Влад. Истоки агонии (джен)

Ту ночь мы собирались. В полной, звенящей тишине, нарушаемой только шелестом полиэтиленовых пакетов и приглушёнными шагами. Мы не говорили. Каждое слово казалось кощунством, предательством по отношению к тому, кто спал за тонкой стенкой, не подозревая, что его семья пакует чемоданы, чтобы исчезнуть.

Мама была безжалостно эффективна. Она не плакала, не металась. Она доставала из шкафов одежду, сортировала её на две стопки — нашу и его. Его стопка была больше. Она складывала её аккуратно, будто собирала вещи в лагерь. Потом открыла сейф, где хранились документы и немного фамильных драгоценностей, оставшихся после «инвентаризаций». Она переложила всё в старую барсетку. Её лицо в свете настольной лампы было каменным.

Я упаковывал своё. Книги пришлось оставить почти все. Гитару — взять. Её футляр стоял у кровати, немой укор. Как можно играть, когда мир рушится? Но бросить её я не мог. Она была последней ниточкой к той жизни, где музыка что-то значила. Я сунул в рюкзак пару футболок, джинсы, тетради со стихами, которые вдруг показались наивным, детским лепетом. Вся моя прежняя жизнь умещалась в один походный рюкзак и гитарный чехол.

Мы закончили к четырём утра. Два чемодана, два рюкзака и гитара стояли в прихожей, как приговор. Мама подошла к окну, отодвинула штору, посмотрела на спящий, тёмный двор.

— Ляжем на пару часов. В семь выезжаем. На вокзал. Куда-нибудь.. на юг. Подальше.

Она говорила это себе, а не мне. Я кивнул. Сердце билось глухо и неровно. Бежать. В никуда. От всего. Это было страшно. Но оставаться было страшнее.

Я прилёг на кровать, не раздеваясь. Спать не хотелось. Глаза горели. В голове прокручивались кадры последних недель: разбитая ваза, пустое место от холодильника, избитое лицо отца.. и его глаза сегодня вечером. Пустые. Мёртвые.

Я задремал, наверное, ненадолго. Меня разбудил звук — тихий, но отчётливый. Щелчок входной двери.

Я замер. Прислушался. Шаги в прихожей. Тяжёлые, но не шаркающие. Обычные. Отец? Он куда-то пошёл? Ночью?

Я тихо поднялся, подкрался к двери, приоткрыл её. В прихожей горел свет. Мама стояла в пижаме, глядя на открытую входную дверь. На её лице было не страх, а странное, ледяное предчувствие.

— Он ушёл, — сказала она, не оборачиваясь.

— Куда?

Она пожала плечами. Плечи её были худыми, острыми под тонкой тканью.

— Не знаю. Не взял ничего. Только ключи от гаража.

Гараж. Он купил его три года назад, хотел реставрировать старый «Москвич». Потом бросил. С тех пор туда складывали хлам. И.. там был его старый рабочий стол. И инструменты.

Ледяная волна прокатилась по спине. Мысли, которые я гнал от себя, на которые не смел даже намекнуть, вдруг сложились в чёткую, ужасающую картину. Его пустой взгляд. Его слова «всё летит к чёрту». Бегство, которое мы планировали без него. И этот тихий уход ночью, без слов, без объяснений.

— Мама, — мои губы онемели. — Надо.. надо проверить гараж.

Она обернулась. В её глазах я увидел то же самое понимание, тот же животный ужас, что клокотал во мне. Она кивнула. Медленно, как в кошмаре.

Мы не стали одеваться. Накинули первые попавшиеся куртки, сунули ноги в тапочки. Вышли на лестничную клетку. Лифт громко гудел в тишине. Мы спустились по ступенькам. На улице был предрассветный сумрак, пронизывающий, влажный холод. Город спал. Ни души.

Гаражный кооператив был в пяти минутах ходьбы. Мы шли быстро, почти бежали, но время растягивалось, каждую секунду. Я видел, как у мамы трясутся руки, как она судорожно сжимает ключи. Мы не говорили. Говорить было не о чем. Была только одна мысль, одна молитва: «Нет. Не это. Что угодно, только не это».

Мы подошли к воротам гаража №14. Дверь была приоткрыта. Не нараспашку. Приоткрыта, будто кто-то забыл её закрыть. Из щели тянулся слабый, жёлтый свет.

Мама замерла перед дверью. Её рука с ключами повисла в воздухе. Она не могла сделать последний шаг. Не могла повернуть ручку.

Я сделал это за неё. Толкнул тяжёлую металлическую дверь. Она со скрипом поддалась.

Свет внутри горел от единственной лампочки под потолком, затянутой паутиной. Воздух пах пылью, машинным маслом и чем-то ещё.. резким, химическим. Мой взгляд сначала не мог сфокусироваться. Увидел старый «Москвич», покрытый брезентом. Ящики с хламом. Верстак.

Потом я увидел Его.

Он висел. Посреди гаража. На толстой, жёлтой нейлоновой верёвке, перекинутой через стальную балку перекрытия. Его ноги в дешёвых кроссовках были в полуметре от пола. Тело неестественно вытянулось, голова склонилась набок, уткнувшись подбородком в грудь. Руки висели вдоль туловища, ладони раскрыты. На нём была та же самая мятая рубашка, в которой он вчера пришёл домой.

Время остановилось. Звуки исчезли. Осталась только эта картина, врезавшаяся в сетчатку глаз с чудовищной, фотографической чёткостью. Каждая деталь: цвет верёвки, пыль на его плечах, странный, почти спокойный изгиб губ. Он не был похож на себя. Он был похож на куклу. На страшную, огромную куклу, которую кто-то забыл убрать.

Я не закричал. Не зарыдал. Я просто стоял и смотрел. Мозг отказывался понимать. Это не могло быть правдой. Это был сон. Самый страшный сон. Сейчас я проснусь.

Потом я услышал звук. Тихий, короткий, как лопнувшая струна. Это была мама. Она не кричала. Она просто издала этот звук — хриплый, безвоздушный стон, и рухнула на колени прямо на цементный пол гаража. Её тело согнулось пополам, голова уткнулась в колени, и её начало трясти — мелкой, судорожной дрожью, как в лихорадке.

Я стоял над ней, глядя на висящее тело отца, и чувствовал, как мир раскалывается на «до» и «после». Граница проходила прямо здесь, в этой вонючей, пыльной коробке, под жёлтым светом лампочки, освещающей самое страшное предательство, какое только может совершить отец.

Он не боролся. Не попросил помощи. Он просто.. ушёл. Сдался. Оставив нас. С двумя чемоданами в прихожей и с долгами, которые теперь станут нашими. Он выбрал самый лёгкий путь. Самый эгоистичный. Самый жестокий.

И я понял, что больше никогда не смогу думать о нём как об отце. Теперь он был просто Труп в гараже. Труп, который создал эту катастрофу. Труп, который бросил нас на растерзание.

Я наклонился, тронул маму за плечо. Она не реагировала. Просто тряслась. Я понял, что должен что-то делать. Позвонить. В скорую? В милицию? Кому? Кто поможет нам теперь? Кому мы нужны?

Я сделал шаг к телу. Поднял голову. Увидел его лицо вблизи. Оно было синеватым, одутловатым. Глаза закрыты. На шее — тёмно-багровый рубец от верёвки. Я ждал, что почувствую ужас, отвращение, боль. Но почувствовал только пустоту. Глухую, ледяную пустоту, которая быстро заполняла всё внутри, вытесняя страх, горе, даже ярость.

Он выбрал свой выход. У нас выбора не оставалось.

Я вернулся к маме, силой поднял её. Она была лёгкой, как пушинка, и совершенно безвольной. Я потащил её к выходу из гаража. Она не сопротивлялась. Её глаза были широко открыты, но невидящие.

Мы вышли на холодный утренний воздух. Дверь гаража осталась открытой. Пусть видят. Пусть все видят, во что он превратил себя. Во что превратил нас.

Я повёл маму домой. Мы шли молча. Рассвет только-только начинал разливаться грязно-розовой полосой по горизонту. Город просыпался. Люди шли на работу, дети — в школу. Обычная жизнь.

А наша жизнь только что закончилась.

Мы поднялись в квартиру. Чемоданы всё так же стояли в прихожей. Мама прошла мимо них, как слепая, и упала на диван в гостиной. Она свернулась калачиком, уткнулась лицом в подушку и затихла. Не плакала. Просто лежала.

Я закрыл входную дверь. Повернул ключ. Подошёл к окну. Смотрел на гаражный кооператив вдалеке. Скоро там появятся люди. Скоро начнётся шум. А потом придут они. Коллекторы. Узнают. И поймут, что долг теперь на нас.

Я стоял у окна и чувствовал, как пустота внутри кристаллизуется во что-то твёрдое. Холодное. Беспощадное. Боль придёт позже. Сейчас было не до неё. Сейчас надо было выжить. Пережить этот день. А потом — следующий.

Отец мёртв. Детство кончилось. Начиналось что-то другое. Что-то тёмное, безысходное и очень, очень одинокое.

И первым делом нужно было спрятать чемоданы. Потому что бежать теперь было некуда. Мы уже были в самой гуще ада. И нам предстояло в нём остаться.