Не тот Уизли (гет)

Той ночью шёл дождь — мелкий, настойчивый, почти ласковый. Он не бил по стеклам, не хлестал, не требовал внимания. Он шептал. Шептал так, будто знал о тебе больше, чем ты сама, и потому имел право лезть в мысли. Этот дождь всегда внушал Габриэлле неуверенность — и, если честно, иногда даже страх.

С детства она ему не доверяла.

Вроде бы что плохого: прохлада в знойный день, свежесть, запах мокрой земли, обещание облегчения… Дождь умел говорить именно так — манить выйти наружу, раствориться в его шёпоте, поверить, что всё станет проще. Но маленькая Габриэлла слишком хорошо помнила, как после этого “проще” вдруг приходили дрожь, одиночество и странное ощущение, будто кто-то невидимый смотрит на тебя сквозь воду.

Сейчас, спустя столько лет, она не забыла этот шёпот. Стоило закрыть глаза — и он тут же возникал внутри, будто крошечными пальцами кто-то барабанил по несуществующему окну. И вместе с этим возникало другое: неподвижность. Как будто тело превращалось в статую — сидишь на кровати, не двигаешься, смотришь в темноту и не понимаешь, почему не можешь просто лечь и уснуть.

Это всё дождь, — утверждал разум, цепляясь за единственное объяснение, которое не пахло правдой.

* * *

За дверью было тихо. Тишина в замке особенная: она не пустая, а наполненная чужими шагами, далёким потрескиванием факелов и эхом, которое живёт в камне. Но этой ночью даже замок, казалось, затаился, уступив место шёпоту дождя — и он звучал почти как голос самой ночи.

Потом раздались шаги. Не одинокие — парные. И голоса: двое взрослых, мужчина и женщина, тихо переговариваются где-то на лестнице, как будто боятся разбудить чужие судьбы.

Дождь “улыбнулся”. Молния вспорола небо коротким белым лезвием — и на миг коридор снаружи вспыхнул, как сцена, где всё видно слишком ясно.

Да-а-а… — будто шепнул дождь темноте. — Наверное, хорошо всё знать и наблюдать со стороны. Жаль, что они ничего не знают… хотя так даже интереснее.

Тьма молчала. Тьма всегда молчит — она не любит выдавать себя.

* * *

Сегодня я всё же тебя найду.

Мысль появилась у Габриэллы внезапно — как будто кто-то толкнул её изнутри. Она не успела бы объяснить, почему именно сегодня. Просто знала: если сейчас снова спрячется, снова “переждёт”, снова сделает вид, что ничего не происходит — она утонет в этом холодном, липком ощущении неопределённости.

Ты был так…

Ты был…

Она оборвала сама себя, потому что каждое “ты был” немедленно тянуло за собой другое имя. Фред. И это имя всё ещё жило где-то на самом видном месте её сознания — как заноза, как привычка страдать, как удобная, заранее понятная боль.

Она пыталась. Правда пыталась забыть Фреда. Простить Джорджа. Принять, что всё вышло… неправильно. И, кажется, старалась так отчаянно, что перестаралась: теперь её изматывала не только ревность, но и вина. И желание всё назвать своими именами.

Надо просто найти его. Поговорить. Увидеть. Сказать — хоть что-то.

Оставалось проверить только гостиную Гриффиндора. Если он и прятался — то там, где его привыкли считать “своим”. В тепле. В безопасности. В месте, куда можно уйти и не играть роль.

Ты хорошо прячешься, милый… — подумала она и тут же вздрогнула от собственного “милый”.

Хватит. Прекрати меня мучить.

Тише, девочка, — ответил внутренний голос, такой же мокрый и тихий, как дождь за окном. — Если ты решила — иди до конца.

Она ступала осторожно, почти бесшумно. Пол в гостиной Гриффиндора был тёплый от камина, но всё равно скрипел под подошвами — как будто жаловался. Огонь горел низко, спокойно, сонно; красные угли светились внизу, как раздавленные звёзды.

И там, на диване, сидел Джордж.

Он смотрел в камин так, будто пытался вычитать в огне ответ. В его позе не было привычной разболтанности. Плечи чуть опущены. Руки сцеплены. Взгляд неподвижный. Габриэлла поймала себя на странном: она никогда не замечала за ним такого внимания к огню. Как будто он всегда был движением, а сейчас стал тишиной.

Сердце стукнуло — и стало тесно в груди.

— Джордж? — позвала она тихо, будто боялась, что если скажет громче, всё исчезнет.

Он вздрогнул — не сильно, но заметно. Повернулся.

— А? — рассеянно. Потом взгляд сфокусировался. — А, это ты. Чего хотела?

Слова грубые. И всё же в них было не отвращение — усталость. Такая усталость, от которой люди звучат жёстко, потому что иначе развалятся.

— Я… беспокоюсь за тебя, — выговорила она, подходя ближе. — Ты не был на уроках, на обеде… Я повсюду тебя искала.

Его брови поднялись — как будто это оказалось неожиданнее любой магии.

— Ты волнуешься за меня?

— Да, — ответила она почти раздражённо, потому что вопрос был глупый, а сердце — слишком честное. — А что такого?

Он будто хотел сказать что-то колкое — привычное. Но не сказал. Вместо этого спросил, тихо, почти по-детски:

— Но почему?

И вот тут всё, что она репетировала мысленно, рассыпалось. Она присела рядом, слишком близко — и сразу почувствовала жар от его плеча, запах дыма и ткани, и то, как её лицо вдруг начинает гореть.

У него были глаза цвета тёмного шоколада. Эти глаза часто смеялись. Но сейчас в них была ночь — и от этого они казались глубже, опаснее.

— Потому что… — шепнула она, и горло пересохло. Ты мне нравишься. Простые слова. Ужасные слова. Спасительные слова.

Он повернулся к ней — и оказался так близко, что между их губами осталось всего несколько миллиметров. Ей стало страшно поднять глаза, страшно вдохнуть, страшно пошевелиться — как будто любое движение разрушит нечто хрупкое.

— Продолжай… — прошептал он не в воздух, а прямо ей в губы.

Её сердце ударило так сильно, что ей показалось — он услышит.

— …ты мне нравишься, — выдохнула она. — Я врала тебе. Себе. Ты всегда был… недоступный. А Фред… — она зажмурилась, будто имя обожгло. — Мне нужно было страдать. Я не знаю. Я несу чушь.

Она боялась поднять глаза. Боялась увидеть насмешку. Боялась увидеть жалость. Но когда всё же посмотрела — он улыбался.

Не той шальной улыбкой, которой он развлекал зал. А маленькой, тихой. Как будто на секунду стал собой.

— В точку, — сказал он и очень осторожно коснулся её губ — робко, будто спрашивая разрешения каждым миллиметром.

Этот поцелуй был совсем не таким, как их первый. Тогда — боль, ярость, срыв. Сейчас — осторожность, тепло, бережность. Как будто он понимал: одно неверное движение — и она уйдёт навсегда.

Габриэлла не сразу ответила — не потому, что не хотела, а потому, что не верила. Но когда ответила… мир будто встал на место. У него оказались удивительно нежные губы — мягкие, чувствительные. В поцелуе не было победы, только признание: да, я здесь. да, я остаюсь. да, мне важно.

Он длился, наверное, пару минут. Для мира — миг. Для неё — целая жизнь.

* * *

Она любила его.

Сначала ей было страшно признаться в этом даже самой себе. Когда она была маленькой, она часто спрашивала у родителей: “Что значит — любить?” И они смеялись, папа крепче прижимал маму, мама улыбалась и отвечала: “Вырастешь — сама узнаешь”.

Тогда ей казалось, что это уход от ответа. Теперь она понимала: они просто не могли объяснить словами то, что живёт не в словах.

Она полюбила его — не одним ударом, а незаметно. Собирала любовь по крупицам, как собирают тепло зимой: из взглядов, из привычек, из смешных мелочей, из того, как он молчит, когда ему плохо.

Она пыталась спрятаться за разумом. Разум, не умеющий любить, предложил “логичное решение”: придумать другую любовь. Любовь к его брату — яркую, удобную, понятную даже в своей боли.

Но настоящая любовь всегда найдёт выход из самого хитрого лабиринта.

Ей было хорошо просто сидеть рядом и смотреть, как горят дрова в камине. Как огонь дышит, как свет делает рыжие волосы ещё рыжее, как на его лице появляются тени — и от этого он кажется серьёзнее.

— Бри, — ласково позвал он. — О чём ты так задумалась?

Она посмотрела на него и улыбнулась — мягко, по-настоящему.

— Помнишь, как ты впервые поцеловал меня? — вдруг спросила она.

Он фыркнул, припоминая.

— А-а-а… хочешь, чтобы я опять извинился?

— Нет, — она покачала головой. — Я просто… вспоминала. И если бы тот день повторился, я уверена, я бы повела себя иначе. Ты признался мне, и…

— И я, — перебил он, — задал самый идиотский вопрос в своей жизни!

Он рассмеялся — громко, по-уизлевски, так, что даже камин будто встрепенулся.

Она засмеялась вместе с ним, потому что смех вдруг снял с неё остатки напряжения.

— Да нет… вопрос был… — она искала слово, — честный.

— Детский, — добавил он, продолжая смеяться. — Детский и отчаянный.

Она кивнула.

— Но ты так серьёзно спросил: “Знала ли ты, что я тебя люблю?” И… кстати. Про какие письма ты тогда говорил?

Его улыбка дрогнула — чуть-чуть. Как будто за шуткой на секунду показалась тень.

— Да, именно так… — пробормотал он, глядя в огонь, а не на неё. — Не нашлось других аргументов. Просто вылетело.

— Я тогда очень испугалась, — призналась она, потупившись.

— Ага, ага, — закивал он нарочито. — “Это невозможно…”

Он вдруг схватил её в охапку и прижал к себе так крепко, будто боялся потерять прямо сейчас, в тёплой гостиной, среди собственных воспоминаний.

— А когда у тебя иссякли аргументы… — начала она, но он наклонился к её уху и прошептал, горячо и смешливо:

— То я поцеловал тебя, а ты влепила мне ТА-А-АКУЮ пощёчину!

— Это было машинально! — пискнула она и уткнулась лицом ему в плечо от стыда.

Он отстранился и посмотрел так, будто искренне поражён.

— Машинально?

— Ну… я же извинилась почти сразу…

— Ага, — протянул он. — Я помню этот день. Это было три месяца назад. Прям “сразу же”.

Он сделал паузу и весело посмотрел на неё, ожидая, как она выкрутится.

Она не стала выкручиваться. Просто потянулась и поцеловала его сама — коротко, уверенно.

Он ответил сразу, будто ждал этого целую вечность.

И ей снова показалось: ну не может быть так хорошо человеку на земле. Как будто в этом тепле есть какая-то ошибка, за которую сейчас придётся расплачиваться.

* * *

А где-то снаружи дождь продолжал шептать.

И ещё кто-то смотрел.

Да-а-а, — будто сказал голос ночи — насмешливый, ленивый. — Братец был прав: люди — странные создания.

Ночь промолчала. Но, похоже, это никого не волновало.

Сколько я на них смотрю… предсказуемые. Мужчинам в этом мире всегда приходится идти на хитрость, чтобы добиться расположения женщины.

Голос стал тише — почти доверительным.

Вот посмотри. Она ведь не подозревает, что в тот день в его руке была зажата колбочка.

Ночь молчала упрямо.

Знаешь какая? Угадай, почему она к нему пришла. Почему была такой… смелой. “Феликс Фелицис”. Где он только добыл его — вот вопрос.

И после короткой паузы — уже без насмешки, почти тяжело:

Видимо, сильно её любит. Или сильно боится её потерять.

Дождь за окном шептал дальше — и в этом шёпоте теперь слышалось не обещание облегчения, а предупреждение.