Отсвет на лезвии эпох (гет)

Последние лучи солнца цеплялись за заснеженные вершины гор, окружавших маленькую Деревню Кузнецов. Небо окрасилось в нежные оттенки угасающего сентябрьского дня. По тропинке, убегающей от кузницы к одинокому дому на отшибе, медленно шёл Хаганезука Хотару.

Воздух был кристально чист, пахло хвоей и дымом из очагов. Жители деревни готовили ужин, собирались за столами, беседовали о прожитом дне. Хотару знал, что дома его ждёт только холодный рис и остывший чай, который он заварил утром. Если вообще заварил.

«На одного стараться — себя не уважать», — таково было его мнение.

Хотару шёл, не поднимая головы, погружённый в свои мысли. Тело гудело привычной усталостью. В широких плечах ныла каждая мышца от многократных ударов молота. В груди ещё ощущался жар горна и раскалённого металла. На плече болталась связка с инструментами. Их мерный перезвон нарушал вечернюю тишину.

Тяжелее инструментов были только мысли Хаганезуки. Сегодня он ковал новую катану для Камадо Танджиро. Но сталь не выдержала нагрузки и пошла трещиной.

«Досадная ошибка, — размышлял кузнец. — Меч, который должен был рубить демонов, теперь годится только на перековку».

В бархатной синеве неба уже зажигались первые звезды. Недалеко в роще застрекотали сверчки. Вечер обещал быть тихим. Таким же, как вчера, как неделю назад, как и все эти годы.

И вдруг небесный свод ослепительно вспыхнул прямо над головой Хотару. Воздух стал плотнее, а волоски на руках кузнеца встали дыбом, как перед грозой. На секунду вся долина озарилась холодным светом. Следом последовал глухой и низкий удар, от которого дрогнула земля.

Хаганезука замер и сжал связку с инструментами.

— Падающая звезда? — прошептал он, пытаясь вглядеться в небо.

Свет погас так же внезапно, как и зажёгся. Воцарилась тишина, будто сама природа затаила дыхание перед чем-то неизведанным. А потом из-за поворота полыхнуло во второй раз.

«Где-то у реки, прямо за моим домом, что-то случилось», — подумал он ускоряя шаг.

Вся усталость испарилась. Тело кузнеца напряглось, разум всколыхнула тревога. С молотом наготове, крадучись, как охотник, Хотару подходил к реке. В этот момент он был готов к демону, призраку, духу — ко всему, что таилось в ночи этого мира. Но не был готов к тому, что открылось его глазам.

На мелкой гальке, у самой воды, лежала девушка. Она была без сознания, но лицо её выглядело безмятежным, словно она просто спала. Хотару подошёл ближе, осмотрелся. Ни оружия, ни следов борьбы он не увидел. Опустив молот, кузнец присел на корточки и в недоумении сдвинул густые брови.

Её одежда была странной. На незнакомке были узкие синие штаны из грубой ткани, которые облегали стройные ноги, подчёркивая каждую линию. Верх прикрывал кусок ткани с короткими рукавами и ярким рисунком. Обувь необычная: белая, закрытая, на толстой ребристой подошве, затянутая чёрными верёвками.

«Иностранка? — подумал он, глядя на её лицо. — Или из другого мира свалилась?»

Каштановые волосы растрепались вокруг лица девушки. Кожа казалась мягкой и нежной. Хотару не удержался. Он осторожно провёл кончиками пальцев по её щеке. Кожа незнакомки была такой тёплой, что у кузнеца перехватило дыхание. Его грубые, мозолистые пальцы, привыкшие к рукояти молота и раскалённому металлу, показались ему неуместными на этом нежном лице.

Внутри Хотару всё перевернулось и замерло, будто сердце споткнулось о порог, который нельзя было переступать.

Он разглядывал её и не мог отвести глаз. Красота девушки была чуждой этому миру. Хотару знал каноны эпохи Тайсё. Большинство женщин были похожи на фарфоровых кукол. Гладкие шёлковые волосы они убирали в сложную причёску. Высоко на лбу, поверх пудры, девушки рисовали тонкие брови, а на губах изображали маленькое алое сердечко. Красота таких девушек была искусством намёка, загадкой, а иногда и обманом.

Незнакомка же была другой. Её кожа сама по себе была бледной. Лицо имело резкие и дерзкие черты. Высокие скулы, прямой нос с намечающейся горбинкой выдавали упрямство. Чёткий и выразительный контур гуг, без всяких маленьких сердечек. Брови, похожие на широкие тёмные дуги, были сведены, будто она о чём-то думала или с чем-то боролась во сне.

В груди Хаганезуки сиранно защемило. Ранее он никогда не испытывал подобного.

В голове мелькнула мысль о будущем. Лицо, одежда, обувь девушки — всё кричало о другом мире, где забыты правила Тайсё, где красота не прячется, а выставляется напоказ.

Хотару оглянулся. Уже совсем стемнело, воздух стал прохладным. Оставить её здесь? Она умрёт от холода или в лапах дикого зверя. Отнести в деревню к старосте? Слишком много шума. Местные перепугаются, и начнутся бесконечные вопросы.

— Что ж, — пробормотал он. — Придётся отнести тебя к себе домой. А завтра я подумаю, как с тобой быть.

Хаганезука взял девушку на руки. Она показалась ему пугающе лёгкой. Тепло её тела, просачивающееся сквозь одежду там, где она прижималась к его груди, казалось тяжелее любого металла.

Голова незнакомки упала ему на плечо, и в нос ударил сладковатый незнакомый запах. Он глубоко вдохнул. Неожиданно руки девушки вздрогнули, а пальцы вцепились в ткань его одежды.

«Глупец, — говорил внутренний голос, когда Хаганезука подходил к дому. — Ты не знаешь её имени. Не знаешь, враг она или друг. А несёшь в свой дом».

В доме кузнеца пахло пеплом от потухшего очага, деревом и годами молчаливого одиночества. Хотару переступил порог, и привычная темнота, как старая знакомая, встретила и укрыла его от всего мира. Он прошёл вглубь спальной комнаты и замер посередине, не зная, куда положить незнакомку.

Футон? Его футон? Место, где он уже который год проваливался в сон и просыпался один. Положить туда её? Нет, нельзя. Это будет неправильно.

Взгляд упал на пустую половину комнаты. Хотару опустил девушку на холодный деревянный пол. Он сам не заметил, как рука потянулась снять с себя хаори, чтобы подложить ей под голову.

«Пусть будет жёстко и неудобно. Но так правильно», — подумал Хотару и встал.

Кузнец перешёл на свою половину, сел на футон и уставился на спящую. Его слух ловил каждый шорох её странной одежды, каждый её вздох.

«Дышишь. Значит, жива. Но кто ты? Что за свет принёс тебя сюда? И что мне теперь с тобой делать?» — размышлял он.

Вопросы пока оставались без ответов. Хотару провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть наваждение, и снова посмотрел на спящую. Лунный свет, пробивавшийся сквозь бумагу сёдзи, чуть серебрил её волосы.

Небо не шлёт демонов. Оно шлёт неожиданные сюрпризы. Одинокая жизнь кузнеца Хаганезуки Хотару осталась там, на пороге, который он переступил с незнакомкой на руках. В его жизни начиналась новая глава.

Сознание к Акари возвращалось медленно, словно она пробиралась сквозь толщу воды.

Первым вернулся слух. Где-то ритмично скрежетал камень. Звук нарастал и казался смутно знакомым. Она попыталась открыть глаза, но не получилось. Веки будто налили свинцом.

Голова гудела. На ум не приходило ни одной мысли. Только это ритмичное скрежетание, от которого вибрировал воздух и всё внутри. Оно было совсем рядом. Акари заставила себя открыть глаза.

Тёмный потолок, тусклый тёплый свет. Девушка глубоко вдохнула. В воздухе витал запах дерева и сушённых трав. Наполненная скрежетом тишина показалась странной. В ней чего-то не хватало. А именно фонового городского гула, к которому она привыкла. Акари моргнула.

«Где я?» — привстав подумала она.

Девушка села. Голова тут же закружилась. Она снова сделала глубокий вдох и оглянулась. Комната была совсем незнакомой. Недалеко лежал футон, вокруг бумажные стены, низкий столик в углу. Ни пластика, ни стекла, ни единого знакомого предмета.

«Бумажные стены? — удивилась она. — Давненько я такого не видела».

Она остановила свой взгляд на полоску света пробивавшегося Сквозь щель раздвижной двери. Оттуда и доносился тот самый скрежет камня.

Акари попыталась встать на ноги. Колени подкосились от слабости, пришлось снова опустилась на пол. Сердце бешеного заколотилось где-то в горле. Она ничего не понимала. От этого поднималась паника.

— Эй... — позвала она. — Здесь кто-то есть?

Ритмичный скрежет стих. За ним послышались шорох одежды и тяжёлые, уверенные шаги. Раздвижная дверь отъехала в сторону. На пороге стоял высокий, широкоплечий мужчина в тёмной одежде. Его вид насторожил Акари. Он выглядел так, будто сошёл со старой фотографии, которую однажды она видела в музее. Длинные чёрные волосы стянуты в пучок на макушке, несколько прядей выбились, падая на лоб. В руке он держал катану.

Акари опустила глаза на его руку. Мужчина крепче сжал рукоять клинка. Девушка в страхе попятилась к стене и вжалась в неё.

— Вы хотите меня убить? — испуганно выдохнула она.

— Вовсе нет, — Хотару медленно опустился и положил клинок на пол. — Я нашёл тебя у реки и принёс в свой дом. Ты была без сознания. Кто ты?

Акари с небольшим трудом понимала его речь. Язык был похож на японский... но не совсем. Слишком тягуч, слишком старомоден. Некоторые слова казались знакомыми, но их смысл ускользал.

— Что? — выдохнула она. — Я не понимаю. Повторите, пожалуйста.

Хотару нахмурился. Проговорил ту же фразу, только громче и медленнее. Из всего потока она разобрала три слова: «...ты... дом... я...»

— Я не понимаю, — простонала Акари и обхватила голову руками. — Голова совсем раскалывается.

Мужчина замолчал.

Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом подошёл ближе и опустился на колени в двух шагах.

— Ты говоришь очень быстро, — произнёс Хотару.

Он смотрел на нее так, будто решал сложную задачу. Девушка напряглась, вникая в каждое слово.

— Быстро и странно, — Я сам с трудом понимаю тебя.

— Я?! — Акари растерялась. — Это вы говорите... медленно. И слова какие-то старые. Я почти ничего не понимаю.

— Меня зовут Хаганезука Хотару, — сказал он, тщательно выговаривая каждое слово. — Ты в моём доме. Я нашёл тебя вчера вечером у реки. Ты была без сознания.

Акари слушала, цепляясь за каждое слово, как за соломинку. Постепенно она начала улавливать смысл его слов.

— У реки? — переспросила она. — Я... я не помню. Я ничего не помню. Только... холод. Что-то холодное в руке. И свет. Яркий свет. А потом — ничего.

— Холодное в руке, — повторил он. — Что именно?

Акари зажмурилась, пытаясь пробиться сквозь туман.

— Не знаю, — прошептала она. — Круглое. Металлическое. Я держала это в руке, а потом...

Она замолчала, потому что воспоминание ускользало, как вода сквозь пальцы.

— Где я? — спросила она. — Что это за место?

— Деревня кузнецов. У горы Сэкирю, — ответил он. — Сейчас эпоха Тайсё, четырнадцатый год.

Акари уставилась на него.

— Эпоха... чего? — она чуть открыла рот и округлила глаза.

— Тайсё, — терпеливо повторил он.

В голове у Акари помутилось.

— Тайсё? Это розыгрыш, да? — спросила она с нервным смешком. — Какая-то программа? Историческая реконструкция? Вы актёр?

Хотару молчал, глядя на неё с тем же непроницаемым выражением. Но было видно, что он насторожился.

— Ладно, — Акари попыталась встать, на этот раз успешнее. Ноги дрожали, но держали. — Где здесь выход?

Она прошла по комнате, шагнула к двери на улицу, раздвинула её, вышла на крыльцо и замерла.

Холодный свежий воздух ударил в лицо. Внизу, в долине, лежал густой молочный туман. Он стлался между холмами, скрывая подножия, оставляя на виду только тёмные макушки деревьев.

Внизу черепичные крыши домов. Ни одного высокого здания. Ни одной антенны. Ни одного столба с проводами. Акари медленно подняла голову. Небо было огромным, чистым, по-утреннему бледным. И в нём ни единого следа самолёта.

Она обернулась, лихорадочно ища глазами хоть что-то знакомое, хоть что-то из её мира. Провод. Фонарь. Пластик. Бетон. Ничего. Только дерево, камень, земля, горы.

Сердце снова заколотилось где-то в горле.

— Это... это какая деревня, вы сказали? — спросила она, поворачиваясь к Хотару, который стоял в дверях и наблюдал за ней. — Где линии электропередач? Где вышки связи? Где...

Она осеклась, увидев его лицо. Он не понимал.

— Деревня Кузнецов, — он скрестил руки и переспросил: — Линии чего?

— Провода! — Акари показала руками в воздухе, изображая линии. — Электричество! Ну, свет! Лампочки!

Хотару покачал головой.

— У меня есть масляные лампы, — сказал он. — И свечи. Я не знаю, о чём ты говоришь.

— Да вы шутите? — нахмурилась Акари.

Она прислонилась к деревянной стойке крыльца, потому что от непонимания происходящего снова поднималась паника, а мужчина был очень убедителен. Ноги перестали держать.

— Это правда не розыгрыш, — сказала она вслух. — Это не может быть розыгрышем. Здесь нет ничего... ничего из моего мира.

Девушка опустилась прямо на холодные доски крыльца и закрыла лицо руками.

— Я хочу домой, — прошептала она. — Я не знаю, где я, но я хочу домой.

За спиной скрипнули доски. Хотару сел на ступеньку чуть в стороне.

— Я не знаю, откуда ты пришла, — сказал он тихо. — Твоя одежда странная. Твоя речь — странная. Ты говоришь о вещах, которых я не знаю. Но ты не демон, это я проверил. И ты жива.

Акари подняла подняла голову и напряглись.

— Демоны? — переспросила она поворачиваясь к нему. — Какие ещё демоны?

Вблизи кузнец казался моложе. Лет двадцать пять — тридцать. Лицо выглядело уставшим. И почему-то от его спокойного голоса паника внутри Акари немного отступила.

— Которые приходят ночью и едят людей, — ответил он. — Поэтому мы и живём в горах.

— Вы шутите? — переспросила она. — Это же давно забытые мифы и сказки.

Акари хотела засмеяться. Даже попыталась. Но смеяться совсем не хотелось. Она сидела на крыльце деревянного дома в долине, где не было проводов, и смотрела на человека, который говорил о демонах так же спокойно, как о погоде.

— Я сошла с ума, — сказала она, в упор глядя на Хотару. — У меня нервный срыв, и я лежу где-то в больнице. — На губах дрогнула улыбка. — Наверное мне дали хорошее успокоительное, и я уснула. И всё это мне просто кажется. Возможно это реалистичный сон, а я скоро проснусь.

— Ты не спишь, — серьёзно проговорил Хаганезука. — Слишком холодно для сна. Разве не замечаешь?

Он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся её запястья. Акари внимательно смотрела за всеми его движениями.

— Чувствуешь холод? — Он убрал руку и сжал в кулак.— Во сне не бывает так холодно.

Справа подул прохладный ветер, и донёсся запах дыма из труб.

Они смотрели друг на друга. Но Хотару поспешно отвёл глаза, словно поймал себя на чём-то неуместном.

— И что мне делать? — спросила Акари, всё ещё глядя на него.

Хотару снова посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на долину, на туман, на горы.

— Сейчас? Просто сидеть, дышать утренним воздухом и приходить в себя, — сказал он. — Потом — есть. Ты слабая, еле на ногах держишься. Потом подумаем.

Он поднялся и пошёл в дом. Акари посмотрела ему вслед. Потом тоже встала и поплелась вслед за ним.

Хаганезука налил ей чай из глиняного чайника. Акари с любопытством смотрела на чайник. Затем он оставил перед ней маленькую миску с рисом и маринованными овощами. Акари посмотрела на эту непривычную еду и поняла, что умирает от голода.

Она ела молча, порой чувствуя на себе его взгляд. Хотару сидел в углу, делая вид, что протирает инструменты, но то и дело поглядывал на неё. И каждый раз, когда их взгляды встречались, он первым отводил глаза, делал вид, что равнодушен, будто его интересовало только то, что у него в руках.

— Тебя как зовут? — спросил Хотару.

Акари задумалась. Имя... оно было где-то в тумане памяти.

— Кажется Акари, — сказала она медленно. — Да, меня зовут Акари.

— Акари, — повторил он. — Свет. Подходящее имя для той, что упала с неба в сиянии.

— Я упала с неба? — Акари сдвинула брови.

— Я так думаю. — ответил Хотару, укладывая инструменты в связку. — Потому что яркая вспышка была. Я думал, звезда упала. А нашёл тебя.

Акари посмотрела на свои руки. В голове мелькнула расплывчатая картина. Она зажмурилась, пытаясь поймать ускользающее воспоминание. В руке памятью отдалось холодом.

— В моей руке что-то было, — выдохнула она.

— Я ничего не видел, — сказал он и внимательно посмотрел на неё. — Когда нашёл тебя — ты лежала на гальке с пустыми руками.

— Что-то было, — Акари даже привстала от волнения. — Я помню холод. Я сжимала это изо всех сил.

Воспоминание ускользало, как вода сквозь пальцы.

— Может, в траве осталось, — задумчиво проговорил Хотару. — Или в воду упало. Я не смотрел, уже темно было.

— Это важно, — сказала Акари. — Я почему-то знаю — это очень важно.

Хотару помолчал, глядя на неё. Потом кивнул.

— Позже схожу, — ответил он. — Посмотрю. Если уцелело — найду.

— Я тоже пойду, — выпалила Акари прежде, чем подумала.

Он поднял бровь.

— Ты еле сидишь.

— Я смогу, — упрямо сказала она. — Это моё. Я должна сама.

Хотару устремил на неё свой взгляд.

— Упрямая, — усмехнулся он. — Ладно. Тогда пойдём вместе.

Он встал и направился к выходу.

— Отдыхай, — сказал он, стоя в дверях. Я буду во дворе. Если что — зови.

Он вышел, мягко задвинув дверь. Акари осталась одна и начала прислушиваться к новым звукам.

— Ты покажешь то место, где нашёл меня? — спросила Акари, допивая очередную чашку чая. — Кажется, память понемногу возвращается. В моих руках была гарда. Чёрная, круглая, тяжёлая.

— Покажу. Здесь недалеко, — Хотару кивнул в сторону реки. — Думаешь, она упала вместе с тобой?

— Я уверена! И она — причина всего, — твёрдо сказала Акари, поставив пустую чашку. Пальцы невольно сжались, вспоминая тот жгучий холод. — Последнее, что я помню — эта гарда в руке, боль, будто от прикосновения к сухому льду, и… поток света. Больше ничего.

Хотару промолчал. Но в его душе шевельнулось странное, тревожное предчувствие.

К реке они шли молча. Осеннее солнце поднялось выше и щедро лило тепло на их спины. Хотару шагал впереди, его широкая спина заслоняла путь, словно он вёл её не просто к берегу, а к порогу тайны.

На месте он лишь жестом указал на участок галечника, где лежала Акари.

Искали гарду тоже в полном молчании. Акари методично перебирала камни и траву. Хотару осматривал заросли камышей.

— Вот она! — крикнула девушка. Гарда лежала в траве, приткнувшись к корню старой ивы. — Но я… я не возьму её. Вдруг меня откинет ещё на сто лет назад?

Хаганезука, подошёл к ней и не говоря ни слова опустился на одно колено. Его всегда уверенные движения сейчас казались замедленными и ритуальными. Он поднял гарду и замер.

Внезапно навалилась тишина, поглотив даже шум реки и шелест листьев. Акари видела, как изменилось лицо Хаганезуки: суровые черты застыли, затем дрогнули, выдав внутреннее землетрясение. Он вертел железный круг в исчерченных шрамами пальцах, пока не нащупал едва заметную насечку у отверстия для хвостовика. Хотару поднёс её ближе к лицу и пристально вгляделся. У него перехватило дыхание.

— Этого… не может быть, — выдохнул он.

Акари инстинктивно отступила на шаг.

— Это моя работа. Моя печать. Я выковал эту гарду… несколько лет назад.

Он поднял на неё взгляд. В его тёмных глазах бушевала буря смятения.

— Это была моя первая идеальная работа, — тихо сказал Хотару, разглядывая узор. — Я тогда только начинал. Долго искал форму, металл, рисунок. Перековывал десятки раз. А потом… получилось. Впервые я понял, что значит — создать не просто вещь, а нечто живое. Вложить всю душу.

Он провёл пальцем по выгравированному узору.

— Клинок с этой гардой я отдал одному мечнику. Хорошему воину. Он носил его три года. Однажды он не смог противостоять демону и погиб. — Хотару сдал гарду в кулаке. — Его похоронили с клинком, как положено.

Акари слушала его с широко открытыми глазами и не находила слов.

— Гарда должна была лежать в земле, — продолжил Хотару. — Истлевать вместе с клинком. А она… она у тебя.

Он перевёл взгляд с гарды на Акари.

— С группой археологов мы были на раскопках недалеко от Токио, — Акари смотрела на его кулак сжимавший гарду. — Кто-то нашёл её вместе с катаной в старом захоронении.

Хотару ещё раз взглянул на гарду.

— Уже в своей лаборатории я хотела почистить тот клинок от грязи, — продолжила Акари. — Взяла гарду в руки и, собственно, я здесь.

Она подала плечи и развела руки в стороны. Хотару шагнул к ней и протянул гарду.

— Держи. Это твоё. Раз она привела тебя сюда — значит, так надо.

Акари взяла гарду и посмотрела на кузнеца.

— Что мне теперь с ней делать? — растерянно спросила она.

— Не знаю, — честно ответил Хотару. — Поживём — увидим.

Обратно они снова шли молча. Каждый думал о своём. Хотару о том, что случайности не случайны. Акари мечтала о душе и чашке горячего кофе. Местный чай совсем не бодрил.

— Эй, Хотару, — Акари первой нарушила тишину. — Я ужас как хочу принять душ.

Хотару остановился и повернулся к ней.

— Что?

— Ну, в смысле, душ. Помыться, — Акари в воздухе потёрла плечо, имитируя мочалку.

— Аааа, — протянул он. — Теперь понятно. Придём, я тебе всё покажу.

* * *

Уже дома Хотару провёл Акари в соседнюю комнату. Там стояла большая деревянная бочка, а рядом чан с водой и небольшая печь.

— Топить долго, — сказал он. — Но если хочешь горячую воду — придётся ждать.

Акари огляделась. Дверь, как и стены, была бумажной. Никакого намёка на замок.

— А… запереть можно? — она ткнула пальцем на дверь?

Хотару покачал головой.

— У нас не запирают.

Он немного помолчал.

— Я буду в кузнице. Если что — стукни в стену, я услышу.

Акари закрыла глаза и с улыбкой кивнула.

— И ещё, — Хотару уже собрался уходить, но остановился. — Твоя одежда… она слишком заметна. Я поищу, во что переодеться.

Через минуту он вернулся со стопкой одежды.

— Это моё, — коротко сказал он, протягивая ей. — Другого нет. Извини.

* * *

Когда Акари вышла из комнаты для омовения, Хотару в это время стоял у очага и помешивал что-то в котелке. Увидев её, он не сдержал короткого смешка.

Одежда висела на ней мешком. Рукава свисали ниже пальцев, штанины пришлось подвернуть несколько раз, а широкий пояс, который он дал, чтобы подпоясаться, обернулся вокруг талии дважды.

— Ты как ребёнок, забравшийся в отцовский гардероб, — сказал Хотару, и едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

— Я не виновата, что ты такой… — Акари запнулась, подбирая слово, — большой.

— Это я большой? — Хотару покачал головой. — Ты слишком худая. Совсем не ешь?

— Ем, — обиженно ответила Акари, путаясь в рукаве в попытке поправить ворот. — Просто моя еда легче. И вообще, это ты гигант.

Хотару подошёл к ней и поправил съехавший ворот, запахнул кимоно плотнее. Его пальцы на секунду коснулись её шеи, когда он расправлял ткань. Акари замерла. Хотару тоже замер на мгновение.

— Ладно, — сказал он, отступая. — На сегодня и так сойдёт.

Он отвернулся к очагу, будто проверяя, не пригорело ли.

— Завтра куплю тебе нормальную одежду. Кимоно. Или что там носят женщины.

— Ты… правда пойдёшь покупать мне одежду? — удивилась Акари.

— А ты хочешь до зимы в этом путаться? — он кивнул на свои штаны, которые болтались на ней, как на пугале. — Простынешь. Заболеешь. Мне же с тобой потом возиться.

— Как трогательно, — фыркнула Акари.

Хотару сделал вид, что не заметил её иронии. Акари успела заметить, что на самом деле он улыбается.

* * *

Вечером они сидели на крыльце. Хотару чинил старую ловушку, Акари куталась в его слишком большое кимоно и смотрела на закат.

— Расскажи о себе, — попросил он, не поднимая головы.

Акари рассказала Хаганезуке немного о своём мире, где железные птицы летают выше облаков. О домах, которые касаются неба. О море огней ночного Токио, которое для него было бы немыслимым сном. О странных коробочках, в которые люди говорят, даже не видя друг друга.

Хотару слушал молча, изредка кивая. Иногда замирал с ловушкой в руках, когда Акари говорила о чём-то особенно невероятном.

— А чем ты занимаешься? — спросил он, когда она замолчала.

Акари улыбнулась.

— Я археолог. Реставратор. Чиню старые вещи.

— Чинишь?

— Да. Понимаешь, старые предметы — они как люди. У них есть душа, есть история. Они помнят руки, которые их создали, глаза, которые на них смотрели. Моя работа — вернуть им жизнь. Чтобы они снова могли рассказывать свои истории.

Глаза Хотару чуть расширились.

— И катаны? — спросил он. — Ты чинила катаны?

— И их тоже, — кивнула Акари. — Это сложно. Нужно знать металл, понимать, как работали мастера разных эпох. Каждый клинок уникален. Нельзя просто взять и заточить. Так можно убить душу.

Когда она рассказывала о работе, лицо её светилось. Хотару смотрел и видел то, чего не замечал раньше: Акари была не просто потерянной девушкой из другого мира. Она была мастером. Как он сам. Только её мастерство было другим — не создавать, а сохранять.

* * *

Когда солнце уже совсем село, Хотару ушёл в дом. Акари осталась одна.

Она сидела в его слишком большой одежде, подобрав ноги под себя, и смотрела на луну. Акари достала гарду, повертела в руках. Узор тускло блестел в лунном свете.

— Зачем ты привела меня сюда? — прошептала она.

Гарда молчала.

Но где-то внутри, в самой глубине, Акари поняла: не важно, зачем. Важно, что теперь она здесь. И что это — не случайность.

* * *

Хотару ушёл рано утром. Вернувшись через пару часов он протянул Акари свёрток с новой одеждой.

— Сказал, что сестре, которая приехала издалека и потеряла в дороге свою одежду.

— Сестре? — переспросила Акари.

— А ты хочешь, чтобы я сказал правду? — хмыкнул он. — Что подобрал девушку у реки, которая упала с неба, и теперь она живёт у меня?

Акари представила лица деревенских и поёжилась.

— Сестра так сестра, — выдохнула онаи ушла переодеваться.

На этот раз кимоно сидело почти идеально. Чуть свободно в плечах, но в талии — в самый раз.

Когда она вышла, Хотару смотрел на неё чуть дольше, чем позволяли приличия. Потом спохватился и отвернулся.

— Нормально, — отрезал он. И уже в сторону, будто нехотя, добавил: — Совсем нормально.

* * *

Вечером Акари сидела на крыльце в новом кимоно, пила чай и думала о том, как странно всё устроено. Ещё неделю назад она была в своём мире, в своей квартире, планировала очередную реставрацию и поход с подругами в клуб. А сейчас сидит в доме кузнеца из эпохи Тайсё, пьёт чай, заваренный на углях, и ждёт, когда он вернётся из кузницы.

Из темноты донёсся знакомый звон металла. Акари улыбнулась.

— С ума сойти, — прошептала она. — Я, кажется, начинаю привыкать.

Осень закончилась, и зима вступила в свои права. Деревня утонула в снегу, река сковалась льдом до самого устья, и даже кузница дышала холодом. Рабочие дни Хотару сократились — выстуженный воздух мешал тонкой работе с температурой стали. Теперь он чаще брал детали на доводку домой, в тепло очага.

Акари помогала ему. Её помощь была в точных, знающих подсказках: о температуре закалки, о составе полировочных паст, о микротрещинах, невидимых глазу. В своём мире она считалась хорошим специалистом по древнему оружию. Здесь, в прошлом, её знания становились пророчеством.

Но были и другие навыки, куда более приземлённые. Акари научилась топить очаг так, что он держал тепло всю ночь. Сначала у неё уходило на это полдня и три коробки спичек, и Хотару молча наблюдал, как она с остервенением дует на тлеющие угли, вымазав сажей нос.

— Ты чего молчишь? — как-то не выдержала она. — Я же неправильно делаю, да? Скажи уже!

— Смотрю, — спокойно ответил он. — Интересно.

— Что интересного?

— Как ты с дровами разговариваешь.

Акари замерла с растопыренными пальцами, перепачканными сажей. Потом фыркнула.

— Я не разговариваю. Я их… мотивирую.

— Мотивируешь, — повторил Хотару без улыбки. Но в глазах плясали чертики.

— А ты вообще когда-нибудь улыбаешься? — вырвалось у неё.

Он посмотрел на девушку.

— Редко, — ответил Хотару. И, помолчав, добавил: — Но с тобой чаще.

Акари не нашлась, что ответить. Ога, почувствовав как начинают гореть щёки, отвернулась к очагу, пряча улыбку.

— Я покраснела? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил Хотару.

— Врёшь.

— Не вру. Я молчу.

— Это ещё хуже, — фыркнула она. — Ладно, буду мотивировать дрова дальше.

Хотару встал, прошёл к двери и остановился.

— Акари, — тихо позвал он.

— Ммм?

— У тебя сажа на носу.

Девушка резко обернулась, но Хаганезука уже задвигал за собой дверь. С улицы донёсся приглушённый смех. Акари потрогала нос, посмотрела на чёрные пальцы и улыбнулась.

— Вот же… — пробормотала она.

С тех пор она научилась многому. Очаг горел ровно, рис получался рассыпчатым, овощи мариновала почти как местные. Хотару не говорил вслух, но замечал всё: как она по утрам разводит огонь, как ставит чайник точно в тот момент, когда он выходит из кузницы, как чинит его старые вещи. Он не просил — она просто видела, что им нужна забота.

— Ты зачем мою куртку зашила? — спросил он однажды, найдя её за этим занятием.

— Дыра была, — пожала плечами Акари. — Рукав отваливался.

— Я новую могу сделать.

— Зачем? Эта хорошая. Просто старая. Старые вещи тоже имеют право на жизнь, Хотару.

Он долго молчал. Потом сказал тихо:

— У нас так не принято. Чинить старое. Легче выбросить, сделать новое.

— У нас принято, — ответила Акари, не поднимая головы. И добавила тише: — Я вообще привыкла всё чинить. Людей не получается, так хоть вещи.

От её последних слов у Хотару сжалось сердце.

* * *

Для Хотару девушка постепенно перестала быть «странной гостьей». Она стала просто Акари — чутким подмастерьем, вписавшимся в строгий ритм его быта с тихой естественностью падающего снега. Они говорили мало. Акари всё ещё побаивалась его внезапной вспыльчивости. Она предпочитала язык действий: вовремя поданный инструмент, налитый чай, зашитая одежда.

Хотару, в свою очередь, боялся другого. Своей собственной грубости, привычной для кузницы, но смертельно опасной, как ему казалось, для этой хрупкой экосистемы спокойствия, что неожиданно возникла в его доме. Он взвешивал каждое слово, избегал случайных прикосновений. Поэтому в доме чаще всего царила тишина. Но тишина была наполнена совместным дыханием, скрипом пера по бумаге, когда Акари делала заметки, шелестом углей в очаге, её тихим напеванием, когда она думала, что он не слышит.

Часто, погружённый в раздумья над эскизом, Хотару ловил себя на том, что его взгляд застревает на ней. На том, как её пальцы обвивают глиняную чашку. На сосредоточенной складке между бровей, когда она пыталась разобрать написанное в его книгах — письмо ведь тоже изменилось за сотню лет. В её движениях была врождённая нежность, бережность. Казалось, она не выполняла работу, а ухаживала за чем-то бесконечно ценным.

«Она лечит сломанное прошлое, — думал Хотару. — А я создаю оружие для будущих разрушений. Чья работа важнее?»

Их взгляды иногда встречались. И в эти мгновения Хотару видел в её глазах спокойствие. Взгляд Акари словно касался той самой раны, что никогда не затягивалась. И Хотару, всегда готовый встретить любую угрозу, в такие моменты первым отводил глаза.

* * *

Январские холода вцепились в деревню ледяной хваткой. Тепла от очага, топившегося днём и ночью, не хватало, чтобы прогнать сырую стужу из углов большой комнаты.

Акари, не привыкшая к такому холоду, перенесла свой футон поближе к источнику тепла. Хотару с интересом наблюдал за ней. А потом и сам придвинул свой футон, но на значительном расстоянии. Это выглядело как два острова в холодном море комнаты. Два берега одной замёрзшей реки.

Но холод находил лазейки даже здесь.

Однажды ночью Хотару лежал на спине, глядя в потолок, где тени от огня плясали свой танец. Его тело, закалённое жаром горна, почти не чувствовало дискомфорта. Но слух, отточенный годами одиночества, улавливал иное. Тихий стук. Зуб о зуб.

Он прислушался. Звук повторился. Хотару перевернулся на бок. В полумраке, освещённом лишь отсветами пламени, он увидел, как хрупкие плечи Акари вздрагивают. Каждое судорожное содрогание отзывалось в нём странным беспокойством.

«Глупо, — подумал он, стискивая челюсти. — Она не попросит. А я не предложу. Таковы границы».

Но дрожь с того берега стала осязаемой. Она вибрировала в воздухе, нарушая все придуманные им правила.

— Замерзаешь же, — не выдержав произнёс он.

Акари вздрогнула, но ничего не ответила. Хотару сел и посмотрел на неё. Акари сжалась в комок, пытаясь удержать остатки тепла. .

«Просто теплообмен, — попытался он убедить себя, поднимаясь. — Физика. Ничего личного».

Он встал и подошёл к её футону. Акари удивлённо подняла голову.

— Вставай, — коротко сказал он.

— Что?

— Вставай. Замёрзнешь.

Акари послушно поднялась, кутаясь в одеяло. Хотару взял её футон и одним движением перетащил вплотную к своему.

— Ложись, — буркнул он, не глядя на неё.

Акари замерла, глядя на два футона, сдвинутые вместе. Потом перевела взгляд на него.

— Хотару… — растерялась она.

— Ложись, — повторил он. И добавил почти неслышно: — Я согрею.

Акари послушно легла на самый край и повернулась к нему спиной. Хотару лёг рядом и тоже повернулся спиной.

Прошла минута. Две. Акари всё ещё вздрагивала.

— Ты дрожишь, — сказал он глядя в стену.

— Я… привыкну, — выдохнула она.

— Не привыкнешь. Холод сильнее.

Он помолчал. А потом, пересилив себя, повернулся и накинул край своего одеяла поверх её. И снова отвернулся.

— Прижмись, — сказал он тихо. — Так будет теплее.

Акари затаила дыхание, но через мгновение сама придвинулась ближе. Её спина коснулась его спины.

Хотару замер. Сердце забилось где-то в горле. Через ткань одеяла он чувствовал каждую точку соприкосновения. Её дрожь постепенно утихала. Дыхание выровнялось, и Акари уснула.

Хотару закрыл глаза. В груди разливалось странное тепло, не имеющее отношения к очагу.

«Что ты со мной делаешь?» — подумал он.

А потом, уже во сне, когда сознание отпустило, их тела сами нашли друг друга. Хотару повернулся к ней. Его тяжёлая рука, искавшая опоры, непроизвольно легла на её талию. Не просыпаясь, Акари придвинулась ближе. Её спина мягко прижалась к его груди.

* * *

Утром Хотару проснулся первым.

Акари спала, уткнувшись лицом в его плечо, рука лежала у него на груди. Волосы рассыпались по подушке, касаясь его шеи.

Хотару смотрел на девушку и не мог пошевелиться.

Солнце только начинало подниматься, заливая комнату мягким, холодным светом. Ресницы Акари чуть подрагивали во сне. Дыхание её было спокойным и ровным.

Впервые за много лет одиночества Хаганезука проснулся и не почувствовал пустоты.

— Что ты со мной делаешь? — прошептал он.

Акари шевельнулась, что-то пробормотала и улыбнулась во сне. У Хотару перехватило дыхание. Он осторожно убрал прядь волос с её лица. Хотару позволил себе на минуту закрыть глаза, чтобы подольше побыть в этом тепле.

* * *

Когда Акари проснулась, Хотару уже не было рядом. Но футоны всё ещё лежали сдвинутыми. Очаг весело потрескивал, закипал чайник.

Она села, кутаясь в одеяло, и обвела взглядом комнату. Хананезука стоял в дверях глядя на заснеженный двор.

— Завтрак готов, — сказал он, не оборачиваясь. — Ешь.

— Хотару, — Акари потёрла глаза. — А ты...

— Я в кузницу, — он не дал ей договорить. — Вернусь к вечеру.

Акари сладко потянулась, смотрела на два сдвинутых футона и залилась краской. Она прижала ладони к пылающему лицу и улыбнулась.

В тот вечер Хотару закончил работу раньше обычного.

Солнце ещё не село, когда он загасил горн и вышел из кузницы. Внутри поселилось странное чувство. Что-то тянуло его домой сильнее, чем голод и холод. Сильнее, чем необходимость.

Он никогда не позволял себе уходить до заката. Работа всегда была важнее. Но сегодня молот ложился в руку легко, заготовки вели себя послушно, и мысли то и дело ускользали туда, где в его доме сейчас горел очаг. Где его ждала Акари.

Хотару отгонял эту мысль. Но она возвращалась. Ему пришлось смириться.

* * *

Он подходил к дому, когда солнце уже коснулось верхушек гор. Хотару чувствовал, что что-то изменилось.

Воздух пах иначе. Не просто дымом из трубы, а чем-то тёплым, домашним, чего он не знал много лет. Аромат тушёных овощей, чистого дерева и… едва уловимый, тонкий цветочный запах.

Ступая тише обычного Хотару скинул гэта у порога. Он не хотел нарушать эту новую, хрупкую тишину.

В главной комнате было пусто. Но идеально убрано. Татами выметены, футоны аккуратно сложены, над очагом тихо булькал котелок. Впервые за много лет ему показалось, что дом не просто стоит — он живёт.

Из-за притворённой двери в комнате для омовения Хаганезука услышал шум воды. Он подошёл чуть ближе. И в этот момент Акари начала петь. Мелодия была чужой, незнакомой — протяжной и печальной, напоминая ему ветер в горах. Слов он не разбирал, не вникала в их содержание. Голос сам говорил за себя. В нём жила тоска и потеря. Хотару замер.

«Не надо. Не смотри. Уходи», — шептал внутренний голос.

Но тело не слушалось. Шаг. Ещё один. Он приблизился к щели в раздвижной двери. Хаганезука замер.

В маленькой комнате клубился пар, окутывая фигуру, стоявшую к нему спиной. Акари вытиралась длинным полотенцем, не подозревая, что за ней наблюдают.

Хотару смотрел и не моргая. Его взгляду открывалась стройная дуга позвоночника, рупкие, как крылья бабочки, лопатки, тонкая талия, плавно расширяющаяся к бёдрам. Влажные волосы Акари рассыпались по плечам, оставляя тёмные дорожки на коже. В полумраке и пару она казалась не земной, словно луна, светящаяся изнутри мягким, тёплым светом.

Он видел изгиб её шеи. Маленькое ухо. Часть щеки. Внутри кузнеца всё перевернулось. До этого момента Акари была для него загадкой. Гостьей. Помощницей. Источником странного покоя. Существом, которое он должен оберегать. Сейчас, в этом просвете между дверями, она была настоящей. По телу Хаганезуки пробежали мурашки.

Перед ним была не абстрактная «женщина». Это была Акари. Из плоти и крови.

Желание её ударило Хотару сильнее, чем молот по наковальне. Он хотел ощутить эту кожу под своими пальцами, вдохнуть её запах, смешанный с паром и хризантемами, ощутить вкус её губ на своих губах. Он делал прижать к себе это хрупкое, совершенное тело, и никогда больше не отпускать.

С болезненной ясностью Хаганезука осознал своё долгое одиночество, годы пустоты и тишины, в которой почти не было женских голосов. Он понял, что теперь хочет утолять жажду только у этого источника. Только у неё.

Неожиданно песня Акари оборвалась. В наступившей тишине Хотару услышал тихий, сдавленный вздох, перешедший в рыдание. Сердце кузнеца сжалось.

Акари стояла, опустив голову, плечи вздрагивали. Хотару заметил, как слеза, блеснувшая в тусклом свете, скатилась по щеке и упала в воду у её ног.

Внезапно Хаганезука ощутил потребность защитить эту девушку, утереть эти слёзы, сделать так, чтобы она никогда больше не плакала.

Хотару отступил от двери так же бесшумно, как подошёл. Сердце колотилось в груди пойманной птицей. Он прошёл в главную комнату, сел у очага и взялся за чайник, чтобы занять руки. Они дрожали.

Через некоторое время дверь со скрипом отодвинулась. Акари вышла, одетая в свежее кимоно. Волосы были ещё влажными, тяжело лежали на плечах. Увидев его, она вздрогнула.

— Ты уже… — её голос дрогнул. — Я не ждала тебя так рано.

— Работа шла хорошо, — ответил он не поворачивачсь.

Его собственный голос показался Хотару чужим.

— Я слышал, как ты пела, — сказал он тихо. — Когда подходил к дому.

Акари замерла. Румянец медленно пополз по щекам, заливая шею и уши.

— О… это просто… моя любимая песня, — пробормотала она, опуская глаза.

Пальцы инстинктивно потянулись к вороту, запахнув кимоно плотнее.

— Она была прекрасна, — Хотару повернулся к ней. — И твой голос тоже. Он… проникает прямо в душу.

Акари подняла испуганные глаза. Хаганезука встал, за пару шагов пересёк комнату, которая вдруг показалась огромной, и остановился перед ней. Он чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание.

— Я не хочу, чтобы ты пела от тоски, — сказал он, глядя в её глаза. — Я хочу, чтобы у тебя были причины для других песен. Радостных. Здесь. Со мной.

Хотару так сильно хотел прикоснуться к ней, что ломило кости. Но он только стоял, позволяя тишине говорить за себя. Он развернулся, подошёл к очагу и налил ей чай.

— Ужин пахнет замечательно, — сказал он. Голос вернулся к привычной, чуть грубоватой мягкости. — Давай поедим.

Акари послушно кивнула. Они сели друг напротив друга.

Тишина между ними звенела, как натянутая тетива. Она стала густой, как мёд, тёплой, как очаг за спиной. Оба знали,что эту ночь они снова проведут вместе. По крайней мере — на сдвинутых футонах.

Утро встретило Хотару привычной тишиной. Оно не было таким тёплым, как предыдущие.

Он открыл глаза и сразу понял: что-то не так. В доме было тепло. Очаг уже потрескивал, значит, Акари встала раньше. Но дело было не в этом.

Он повернул голову и увидел, что её футон лежал на прежнем месте. Там, где она спала до той первой холодной ночи. Между ними снова была река.

Хотару моргнул. Посмотрел ещё раз. Футон был аккуратно застелен, одеяло сложено ровной стопкой. Никаких следов того, что прошлые ночи вообще были.

Он сел. Внутри неприятно потянуло тоской и холодом. Он ощутил, как не хватает её тепла рядом. Как он привык просыпаться от её дыхания. Как рука сама тянулась к ней ещё до того, как открывались глаза.

«Морозы отступили. Конечно. Теперь не нужно жаться друг к другу, чтобы не замёрзнуть. Всё логично. Всё правильно, — подумал он и добавил: — Тогда почему на душе так паршиво?»

— Доброе утро! — весело раздалось у очага.

Хотару поднял взгляд. Акари стояла на коленях у огня, помешивая завтрак в котелке.

— Доброе, — буркнул он, отводя глаза.

— Завтрак почти готов. Сегодня рис с овощами и… — Она сделала паузу. — Я нашла соевую пасту. Так что будет почти как в ресторане.

— В ресторане?

— Ну да. Там всё быстро, шумно и вкусно, но не так, как здесь. Здесь уютно.

Хотару не ответил. Он сел напротив, придвинув к себе чашку с чаем. Кузнец наблюдал, как её тонкие, изящные пальцы обхватывают свою чашку.

— Эй, — Акари всмотрелась в его лицо. — Ты чего хмурый такой? У тебя даже морщинка глубже обычного стала.

— Нет у меня морщинки, — буркнул он.

— Есть. Я её изучила. Вот тут, — она ткнула пальцем в воздух между бровями. — Суровая такая, кузнечная. Улыбнись, Хотару.

— Не хочу.

— А я прошу. — Она сложила руки в умоляющем жесте. — Один раз. Для поднятия моего утреннего настроения. Ты слишком хмур.

Он посмотрел на её дурацкий жест, блеск в глазах, на то, как она старается его расшевелить, хотя он сам не понимал, почему так хмур.

Уголок его губ дрогнул.

— О! — она хлопнула в ладоши. — Прогресс!

Акари отложила палочки и посмотрела с на него хитрым прищуром.

— Сегодня забор чиним?

— Да.

— Я хочу помочь и забить несколько гвоздей.

Хотару поднял бровь.

— Сама?

— Ага. Я археолог. У меня руки точные. Не то что у некоторых…

Хотару посмотрел на свои ладони.

— Мои руки точнее, — возразил он.

— Они сильнее. Это разные вещи. Сила и точность — как молот и игла.

— Ты сравнила меня с молотом?

— А ты против? — она улыбнулась. — Молот — это хорошо. Надёжно. Солидно.

Хотару задумался.

— А ты тогда кто?

— Я? — она ткнула себя в грудь. — Я игла. Маленькая, острая, всё замечаю.

— Ладно, — сказал он. — Забивай свои гвозди.

После завтрака они вышли во двор.

Работа шла в лёгком ритме. Хотару выравнивал столб, Акари подавала скобы и гвозди. Иногда их пальцы случайно встречались. И каждый раз у Хотару всё замирало внутри.

— Итак, моя очередь, — сказала Акари, держа в руках молоток и примеряясь, — смотри и учись.

Первый удар пришёлся мимо. Гвоздь жалобно звякнул и согнулся.

— Не учись, — поправил Хотару.

— Это всего лишь разминка, — не сдалась она.

Второй удар попал по пальцу. Акари взвизгнула и выронила молоток.

— Больно! — она прижала палец к губам.

Хотару шагнул к ней, взял её руку в свои. Он сам не понял как так вышло, но совершенно не хотел отпускать ладонь Акари.

«Отпусти. Немедленно. Что ты делаешь?» — кричал внутренний голос.

Взгляд Акари метался с его лица на их руки. Она не понимала, что ей нужно делать.

Хотару заметил замешательство на её лице и выпустил ладонь из своих рук.

— Цел, — сказал он. — Ты везучая.

— Это… профессионализм, — выдохнула Акари и улыбнулась.

Третий гвоздь вошёл ровно. А вот доска легла совсем криво. Сильно криво. Хотару решил не поправлять за ней.

«Пусть будет так, — решил он. — Останется на память».

Акари отошла, оглядела своё творение. Хотару посмотрел на доску, потом на неё и расхохотался.

— Это… архитектурное решение, — нашлась она. — Молчи.

Когда последний гвоздь был вбит, небо решило отметить их победу. Сверху посыпались крупные, пушистые хлопья снега. Акари замерла, запрокинув голову.

— Как в детстве, — выдохнула она.

Хотару смотрел как снежинки ложатся на её лицо, волосы, на её детский восторг. Он наклонился, зачерпнул горстку снега и бросил в Акари. Комок шлёпнулся в её плечо. Она вздрогнула от неожиданности. В глазах мелькнуло недоумение, а потом загорелась озорная искорка.

— Неужели за этой суровостью скрывается кто-то другой? — спросила Акари, зачерпывая снег.

Она слепила снежок и бросила в Хотару. Тот пролетел мимо.

— Целишься как неопытный мечник, — хмыкнул он.

— Я археолог, а не снайпер!

Следующий её снежок попал ему в грудь.

— Прогресс, — признал он.

Акари улыбнулась.

— Знаешь, Хотару, — вдруг сказала она чуть тише. — Ты единственный человек, с которым я могу молчать и при этом не скучать.

Хаганезука замер. Никто никогда не говорил ему такого. Никто не смотрел на него так, как она сейчас — сквозь снег, сквозь холод, сквозь все его защиты.

— Это комплимент? — спросил он тихо.

— Не знаю, — она улыбнулась. — Наверное.

Хотару медленно наклонился, набрал полные ладони снега и пошёл на неё.

— Хотару… — Акари попятилась назад. — Не надо… Я закричу!

— Кричи.

Хаганезука подошёл ближе. Акари развернулась, чтобы убежать, но подошва скользнула по льду. В панике она схватилась за полы его хаори и потянула за собой. Они рухнули в сугроб. У обоих вырвался счастливый и свободный смех. Хотару смеялся запрокинув голову. Акари заливалась рядом. Внезапно наступила тишина.

— Ты красивый, когда смеёшься, Хотару, — Акари коснулась его щеки.

Хотару замер. Её прикосновение словно обожгло его.

— Что? — его глаза чуть округлились.

— Ничего, — смутилась она. — Я… — Акари осеклась.

Хотару смотрел на её покрасневшие от смущения щёки. На снежинки в волосах. На приоткрытые, чуть влажные от снега, розовые губы. Он медленно приблизился лицом к лицу Акари. Губы несмело коснулись её губ. Он быстро взял себя в руки, отстранился, откинулся на спину. В уголках губ дрожал след ушедшей нежности. Сердце бешеного колотилось.

Акари лежала рядом, не в силах пошевелиться, чувствуя на губах его тепло.

— Хотару, — тихо спросила она, касаясь пальцами своих губ. — А о чём ты мечтаешь?

Он немного помолчал. Потом повернул голову и посмотрел на неё.

— Чтобы снова было тепло.

Акари замерла. Она поняла, что Хаганезука говорит совсем не про очаг. Не про лето. Он говорил о тех ночах, когда она засыпала рядом. Про это мгновение в снегу. Про всё, что было и что ещё будет.

— Я тоже, — прошептала она.

Он ничего не ответил. Только взял её руку в свою и чуть сжал.

— Холодает, — сказал он. — Пойдём в дом.

Акари послушно кивнула.

Хотару поднялся, подал ей руку и помог встать.

К дому они шли рядом, но молча. Снег всё падал и падал, укрывая их следы. Но тропа уже была протоптана. И никто не мог её стереть.

На деревню тихо опускался вечер. Очаг почти догорел. Холод пробирался под кимоно, заставляя Акари поёжиться, но она не спешила подбрасывать дрова. Ей нравилось это ощущение — когда тепло отступает и ты начинаешь ценить каждый оставшийся уголёк.

Девушка сидела у огня и наблюдала за пляшущими тенями. Пальцы сами собой потянулись к теплу. Она слушала, как за стеной Хотару возился с инструментами. Слух улавливал размеренный звон металла, шорох ткани его одежды и тяжёлые шаги. Эти звуки давно стали для неё музыкой, без которой дом казался совершенно пустым.

Когда Акари только попала сюда, тишина пугала. В её прошлой жизни всегда что-то было фоном: холодильник, телевизор, сигналы машин за окном. А здесь поначалу было слишком тихо. Потом она научилась слышать этот дом. Скрип половиц, шипение углей, дыхание Хаганезуки. Теперь она не представляла, как можно жить без всего этого.

Дверь сёдзи отодвинулась, и Хаганезука вошёл в дом. Он привычно замер на пороге, оглядывая комнату. Его взгляд задержался на девушке. Акари спиной почувствовала это и обернулась.

Она смотрела на Хотару и думала: как же странно, что человек, которого знает всего несколько месяцев, стал для неё домом?

— Вода есть? — спросил Хотару, проходя к очагу.

— Только что вскипела, — ответила Акари потирая ладони.

Он опустился на колени рядом с ней. Одновременно они потянулись к чайнику. Их руки встретились — и замерли. Акари затаила дыхание. Под её пальцами оказались пальцы Хаганезуки, которые пахли железом после возвращения из кузницы.

Раньше в такие моменты оба отдёргивали ладони, делали вид, что ничего не случилось. И так хорошо, что Акари почти верила, что ей показалось. Что тепло его руки было просто игрой воображения.

Но сейчас их ладони снова соприкасались. Акари чувствовала его тепло по-настоящему. Сердце судорожно заколотилось, но она не позволила себе отступить. Девушка набралась храбрости и своей ладонью накрыла руку Хотару, словно поймала бабочку в сачок. Она легонько сжала её и притянула ближе к себе. Акари медленно перевернула ладонью вверх. Хаганезука не шевелился и наблюдал.

Она видела, как дрогнули его пальцы, почувствовала, как Хотару на мгновение напрягся, но руку не убрал.

Акари внимательно рассматривала его ладонь. Каждый шрам, каждую мозоль. Там, где молоток встречался с рукоятью тысячи раз, кожа загрубела, но не ожесточилась, а стала похожа на старую добротную кожу, которой нипочём любая работа. Шрамы пересекали её в разных направлениях: тонкие белые линии от осколков металла, более широкие — от ожогов, один, особенно глубокий, тянулся от основания указательного пальца к запястью. Акари знала, что это за шрам. Он появился три месяца назад, когда Хотару ковал меч и не заметил, как раскалённая полоса выскользнула из захвата.

Она тогда стояла рядом. Видела, как Хаганезука выругался — впервые при ней, тихо, сквозь зубы — и сунул руку в чан с водой. Ей хотелось помочь ему, но он только мотнул головой и сказал: «Не надо».

Теперь она держала эту руку в своих. И ей хотелось плакать от того, как много боли вместила в себя эта ладонь. И от того, что он никогда никому не показывал эту боль. Она рассматривала его ладонь, словно изучала древний свиток, исписанный тайным языком.

Хотару с удивлением смотрел на неё и не мог пошевелиться. Акари взглянула в его глаза, полные растерянности, непонимания и страха. Он боялся. Этот огромный, сильный мужчина, который в одиночку управлялся с раскалённым металлом, который не боялся демонов, но боялся того, что сейчас происходило. Боялся, что она отодвинется. Или не отодвинется. Боялся её взгляда.

Хотару понял, что никто никогда не рассматривал его руки, как эта странная девушка. Даже бывшая невеста Кёко никогда не смотрела на них так. Для всех они были грубым, сильным и полезным инструментом. Для Акари же это были руки творца, работу которых она так бережно очищала от столетней грязи и ржавчины.

Она видела, как напряглась его шея, как побелели костяшки пальцев свободной руки, которая лежала на колене. Он сжимал её так сильно, словно пытался удержаться, чтобы его не унесло.

— Хотару, — тихо сказала она. — Твои руки...

Он вздрогнул и напряжённо сглотнул. И это придало ей смелости.

Она поднесла его ладонь ближе к свету очага. Пламя почти погасло, но оранжевые угли ещё дышали слабым теплом. В их свете каждый шрам стал виден отчётливее.

Акари провела пальцем по подушечке его пальца, по самому старому, почти незаметному шраму. Она не знала, откуда он. Возможно, из детства. Возможно, из тех времён, когда он только учился держать молоток.

Она подняла голову, посмотрела на него и улыбнулась.

— Твои руки, — прошептала она. — Они самые красивые, что я когда-либо видела.

Эти слова, как острое лезвие, врезались в душу Хаганезуки. Он почувствовал, как что-то тяжёлое и горячее поднялось от груди к горлу, сжало его и опустилось куда-то в живот. Ранее он не чувствовал ничего подобного. Никто никогда не говорил ему такого. Никто не держал его руки, будто они — драгоценность.

Его драгоценностью всегда были мечи. Мечи, которые он создавал, чтобы другие могли жить. Он вкладывал в них душу, свою кровь, свои бессонные ночи. Хаганезука почувствовал, как перестало хватать воздуха.

А Акари смотрела на него и понимала, что ей совершенно не хочется возвращаться в свою холодную, одинокую квартиру на окраине Токио. Именно здесь впервые за всю жизнь она почувствовала себя счастливой, нужной.

Девушка переплела свои пальцы с его и сильнее сжала руку. Хотару перевёл взгляд с их рук на её лицо. Он мог отстраниться. Мог встать и уйти обратно в кузницу, как делал всегда, когда что-то было слишком сложным для слов. Но Хаганезука не сделал этого.

Он смотрел на эту загадочную девушку, которая появилась из ниоткуда, которая не боялась его, которая смотрела на эти изуродованные руки, как на святыню. И в ответ он осторожно сжал её ладонь.

Угли в очаге совсем догорели. В комнате стало темно.

— Не отпускай меня, Хотару, — тихо сказала она и опустила голову.

— Не отпущу, — прошептал он.

Свободной рукой Хотару коснулся её лица. В это мгновение их потянуло друг к другу. Его губы осторожно коснулись её губ.

Акари выдохнула и чуть ближе придвинулась к нему. Руки легли ему на плечи. Она закрыла глаза и сильнее прижалась своими губами к его. В этот момент ладонь Хотару легла ей на затылок, и пальцы запутались в мягких волосах. Другая рука крепко и осторожно сжала талию.

Весь мир вокруг исчез. Не стало ни комнаты, ни очага, ни страха, ни прошлой жизни. Остался только запах железа и дыма. Тепло рук, которое проникало сквозь кожу, сквозь рёбра, сквозь всё.

Они оторвались друг от друга, только когда в лёгких закончился воздух.

Акари открыла глаза. И в тот же миг её накрыло: а вдруг его нет? Вдруг этот вечер, его руки, его молчание, этот дом — всего лишь иллюзия, которую её разум создал, чтобы не сойти с ума от одиночества? Дыхание сбилось, а пальцы крепче вцепились в его плечи, словно он мог исчезнуть.

Хотару почувствовал её страх и сильнее обнял Акари. Его ладонь медленно прошлась по спине, успокаивая девушку. Акари облегчённо выдохнула.

— Холодно? — спросил Хотару.

— Нет, — ответила она. — С тобой мне совсем не холодно.

В ту ночь ярко светили звёзды. Те же, что и в её мире. Но здесь они были гораздо ярче и роднее.

Апрельский воздух был свеж и упруг, пропитан влагой после дождя и обещанием зелени. Акари привыкла дышать им полной грудью. Тяжёлым и насыщенным он казался теперь лишь в воспоминаниях о первых днях. Она постепенно врастала в мир Хотару, как дикий плющ в каменную кладку. Тяготы этого быта перестали быть пыткой. Они стали ритуалом, медитацией, ткацким станком, на котором день за днём выткалась новая, более прочная версия её самой. Мысли о возвращении в «идеальный» мир приходили всё реже, как сны, блекнущие на утреннем свету. Она перестала скучать по своей прошлой жизни.

«А что, если я останусь?» — этот вопрос уже не пугал, а согревал изнутри.

Именно в это утро, сидя на крыльце в ожидании Хотару, Акари поймала себя на мысли, что больше не чувствует себя гостьей. Теперь она — часть этого тихого утра, этого дома, этой судьбы. Воздух пах надеждой, и она позволила себе в неё поверить.

Но эту веру разрушил звонкий, беззаботный смех, донёсшийся из‑за поворота тропы, когда они шли в лес за хворостом. Акари специально надела старое, перешитое из вещей Хотару кимоно, чтобы не жалко было испачкать или порвать случайно зацепившись за ветку.

Им навстречу, в окружении подруг, шла она — Кёко. На ней было нарядное узорчатое кимоно, идеальная причёска и яркий бэн-и на губах. Увидев Хотару, её лицо озарилось собственнической улыбкой.

— Хотару-сан, какая встреча! — выдохнула она со сладкой, притворной досадой. — А мы уж думали, ты в своей берлоге навеки заточён, о старых знакомых забыл.

— Здравствуй, Кёко, — голос Хотару был ровным, как поверхность воды, под которой не видно течений.

С грацией хозяйки этих мест Кёко подошла чуть ближе. Её взгляд, скользнув по Акари, прошёлся с ног до головы и вернулся к Хотару.

— Отец тебе уголь отложил, — продолжила она, игриво склонив голову. — Говорит: «Для Хотару, он знает толк». Да ещё так, будто время не прошло.

Для Акари эти слова прозвучали как приговор. «Будто время не прошло»… Значит, между ними было общее прошлое, общая история?

Холодный, изучающий взгляд Кёко снова упал на неё, задерживаясь на её рабочем кимоно, на неприбранных волосах, на лице, ещё не научившемся скрывать чувства.

— О-хо, — протянула она. В её голосе зазвенела тонкая, ядовитая сталь. — А это кто у нас? Хотару, ты сбился с пути и лесного духа приманил?

Она подмигнула ему, как соучастница давней шутки. Подруги позади неё хихикнули.

Акари почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Я пойду, Хотару, — тихо сказала она, опустив голову. — Догонишь меня.

В этот момент Кёко приложила ладонь к уху.

— А говорит‑то как!.. Слушаю — и уши вянут. Что за странный выговор? Вроде и наш, а вроде и не наш. Словно кукушка заученную песенку выводит, да совсем не ту, не здешнюю. — Она фыркнула, обменявшись понимающим взглядом с хихикающими подругами. — Ничего, научится… если долго проживёт среди людей.

Последние слова она произнесла с особой весомостью, чётко очерчивая невидимую границу. Кёко снова повернулась к Хотару. Выражение её лица стало мягким.

— Ну ладно, не буду мешать, — она подмигнула ему ещё раз и улыбнулась. — Заходи как‑нибудь. Отец будет рад.

Кёко кивнула Хотару особым кивком, который хранят для своих, и уплыла, унося с собой шлейф смеха и шёпота: «Видала? Совсем чучело!» Эти слова впились Акари в спину, как ледяные иглы, и остались под кожей.

Хотару проводил их взглядом и обернулся к Акари. Его лицо было каменным.

— Пойдём. Нам ещё долго идти, — он развернулся и направился в лес.

Акари не слышала этих слов. Она стояла у как вкопаная и смотрела сквозь Хотару.

— Это та, что должна была стать твоей невестой? — голос резко и громко вырвался из её груди и ударил в спину Хаганезуки. — И теперь ты от её отца уголь принимаешь? Как подаяние?

Хотару остановился и повернул голову.

— Была договорённость, — сказал он глухо. — Но она выбрала другого. Её отец чувствует вину. Потому и даёт уголь.

— А знаешь что, Хотару? Может, она и права! Может, я здесь и правда лишняя! Ошибка! Только сегодня утром я думала, что наконец вписалась! Я ошибалась! — В глазах противно защипало, но Акари сдержала подступившие слёзы. — Я хочу домой! В свой мир, где я была обычной! Где все говорят, как я! Где есть горячая вода, а не вёдра из ледяного родника! Где завтрак — это кофе и круассан, а не час у ступы! Где после работы можно пойти к друзьям, которые шлют тебе смешные картинки, а не смотрят, как на дурочку из леса!

Акари не выдержала и рухнула на колени, закрывая лицо руками. Тело затряслось от рыданий.

Хотару повернулся, подошёл к Акари и уставился на её вздрагивающую спину. Он не мог пошевелиться, будто прирос к земле. Каждое её слово звучало для него не просто жалобой, а как отречение. От него, от его мира, от их долгих месяцев, что они провели вместе. Лицо его окаменело. Акари перестала трястись и подняла голову.

— Закончила? — спросил он глядя в её заплаканные глаза.

Хаганезука опустился перед ней на колени и схватил её за плечи. Акари вздрогнула.

— Твой мир? — В его голосе была слышна обида, переходящая в злость. — Я не знаю твоего мира. Мой мир? Он настоящий. Холод — настоящий. Голод — настоящий. Боль — настоящая.

Он жёстко тряхнул её за плечи.

— А теперь ты хочешь уйти, потому что какая-то баба обозвала тебя? — Он усмехнулся. Усмешка вышла злой. — И что ты там забыла? Свои картинки? Людей, которым до тебя нет дела?

Акари попыталась вырваться, но его руки держали крепко.

— Отпусти! — крикнула она, пытаясь вцепиться в его плечи.

— Нет, — в его голосе прорезалась сдерживаемая ярость. — Ты будешь слушать. Ты думаешь, я нужен Кёко? Ей нужно знать, что я всё ещё здесь. Что я всё ещё тот, от кого она отказалась. Игрушка, которую выбросили, но не хотят отдавать.

Он отпустил её плечи, но остался сидеть напротив.

— А ты… ты пришла из мира, где мне нет места. Ты пришла, и я поверил, что ты захотела остаться сама. Не из жалости. Не из долга. Впервые за десять лет кто‑то смотрит на меня как на человека.

Его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки.

— И теперь, когда эта… — он запнулся, подбирая слово, — когда Кёко бросила в тебя камешек, ты готова всё бросить? Убежать в свой мир, где всё работает по нажатию кнопки?

— Это не камешек! — закричала Акари в ответ. — Это всё! Ты не понимаешь!

— Не понимаю? — Он подался вперёд. Его лицо оказалось совсем близко.э к её. — Я десять лет жил в тишине, где никто не произносил моего имени, пока ты не свалилась с неба! Я все эти месяцы не спал ночами, думая, не страшно ли тебе здесь! Я боялся прикоснуться к тебе, потому что думал, что мои руки для тебя — как клешни чудовища! А ты говоришь, что я не понимаю?

Он резко выпрямился, встал и отвернулся. Его плечи тяжело вздымались.

— Уходи, если хочешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не держу. Но не смей говорить, что я не понимаю. Это я тебя не понимал.

Акари сидела на крыльце, уперевшись кулаком в подбородок. Прошла большая половина дня с их неудачного похода с Хотару за хворостом. Её конечности уже давно затекли. Взгляд упирался в трещину на деревянной ступеньке, которую она изучила вдоль и поперёк. Но она не смела сдвинуться с места.

«Дура, — думала она. — Ты дура. Самая настоящая дура на этой горе».

В голове прокручивалась сцена на поляне. Акари чётко видела лицо Хотару, когда она кричала про кофе и круассаны. Когда он схватил её за плечи и хорошенько тряхнул.

«Уходи, если хочешь», — всплывшие в памяти слова Хотару вырвали её из ступора.

Акари убрала руку и прислонилась головой к деревянному крылечному столбу.

«Извинись, — снова зазвучал голос в голове. — Просто встань, подойди и скажи: „Прости, я была дурой. Просто во мне взыграла ревность“. Что в этом сложного?»

— Всё сложно, — прошептала она вслух. — У него сложный характер.

«Ничего сложного. Он поймёт. Или ты боишься, что он не простит? А если не простит — что тогда?»

— Не знаю, — Акари смахнула скатившуюся слезинку. — Пойду бродить по Японии эпохи Тайсё. Может, забреду в квартал Красных фонарей или другой развлекательный квартал, да там и останусь.

«Дура».

Акари вздохнула, встряхнула затёкшую руку и встала. Онемевшие ноги жутко начало колоть. Она постояла секунду, переминаясь с пятки на носок, и целенаправленно зашагала в кузницу.

Акари застала Хотару за работой. Он сосредоточенно точил лезвие катаны. Однажды она попросила его выковать новый клинок и надеть ту самую гарду, которая принесла её сюда. Хотару сначала сомневался, так как это была единственная вещь, которая могла бы отправить Акари домой. Но потом согласился, потому что она решила остаться здесь, с ним, в его тишине и одиночестве.

Акари наблюдала за кузнецом из-за двери. Её взгляд упал на гарду, которая лежала на рабочем столе рядом с рукоятью для нового клинка. Она была совсем другая. Девушка шагнула в кузницу. Хотару видел, что она вошла, но не поднял взгляда. Акари подошла ближе к столу и взяла гарду в руки.

— Хотару, — произнесла она, поочерёдно глядя то на него, то на гарду. — Ты же…

Она не смогла продолжить. Слова никак не приходили на ум. Акари задышала ртом, в глазах защипало, а к горлу подступил ком.

Хотару остановился. Посмотрел прямо перед собой и ответил:

— Твоя гарда в доме. На столе.

Он ни разу не взглянул на неё. Но краем глаза заметил, как девушка положила гарду, попятилась к выходу и скрылась за дверью. Хаганезука закрыл глаза и громко выдохнул. Затем он отложил лезвие в сторону, схватился обеими руками за край стола и опустил голову.

«Твоя гарда в доме. На столе», — мысленно повторил он свои слова, сказанные Акари. — «Что ты несёшь? Дурак. Зачем? Она же приходила не за гардой. Она приходила к тебе, чтобы поговорить. А если она действительно сейчас уйдёт?»

Хотару отошёл от стола, подошёл к двери и упёрся лбом в дверной косяк.

«Дурак».

Неожиданно он услышал, как громко задвинулась входная сёдзи. Акари спустилась с крыльца и быстро зашагала в сторону реки. Хаганезука резко поднял голову и широко раскрыл глаза.

«Она идёт к реке, — мелькнуло в его голове. — Туда, где всё началось».

Хотару посчитал до трёх и вышел из кузницы. Он проводил её взглядом до поворота и отправился вслед за ней.

Акари шла по тропе, крепко сжимая в руке металл. Глаза то и дело наполнялись слезами, которые скатывались по её щекам. Она всё время смахивала их дрожащими пальцами.

«Хорошо, Хотару, — думала она. — Если тебе всё равно, тогда я исчезну. Сегодня же. Прямо сейчас».

Она шла не оглядываясь. И совсем не подозревая, что Хотару шёл за ней. Он сразу понял, что задумала Акари. И от этого внутренняя тревога рвала его на части. Но на лице он старался сохранить покой.

«Уйдёт — значит судьба, — думал он. — Значит, так нужно».

На самом деле он мысленно молил всех богов, чтобы гарда не сработала. И они услышали его мольбу. С появлением Акари Хотару впервые в жизни, помимо раздражения, испытал это странное тёплое чувство, которое называлось любовью. И Хотару совсем не хотелось расставаться с ним.

Акари остановилась у реки. Хаганезука, спрятавшись за стволом старой сливы, начал наблюдать за ней.

Девушка вытянула открытую ладонь с гардой и стала ходить из стороны в сторону.

— Ну же, работай, — проговорила она, глядя на кусок металла, и смахнула очередную слезинку. — Я хочу домой.

«А ты точно уверена, что хочешь вернуться?» — заговорил с ней собственный голос.

Акари замерла и посмотрела вдаль. В голове воцарилась полная тишина. Исчез шум реки, пение птиц. Она слышала лишь волнительный стук своего сердца. Девушка медленно опустилась на колени и взглянула на несчастную гарду в своей руке. Гарда молчала. Акари показалось, что кусок металла перестал жечь руку, перестал быть таким тяжёлым. В это время Хаганезука тихо подошёл к ней и стал за её спиной.

— Я не хочу домой, — чуть склонившись, прошептала она, покачала головой и закрыла глаза. — Я люблю тебя, Хотару. Пожалуйста, забери меня.

Акари и не подозревала, что в этот момент Хаганезука стоит сзади и всё слышит. Он обошёл, чтобы видеть её лицо. Девушка открыла глаза и вздрогнула. Её взгляд упёрся в его ноги. Она перестала дышать.

— Ты всё слышал? — тихо произнесла она спустя несколько секунд тишины.

Хотару ничего не ответил. Он взял гарду из её рук, подошёл ближе к берегу и забросил металл в воду. Ледяная вода поглотила железный круг с едва слышным плеском. Акари повернулась в сторону реки и поняла, что дверь обратно навсегда закрылась для неё. Она с облегчением выдохнула и закрыла глаза.

Хотару несколько секунд смотрел на расходящиеся круги по воде, а затем подошёл к Акари и протянул руку, чтобы помочь ей подняться с земли. Девушка в ответ протянула свою ладонь. Встав напротив Хотару, она посмотрела в его глаза, которые отражали свет восходящей полной луны. В них отражалась ярость человека, чьё самое сокровенное чуть только что не украли. Но сквозь ярость пробивалась и другая, более страшная сила. В глазах Хотару было отчаяние. Отчаяние человека, который нашёл своё единственное спасение и готов разнести в щепки всё на свете, лишь бы не потерять его снова.

Акари привстала на цыпочки и коснулась его губ.

— Прости, — прошептала она, опустив голову.

— Сам виноват, — ответил он. — Я должен был увести тебя сразу. И не позволить Кёко говорить всякую ерунду.

Хотару коснулся её подбородка и поднял её лицо на себя. Его глаза скользили с её заплаканных глаз на губы, которые он был готов целовать вечно.

— Пойдём, — хрипло произнёс Хаганезука, крепко сжав её ладонь.

Акари послушно кивнула.

Хотару шёл быстро. Один его шаг был равен двум шагам Акари. Она еле поспевала за ним и постоянно спотыкалась, цепляясь за камни и торчащие корни деревьев.

Неожиданно Хотару остановился и одним движением подхватил Акари на руки. Она ахнула от неожиданности и руками обвила его шею, уткнувшись носом ему в плечо. Он нёс её прочь от реки, прочь от её призрачного выбора, обратно к дому, который отныне должен был стать её единственной вселенной.

Он поставил девушку на крыльце, отодвинул входную сёдзи и увлек за собой. Хотару развернул Акари к себе, накрыл её лицо поцелуями и прижал к опорному столбу рядом с очагом. Его тело вплотную прижалось к её телу. Ощутив сквозь одежду его жар, с губ Акари сорвался стон. Хотару провёл большим пальцем по её нижней губе и сказал:

— Ты подумала, что я дам тебе уйти? Что я отпущу?

Он не стал дожидаться ответа. Его губы впились в её, не давая произнести ни слова и не давая девушке опомниться. Затем его горячие поцелуи сорвались с её губ и обжигающим следом пронеслись по челюсти, вниз по шее, к ключице.

— Хотару… — тихо выдохнула Акари.

Её руки блуждали по его груди, шее, широкой спине, пытаясь снять с Хотару его одежду. Сильные руки кузнеца обхватили бёдра Акари. Он поднял её, как будто она совсем ничего не весила, и прижал к столбу, заставив обхватить его торс ногами. Он посмотрел ей в глаза, а затем наклонился к уху.

— Чувствуешь? — его шёпот обжёг её ухо. — Это не твой удобный мир. Это — мой. Жёсткий. Реальный. Неотвратимый. А ты в нём. И отсюда нет выхода.

Его губы снова коснулись её шеи. Ноги Акари сильнее сомкнулись на его пояснице, а пальцы впились ему в плечи.

— Если когда-нибудь… — он зашептал ей в шею. — Если когда-нибудь тебе снова захочется убежать… ты вспомни этот момент. И пойми… что я пойду за тобой. Даже в твой мир. И притащу обратно. Потому что без тебя…

Хотару не договорил. Но Акари и без слов поняла всё, что он хотел сказать. Слова исчезли. В этот сокровенный момент они были лишними. Исчезло всё вокруг. Остались только руки, сантиметр за сантиметром изучающие тело друг друга, губы, дарящие обжигающие поцелуи, прерывистое дыхание Хотару у виска Акари и её сбитые стоны. Она цеплялась за его плечи, потеряв счёт времени, потеряв себя и найдя заново уже совсем другую версию себя самой — принадлежащей Хаганезуке и его миру.

После утихшей бури они лежали на футонах, которые с этой ночи больше никогда не будут лежать в противоположных углах. Все правила, выстроенные Хаганезукой в самом начале, больше не действовали. Между ними больше не было той невидимой границы, которую он когда-то придумал.

Хотару прижимал Акари к себе, целуя её оголённые плечи и шею. Акари, прикрыв глаза, улыбалась. Впервые она была по-настоящему счастлива. Девушка вспомнила свою прежнюю жизнь, вспомнила о всех удобствах, о кофе и круасане с шоколадом.

«К чёрту», — подумала она, поморщившись.

— Я люблю тебя, Акари, — привстав и глядя на неё, прошептал Хаганезука.

Акари повернулась к нему, коснулась ладонью его щеки и улыбнулась. Хотару наклонился ближе и осторожно коснулся её губ.

В очаге потрескивал огонь. В доме и на душе стало теплее. Акари повернулась спиной к Хотару. В свою очередь он крепче обнял её и закрыл глаза.

Она ещё долго не могла уснуть. Всё наконец-то встало на свои места. Акари поняла, что её место навсегда здесь, в эпохе Тайсё, рядом с этим угрюмым кузнецом.