Отсвет на лезвии эпох (гет)

В тот вечер Хотару закончил работу раньше обычного.

Солнце ещё не село, когда он загасил горн и вышел из кузницы. Внутри поселилось странное, незнакомое чувство. Не усталость. Не голод. Что-то тянуло его домой сильнее, чем обычно. Сильнее, чем холод. Сильнее, чем необходимость.

Он никогда не позволял себе уходить до заката. Работа всегда была важнее. Но сегодня молот ложился в руку легко, заготовки вели себя послушно, и мысли то и дело ускользали туда, где в его доме сейчас горел очаг. Где кто-то ждал. Где ждала Акари.

Хотару отгонял эту мысль. Но она возвращалась.

* * *

Он подходил к дому, когда солнце уже коснулось верхушек гор. И сразу почувствовал, что что-то изменилось.

Воздух пах иначе. Не просто дымом из трубы — чем-то тёплым, домашним, чего он не знал много лет. Аромат тушёных овощей, чистого дерева и… едва уловимый, тонкий цветочный запах.

Хотару скинул гэта у порога, ступая тише обычного. Он не хотел нарушать эту новую, хрупкую тишину.

В главной комнате было пусто. Но идеально убрано. Татами выметены, поверхности сияли мягким блеском, над очагом тихо булькал котелок. Впервые за много лет ему показалось, что дом не просто стоит — он живёт.

А потом из-за притворённой двери в комнате для омовения донёсся звук.

Сначала — шум воды. Лёгкие, невесомые всплески. Потом — тихий, чистый и пронзительный голос.

Акари пела. Мелодия была чужой, незнакомой — протяжной и печальной, как ветер в горах. Слов он не разбирал, но они были не нужны. Голос сам говорил за себя. В нём жила тоска. Потеря. Что-то безвозвратно ушедшее.

Хотару замер.

«Не надо. Не смотри. Уходи», — шептал внутренний голос.

Но тело не слушалось. Шаг. Ещё один. Он приблизился к щели в раздвижной двери — сам не зная когда. Хаганезука замер.

В маленькой комнате клубился пар, окутывая фигуру, стоявшую к нему спиной. Акари вытиралась длинным полотенцем, не подозревая, что за ней наблюдают.

Хотару смотрел и не мог отвести взгляд.

Стройная дуга позвоночника. Хрупкие лопатки — острые, как крылья бабочки. Тонкая талия, плавно расширяющаяся к бёдрам. Влажные волосы рассыпались по плечам, оставляя тёмные дорожки на коже. В полумраке и пару она казалась нереальной — не земной, словно луна, светящаяся изнутри мягким, тёплым светом.

Он видел изгиб её шеи. Маленькое ухо. Часть щеки.

Внутри кузнеца всё перевернулось.

До этого момента Акари была для него загадкой. Гостьей. Помощницей. Источником странного покоя. Существом, которое он должен оберегать.

Сейчас, в этом просвете между дверями, она была настоящей. До мурашек.

Это была не абстрактная «женщина». Это была Акари. Из плоти и крови.

Желание ударило сильнее, чем молот по наковальне. Хотару хотел ощутить эту кожу под своими грубыми, мозолистыми пальцами. Вдохнуть её запах, смешанный с паром и хризантемами. Прижать к себе это хрупкое, совершенное тело. И никогда больше не отпускать.

Внезапно, с болезненной ясностью, Хаганезука осознал своё долгое одиночество. Все эти годы пустоты. Аскезу. Тишину, в которой почти не было женских голосов. Он понял, что теперь хочет утолять жажду только у этого источника. Только у неё.

Неожиданно на высокой и дрожащей ноте песня Акари оборвалась.

В наступившей тишине Хотару услышал то, от чего сжалось сердце. Тихий, сдавленный вздох, перешедший в рыдание.

Акари стояла, опустив голову, плечи вздрагивали. Одна-единственная слеза, блеснувшая в тусклом свете, скатилась по щеке и упала в воду у её ног.

В этой слезе была тоска по дому. Страх перед будущим. Потерянность. И, может быть, облегчение от вчерашней близости — той самой, что обнажила все её уязвимости.

Желание в Хотару снова перевернулось. Стало тише, но глубже и острее.

В нём проснулось то, что было сильнее любого инстинкта: потребность защитить, утереть эти слёзы, сделать так, чтобы она никогда больше не плакала.

Хотару отступил от двери так же бесшумно, как подошёл. Сердце колотилось в груди пойманной птицей. Он прошёл в главную комнату, сел у очага и взялся за чайник — просто чтобы занять руки. Они слегка дрожали.

Через некоторое время дверь со скрипом отодвинулась. Акари вышла, одетая в свежее, простое кимоно. Волосы были ещё влажными, тяжело лежали на плечах. Увидев его, она вздрогнула.

— Ты уже… — её голос дрогнул. — Я не ждала тебя так рано.

— Работа шла хорошо, — ответил он.

Его собственный голос показался Хотару чужим. Он поднял на неё взгляд.

— Я слышал, как ты пела, — сказал он тихо. — Когда подходил к дому.

Акари замерла. Румянец медленно пополз по щекам, заливая шею и уши.

— О… это просто… моя любимая песня, — пробормотала она, опуская глаза. Пальцы инстинктивно потянулись к вороту, запахнув кимоно плотнее.

— Она была прекрасна, — сказал Хотару, не отводя взгляда. — И твой голос тоже. Он… проникает прямо в душу.

Акари подняла глаза. В них плескалось смятение и испуг.

— Хотару…

Он встал. Пересёк комнату, которая вдруг показалась огромной, и остановился перед ней так близко, что чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание.

— Я не хочу, чтобы ты пела от тоски, — сказал он, глядя прямо в испуганные глаза девушки. — Я хочу, чтобы у тебя были причины для других песен. Радостных. Здесь. Со мной.

Хотару так сильно хотел прикоснуться к ней, что ломило кости. Но он только стоял, позволяя тишине говорить за себя.

Потом развернулся, подошёл к очагу и налил ей чай.

— Ужин пахнет замечательно, — сказал он. Голос вернулся к привычной, чуть грубоватой мягкости. Но в нём теперь звучало то, чего раньше не было. — Давай поедим.

Акари послушно кивнула. Они сели друг напротив друга.

Тишина между ними больше не была пустой. Она звенела, как натянутая тетива. Была густой, как мёд. Тёплой, как очаг за спиной. И оба знали,что эту ночь они снова проведут вместе. По крайней мере — на сдвинутых футонах.