Пуховое чудо Фимы (джен)

Солнечный луч, пробившийся сквозь дыру в грязной холстине, упал прямо на лицо. Ефимия Петровна зажмурилась. Лихорадка отступила, но оставила после себя выжженную пустыню. Слабость была всепоглощающей, каждая кость, каждый мускул ныли глухой, изматывающей болью. Дышать было легче, но кашель всё ещё цеплялся за горло, напоминая о близкой схватке со смертью и знахаркой.

Она должна встать — просто потому что иначе её просто поволокут за ворот к алтарю и прости-прощай, свобода и самостоятельность. Ну уж нет…

Шанс на свободу и право решать за себя она не упустит. Только б набраться сил.

Она лежала, прислушиваясь к шуму дома. Грохот котла на кухне, грубый окрик Агаты на кухарку и служанок (парочка каких-то девок осталась в доме, эта жадоба не всех разогнала, пытаясь сэкономить каждый медяк), тупое бормотание и гогот Оттона где-то во дворе. "Смотрины". Слово висело в спёртом воздухе каморки, как ядовитый паук. Старый Хайнес мог появиться в любой день. Возможно, сегодня. Страх, холодный и липкий, сковал её сильнее слабости. Нет. Нельзя больше лежать. Нужно действовать. Нужно узнать.

Она заставила себя подняться. Мир поплыл, в глазах потемнело. Пришлось ухватиться за тумбочку и спинку кровати, пережидая волну головокружения. Тело Алфимии — хрупкая скорлупа, треснувшая после болезни. Но внутри — стальной каркас Фимы. Она медленно, как древняя старуха, оделась в грубую, пропахшую потом и дымом одежду. Каждое движение отзывалось болью и напоминало о том, как легко её можно было сломать вчера. Как легко сломают, если она не убежит.

Выйти из каморки было первым испытанием. Выйти из дома — вторым. Агата зорко следила за ней, как паук за мухой, попавшей в паутину. Её злые глазки светились подозрением и злорадством при виде того, как Фима, бледная как смерть, ковыляет по сеням, опираясь о стену.

— Ожила, милая? — прозвучало от “любящей” тётушки. — Чудесное твоё лечение! Варёная водица да ромашка сорная! Я так теперь всякую занемогшую бездельницу лечить стану! — Яд сочился от каждого слова, каждого звука. — Теперь уж не прикидывайся бессильной. Посуда не мыта, да и полы тоже, вода не принесена. Бери ведро и марш к колодцу! И смотри не расплескай, а то узнаешь, как розги по спине гуляют!

Унижение жгло. Приказ, как собаке. Но Фима сглотнула ком ярости. Это был шанс. Выйти из дома. Поговорить со слугами. Собрать крохи информации. Она опустила глаза, приняв маску покорной, измученной Алфимии.

— Хорошо, тётушка, — прошептала она, сделав голос максимально слабым и безжизненным. — Сейчас... принесу.

Агата фыркнула, удовлетворённая видимостью смирения.

— И поживее! Обедать скоро! Поторопишься — пожрёшь ещё тёплое!

Фима внутренне пожелала мерзкой бабе провалиться в нужник.

Путь к колодцу за овином превратился в крестный ход. Каждый шаг давался ценой невероятных усилий. Ноги подкашивались, спина пронзительно ныла, голова кружилась. Солнце, казалось, било прямо в темя. Она шла, цепляясь за стены сарая, за забор, чувствуя себя последней ничтожной тварью на этой божьей земле. Восемьдесят лет... И вот к чему пришла: еле волочит ноги с ведром к колодцу, под страхом порки...

У колодца, к её облегчению, никого не было. Но это означало лишь отсрочку. Нужно было найти кого-то, кто знает. Кто-то из прислуги. Старуха-кухарка Глена? Молоденькая горничная Ланка? Молчаливый конюх Йохан? Все они относились к Алфимии с таким же презрением, как и нынешние хозяева усадьбы, видя в ней дармоедку и неудачницу. Но, возможно, их можно разговорить. Фима знала, что презрение часто идёт рука об руку с болтливостью.

Она с трудом набрала полведра воды (поднять полное было не под силу), поставила его на край сруба и присела на корточки, делая вид, что ловит дыхание. Ждать. Ждать и слушать. И надеяться.

Её молитва была услышана. Из-за угла овина показалась Ланка, горничная лет пятнадцати, с пухлыми щеками и вечно недовольным выражением лица. Она несла корзину с грязным бельём — видимо, к речке.

— О, Алфимия! Жива? — Девица остановилась, оглядывая Фиму с нескрываемым любопытством. — Слышала, бабка Маюта к тебе ходила. Пиявки ставила? Страшно? — В её глазах горел неприятный огонёк жажды подробностей чужих страданий.

Фима снова сглотнула ярость. Пиявки... Да я бы ей сама поставила… Ещё лучше — Агате — на язык и задницу. Но внешне лишь слабо покачала головой.

— Нет... не ставила... — прошептала она, закашлявшись для убедительности. — Тетушка... говорила... о наследстве... — Она сделала паузу, глядя на Ланку сквозь полуприкрытые веки. — О... Козьих Скалах... Это... далеко?

Та пренебрежительно фыркнула, ставя корзину на землю. Она явно обрадовалась возможности посплетничать и выказать своё превосходство.

— Далече! День пути, а то и больше! В горы, в самую глушь! Чего туда соваться? Там же только твой дедовский хлев разваленный да земля, где камни да колючки растут! И козлы твои одичалые! — Она с презрением скривила губки. — Тётка Агата правильно говорит — только хлопот с ними! Шкуры драные, тощие! Хрен с них шерсти добудешь — одна колючка да колтуны! Велика ценность!

"Хлев разваленный... Земля... Одичалые козлы... Шерсть... Колтуны… Странно — если память Алфимии говорит о вполне крепком доме, хотя когда это было… и козы ухоженные были — или это какая-то крохотная ферма, где хозяев просто привечали арендаторы? Надо разобраться"

Каждое слово Ланки било по сознанию Фимы, но не как оскорбление, а как мозаика, складывающаяся в потенциальную картину. Она продолжала играть роль слабой, едва интересующейся.

— А... дом там есть? — спросила она тихо, делая вид, что едва слушает.

— Дом? — Девица хохотнула. — Лачуга, дырявая как решето! Крыша провалилась! Да и зачем он там? Кому в такой глуши жить? Разве что козлов пасти! — Она снова фыркнула. — Тётка Агата только и рада, что тебя туда пристроить да лачугу с козлами на шею Хайнесу или Карелу спихнуть! Сама бы, небось, и гроша ломаного за это не дала! — Довольная своей осведомлённостью и язвительностью, Ланка подхватила корзину. — Ладно, болтать некогда! Бери своё ведро да неси, а то тётка отдерёт! — Она пошла прочь, оставив Фиму одну у колодца.

"Лачуга... Пристроить на шею Хайнесу... Козлы... Колтуны..." Фима сидела на корточках, глядя в мутную воду в ведре. На её лице, в глазах постороннего наблюдателя, было бы написано лишь глухое отчаяние и покорность судьбе. Но внутри бушевал ураган мыслей, зажжённый словами Ланки. Мозг Ефимии Петровны, технолога экстра-класса, отбрасывал презрительные эпитеты и вычленял суть.

Итак. Козы. Возможно одичавшие. И в детских воспоминаниях Алфимии всё ж просто маленькая молочная ферма. Это важно — потому что пуховые и молочные, это всё же есть разница.

Но в тех же воспоминаниях — пушистые козы и козлята, с густой, мягкой шёрсткой, и ещё овцы. Значит, всё же есть с чего брать сырьё. Поработать бы с породой, но… Однако — живут в горах, следовательно, к холоду приспособлены. В отличие от неё.

Колтуны… Не страшно. Это решается регулярным вычёсыванием, ну а у овец — стрижкой и правильным содержанием.

Ланка — дура, считающая, что попала в рай. Фима злорадно ухмыльнулась, припомнив сальные взгляды Оттона, провожающие ладную фигурку горничной. Что там она ещё говорила? “Шерсти не добудешь — одна колючка”?

Ха! Ей не шерсть нужна — пух! Хотя и шерсть, если правильно обработать да спрясть, её ж с руками рвать станут: Фима хорошо помнила грубоватые на ощупь, зато тёплые мотки шерсти натуральных цветов.

“Разваленный хлев” — значит было и производство! Хлев не просто так. Там держали животных, опять ж девка явно с чужого голоса говорит, той же Агаты — а той пусть и простой, да крепкий дом по сравнению с её запросами и впрямь мог показаться… “хлевом”. Не важно — были б стены да крыша над головой — а руки и голова помогут сделать всё это настоящим золотым дном.

Глушь? Ой, да просто великолепно! Никого над ней, она сама себе хозяйка — а главное: туда не полезут Агата с семейством, или те ж “женишки”!

Глупая девчонка даже не представляла, какой драгоценный секрет походя выболтала той, кого считала даже ниже себя.

"Ой, велика ценность!" — презрительные слова Ланки эхом отозвались в её памяти. Ирония сквозь слёзы. Да, со стороны — жалкие, никому не нужные руины и тощие козлы. Но для неё... Для неё, знающей истинную ценность козьего пуха, умеющей его обрабатывать, прясть, вязать... Это был КЛЮЧ. Это был ШАНС. Это была СВОБОДА, зашифрованная в колтунах одичавших коз!

Фима, отдышавшись, поволокла ведро к дому, строя план действий.

Первое и главное — убежать отсюда и добраться туда. А значит — делать вид, что смирилась, что покорна и послушна, но между тем подготовиться к побегу. Вряд ли ей дадут много времени на сборы, если вообще дадут.

Горы. Там холодно. А она после болезни, да и вообще тело слабое. Одежда. Тёплая. Крепкая. Добротная. Надо посмотреть, что там в вещах её предшественницы, и перед побегом натянуть на себя всё, что может пригодиться, если конечно Агата с Кларой не обобрали её до нитки. А то могли, твари жадные, судя по тому, как она сейчас одета.

Дальше — увидеть всё своими глазами. Понять, насколько всё плохо. Инструменты, постройки, козы — и, конечно, люди. Потому что в одиночку при всех её знаниях и умениях она не сможет много сделать.

Выжить и пережить зиму. В конце концов, она и в худших условиях выжила — неужели не сможет теперь? Сможет!

Восстановить разрушенное и усовершенствовать имеющееся? Да! Не сможет сама — так найдёт людей, кто умеет или знает.

И наконец — начать производить что-то. Это — начало пути к независимости.

План был безумным. Авантюрным. Почти невыполнимым для истощённой девчонки в незнакомом, враждебном мире. Но он был. Конкретный. Осязаемый. Основанный не на пустой надежде, а на профессиональной оценке потенциала и её уникальных знаниях.

Фима тяжело опустила ведро возле огромной бочки, от которой тянуло затхлостью — мыли её последний раз очень давно. Если вообще мыли. Головокружение вернулось, но теперь его оттесняла новая энергия — энергия цели. Она взяла ведро. Вода расплескалась, обливая её худые ноги в стоптанных башмаках. Она не обратила внимания. "Козьи Скалы... Оренбург... Пух..." Эти слова звучали в её сознании словно набат — громче окриков Агаты, громче страха перед Хайнесом.

С усилием подняв ведро, по приступке поднялась, чтобы перелить через край — опрокинула ведро в бочку. Спустилась.

И снова пошла к колодцу, тщательно продумывая, что и как надо сделать, чтобы сбежать и добраться до пункта назначения. Шаги были шатким, но более уверенными, чем раньше. Она знала, куда идёт. Не только к колодцу — и обратно с тяжёлыми вёдрами. Она шла к своему спасению. Через боль. Через страх. Через унижение. Она шла к своим козам. Ирония судьбы? Да. Но это была ЕЁ ирония. ЕЁ шанс. И она ухватится за него мёртвой хваткой.

"Велика ценность, Ланка? — подумала она с горькой усмешкой, глядя на закрытые, начавшие ветшать главные здания усадьбы, которыми неумело управляла Агата, ютившаяся во флигеле. — Ты даже не представляешь, какая..." Она вошла в сени, неся своё ведро и свою новорождённую, безумную надежду. Лицо её было по-прежнему бледным и покорным, но глубоко в глазах, чужих глазах Алфимии, была теперь не только покорность. Там горел новый, стальной огонь. Огонь Оренбурга. Огонь свободы.