Вика Ванина — Ванина ли? (гет)

В начале февраля Костя вдруг стал особенно ласковым.

— Вик, я тут подумал… Хватит тебе в невестах ходить. Давай доедем до города, подадим заявление. Хочу, чтобы ты официально была моей.

Я тогда расплакалась. Ну, знаете, такие дурацкие девчачьи слезы облегчения. Вроде и так вместе живем, а этот штамп казался какой-то броней. Защитой от ветра, от холодных стен, от моих собственных странных мыслей про Ивана.

— Конечно, Кость. Давай.

Отметить это дело, а заодно и прошедшие праздники, решили в субботу. В клубе части устроили сабантуй. Музыка орала так, что стаканы на столах подпрыгивали. Все были свои: офицеры, их жены, пара медсестер из санчасти.

Я надела свое самое красивое платье — темно-синее, которое мама купила мне на выпускной. Костя кружил меня в танце, шептал, какая я красивая, и всё вроде было как в сказке. Но потом его позвали — буквально на пять минут, обсудить дежурство.

Прошло полчаса, потом час. Музыка сменилась на медляки. Я сидела за столом с Мариной, которая уже изрядно расслабилась шампанским.

— Слышь, Вик, а где твой-то? — она икнула. — Вон, смотри, твои пять минут затянулись.

Я проследила за её взглядом. Кости в зале не было. Я вышла в коридор — душный, прокуренный. Прошла мимо библиотеки, мимо каптерки… и замерла у приоткрытой двери запасного выхода.

Там, в полумраке, стоял Костя. А перед ним — Ритка, медсестра из санчасти. Та еще штучка: губы уточкой, халат всегда застегнут на одну пуговицу меньше, чем положено. Она что-то весело щебетала, а Костя… мой Костя, который ещё пару дней назад звал меня в ЗАГС, держал её за талию и смеялся, наклонившись к самому её уху. В какой-то момент она игриво шлепнула его по плечу, а он склонился надеется лицом.

Внутри меня что-то оглушительно хрустнуло. Как будто лед на реке лопнул. Я не стала устраивать скандал. Просто развернулась и пошла прочь, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Выскочила на крыльцо. Февральский воздух обжег легкие. Я стояла без пальто, в одном платье, и меня колотило — то ли от холода, то ли от обиды.

— Простудишься. И кто тогда будет первый «Б» учить?

Голос был тихий, спокойный. Иван. Он стоял в тени колонны, курил. Огонек сигареты ярко вспыхивал в темноте. Он подошел ближе и, не спрашивая, накинул мне на плечи свою тяжелую куртку.

— Увидела? — коротко спросил он.

— Ты знал? — я подняла на него глаза, полные слез.

— Я знал, что Петров слишком любит внимание. Любое. Не плачь, Вика. Оно того не стоит.

Он шагнул в мое личное пространство. Так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела.

— Почему ты мне не сказал? — прошептала я.

— А ты бы поверила? — Он усмехнулся, но глаза оставались серьезными. — Ты же у нас верная, Ванина.

Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, стер слезу с моей щеки. Его прикосновение было как электрический разряд. Я должна была отстраниться, уйти обратно, устроить сцену Косте… но я стояла как вкопанная.

— Пойдем, я провожу тебя до дома, — сказал Иван. — Костя там надолго застрял. Ему сейчас не до тебя.

И мы пошли. Я в его огромной куртке, маленькая и потерянная, он рядом — молчаливый, надежный и пугающий своей силой. Всю дорогу я думала о том, что мы должны были ехать в ЗАГС. А еще я думала о том, что рука Ивана, которая иногда поддерживала меня под локоть на скользких участках, обжигала меня даже через ткань платья.

Когда мы подошли к моему подъезду, он остановился.

— Завтра будет тяжело, Вик. Но ты помни: ты не одна.