась в бесформенную серую тряпку.

Чердак погрузился в истинную тьму. Только слабый, призрачный свет уличного фонаря пробивался сквозь щели в заклеенных шторах, рисуя на полу длинные, ломаные линии.

Диппер на ощупь добрался до кровати. Он лег, не раздеваясь, прямо поверх одеяла. Плащ, который он так и не снял, шуршал, сковывая движения.

Он подложил руку под подушку, касаясь пальцами холодного переплета Дневника. Это был его якорь. Его проклятие.

Он закрыл глаза.

Усталость, копившаяся часами, наконец навалилась на него свинцовым одеялом. Его мозг, измученный гиперфокусом, начал отключаться. Мысли путались, превращаясь в бессвязные образы: треугольные глаза, восковые уши, шепот в вентиляции.

Он проваливался в сон. В сон без сновидений, потому что его реальность уже стала кошмаром, который не нуждался в дополнениях.

Тишина на чердаке стала абсолютной.

Но эта тишина не была пустой.

Камера, словно невидимый дух, медленно опустилась вниз, к самому полу. Она скользнула под кровать Диппера, в царство пылевых кроликов и забытых носков.

Там, в самой густой тени, прикрепленный к металлической раме кровати, находился предмет.

Маленький черный корпус, не больше спичечного коробка. Из него торчала тонкая, как волосок, антенна.

Внезапно на корпусе вспыхнули два крошечных красных огонька.

Они не мигали. Они горели ровным, холодным, электрическим светом.

Два глаза в темноте.

Они не принадлежали монстру. Они принадлежали технологии. Кто-то слушал. Кто-то записывал каждое слово, каждый вздох, каждый скрип пера Диппера. Кто-то знал о

«Таксономии Бездны» еще до того, как чернила высохли.

Красные огоньки отразились в пылинках, висящих в воздухе, создавая иллюзию присутствия кого-то невидимого и очень терпеливого.

Архив был открыт. Но Диппер не знал, что он — не единственный его читатель.

В его засыпающем сознании, последней вспышкой перед забытьем, пронеслась фраза, написанная невидимыми чернилами:

«Архив открыт. Назад пути нет».

И где-то в глубине дома, в вентиляционных трубах, что-то тихо, почти неслышно клацнуло.

[КОНЕЦ АРХИВНОГО ФАЙЛА №1]