Отсвет на лезвии эпох (гет)

В тот вечер Хотару закончил работу раньше обычного.

Солнце ещё не село, когда он загасил горн и вышел из кузницы. Внутри поселилось странное чувство. Что-то тянуло его домой сильнее, чем голод и холод. Сильнее, чем необходимость.

Он никогда не позволял себе уходить до заката. Работа всегда была важнее. Но сегодня молот ложился в руку легко, заготовки вели себя послушно, и мысли то и дело ускользали туда, где в его доме сейчас горел очаг. Где его ждала Акари.

Хотару отгонял эту мысль. Но она возвращалась. Ему пришлось смириться.

* * *

Он подходил к дому, когда солнце уже коснулось верхушек гор. Хотару чувствовал, что что-то изменилось.

Воздух пах иначе. Не просто дымом из трубы, а чем-то тёплым, домашним, чего он не знал много лет. Аромат тушёных овощей, чистого дерева и… едва уловимый, тонкий цветочный запах.

Ступая тише обычного Хотару скинул гэта у порога. Он не хотел нарушать эту новую, хрупкую тишину.

В главной комнате было пусто. Но идеально убрано. Татами выметены, футоны аккуратно сложены, над очагом тихо булькал котелок. Впервые за много лет ему показалось, что дом не просто стоит — он живёт.

Из-за притворённой двери в комнате для омовения Хаганезука услышал шум воды. Он подошёл чуть ближе. И в этот момент Акари начала петь. Мелодия была чужой, незнакомой — протяжной и печальной, напоминая ему ветер в горах. Слов он не разбирал, не вникала в их содержание. Голос сам говорил за себя. В нём жила тоска и потеря. Хотару замер.

«Не надо. Не смотри. Уходи», — шептал внутренний голос.

Но тело не слушалось. Шаг. Ещё один. Он приблизился к щели в раздвижной двери. Хаганезука замер.

В маленькой комнате клубился пар, окутывая фигуру, стоявшую к нему спиной. Акари вытиралась длинным полотенцем, не подозревая, что за ней наблюдают.

Хотару смотрел и не моргая. Его взгляду открывалась стройная дуга позвоночника, рупкие, как крылья бабочки, лопатки, тонкая талия, плавно расширяющаяся к бёдрам. Влажные волосы Акари рассыпались по плечам, оставляя тёмные дорожки на коже. В полумраке и пару она казалась не земной, словно луна, светящаяся изнутри мягким, тёплым светом.

Он видел изгиб её шеи. Маленькое ухо. Часть щеки. Внутри кузнеца всё перевернулось. До этого момента Акари была для него загадкой. Гостьей. Помощницей. Источником странного покоя. Существом, которое он должен оберегать. Сейчас, в этом просвете между дверями, она была настоящей. По телу Хаганезуки пробежали мурашки.

Перед ним была не абстрактная «женщина». Это была Акари. Из плоти и крови.

Желание её ударило Хотару сильнее, чем молот по наковальне. Он хотел ощутить эту кожу под своими пальцами, вдохнуть её запах, смешанный с паром и хризантемами, ощутить вкус её губ на своих губах. Он делал прижать к себе это хрупкое, совершенное тело, и никогда больше не отпускать.

С болезненной ясностью Хаганезука осознал своё долгое одиночество, годы пустоты и тишины, в которой почти не было женских голосов. Он понял, что теперь хочет утолять жажду только у этого источника. Только у неё.

Неожиданно песня Акари оборвалась. В наступившей тишине Хотару услышал тихий, сдавленный вздох, перешедший в рыдание. Сердце кузнеца сжалось.

Акари стояла, опустив голову, плечи вздрагивали. Хотару заметил, как слеза, блеснувшая в тусклом свете, скатилась по щеке и упала в воду у её ног.

Внезапно Хаганезука ощутил потребность защитить эту девушку, утереть эти слёзы, сделать так, чтобы она никогда больше не плакала.

Хотару отступил от двери так же бесшумно, как подошёл. Сердце колотилось в груди пойманной птицей. Он прошёл в главную комнату, сел у очага и взялся за чайник, чтобы занять руки. Они дрожали.

Через некоторое время дверь со скрипом отодвинулась. Акари вышла, одетая в свежее кимоно. Волосы были ещё влажными, тяжело лежали на плечах. Увидев его, она вздрогнула.

— Ты уже… — её голос дрогнул. — Я не ждала тебя так рано.

— Работа шла хорошо, — ответил он не поворачивачсь.

Его собственный голос показался Хотару чужим.

— Я слышал, как ты пела, — сказал он тихо. — Когда подходил к дому.

Акари замерла. Румянец медленно пополз по щекам, заливая шею и уши.

— О… это просто… моя любимая песня, — пробормотала она, опуская глаза.

Пальцы инстинктивно потянулись к вороту, запахнув кимоно плотнее.

— Она была прекрасна, — Хотару повернулся к ней. — И твой голос тоже. Он… проникает прямо в душу.

Акари подняла испуганные глаза. Хаганезука встал, за пару шагов пересёк комнату, которая вдруг показалась огромной, и остановился перед ней. Он чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание.

— Я не хочу, чтобы ты пела от тоски, — сказал он, глядя в её глаза. — Я хочу, чтобы у тебя были причины для других песен. Радостных. Здесь. Со мной.

Хотару так сильно хотел прикоснуться к ней, что ломило кости. Но он только стоял, позволяя тишине говорить за себя. Он развернулся, подошёл к очагу и налил ей чай.

— Ужин пахнет замечательно, — сказал он. Голос вернулся к привычной, чуть грубоватой мягкости. — Давай поедим.

Акари послушно кивнула. Они сели друг напротив друга.

Тишина между ними звенела, как натянутая тетива. Она стала густой, как мёд, тёплой, как очаг за спиной. Оба знали,что эту ночь они снова проведут вместе. По крайней мере — на сдвинутых футонах.