Вика Ванина — Ванина ли? (гет)

Честно говоря, я никогда не верила, что в этих приложениях для знакомств можно найти кого-то нормального. Ну, сами знаете: либо «привет, че делаешь» от парня с голым торсом, либо какие-то странные личности, которые на втором сообщении зовут тебя «строить судьбу».

Я обычная девчонка из Рязани. Работа, дом, вечерние прогулки по Почтовой с девчонками, мечты о чем-то большем и вечный недосып. Личную жизнь я почти списала в утиль, пока в один скучный вечер, попивая остывший чай, не свайпнула вправо Его.

Костя Петров. На фото он был в какой-то простой футболке, улыбался так открыто, что я невольно улыбнулась в ответ. А на втором фото — бац! — в форме. Чистенький такой, отутюженный, взгляд серьезный, но добрый.

Мы совпали, и через пять минут прилетело:

— Привет, Вика! У тебя на фото глаза такие, будто ты знаешь какую-то очень смешную тайну. Поделишься?

Я хмыкнула. Оригинально, блин. Не «привет, красавица», и на том спасибо.

— Привет, Костя. Тайну не выдам, это секретный ингредиент моего настроения. А ты что, в армии служишь? — написала я, стараясь не казаться слишком заинтересованной.

— Почти. Курсант, на последнем курсе уже. Так что дисциплина, распорядок и редкие увольнительные — это всё про меня.

Мы проболтали всю ночь. Знаете, так бывает — ты человека не видела ни разу, а кажется, что вы в детстве в одной песочнице куличики лепили. Он рассказывал про то, как они с пацанами тайком едят доширак после отбоя, а я смеялась и рассказывала о вредных детишках у себя на работе.

Первое свидание случилось через три недели. Он пришел с одной-единственной розой, такой красной, что она казалась искусственной на фоне серого рязанского неба.

— Привет, — Костя замялся, поправляя воротник куртки. — Слушай, я вживую, наверное, выгляжу хуже, чем на фотках.

— Да ладно тебе, — я подошла ближе, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Вживую ты… повыше. И плечи шире.

Мы пошли гулять в сторону Кремля. Ветер дул в лицо, я куталась в шарф, а он вдруг взял меня за руку. Его ладонь была такой горячей, что мне сразу стало жарко.

— Я скоро выпускаюсь, — сказал он вдруг, глядя на купола. — Распределение может быть куда угодно. Хоть на край света. Ты как к путешествиям относишься?

— Ну, в Шилово я езжу стабильно, — попыталась отшутиться я.

— Я серьезно.

Я посмотрела на него. В его глазах было столько надежды и какой-то детской веры в то, что всё будет хорошо, что я просто сжала его пальцы сильнее.

— Кость, давай сначала этот кофе допьем, а? А там посмотрим, куда нас твои погоны занесут.

Мы тогда долго сидели в маленькой кофейне. Он кормил меня пирожным с ложечки, мы смеялись над какими-то глупостями, и в тот момент мне казалось, что это начало чего-то огромного. Такого ми-ми-ми, как пишут в пабликах, только по-настоящему.

Я еще не знала, что через четыре месяца,я буду трястись в поезде до Новосибирска,и глядеть на горы коробок с нашими вещами. И уж точно не знала, что в моей жизни появится Иван Героев — человек, который заставит меня сомневаться в собственном разуме.

Но это было потом. А тогда был только Костя, запах кофе и его неловкий, первый поцелуй у моего подъезда.

Следующие месяцы пролетели как в тумане. Знаете, это то самое состояние, когда ты просыпаешься с улыбкой дебила, потому что в телефоне уже висит «Доброе утро, любимая» от него. Костя заваливал меня вниманием, насколько это позволяла его учеба. Цветы, шоколадки, дурацкие смски посреди ночи… Я летала.

Но потом наступил момент «икс». Выпуск. Костя стоял на плацу такой красивый, что у меня перехватило дыхание. Золотые погоны, выправка, монетки в воздухе. И тут же — новость, как обухом по голове: Новосибирск.

— Вик, это далеко, я знаю, — сказал он мне вечером, когда мы сидели на нашей скамейке. — Но это хорошее место для старта. Я не хочу тебя оставлять. Поедешь со мной? Не женой пока… просто… со мной?

У меня внутри всё похолодело. В смысле «не женой»? В Рязани у меня работа, родители, подруги, привычный маршрут до супермаркета. А там — Сибирь.

— Кость, ты понимаешь, как это звучит? «Мам, пап, я уезжаю с парнем, которого знаю пару месяцев, за три тысячи километров. Нет, мы не расписаны». Они же меня в психушку сдадут.

— Я всё объясню твоим родителям, — твердо сказал он.

Знакомство с моими прошло… ну, эпично. Мама наготовила столько, будто к нам ехала рота ОМОНа, а папа надел свою «парадную» тельняшку и весь вечер сверлил Костю взглядом.

— И что, Костя, — папа отодвинул тарелку с холодцом, — собираешься увезти нашу дочь в снега без всяких гарантий?

— Пап, ну какие гарантии! — пискнула я, краснея до корней волос.

— Как только обустроимся — подадим заявление. Даю слово офицера.

Мама тогда расплакалась и ушла на кухню пить валерьянку.

А потом была поездка к его родителям. Там всё было иначе — строго, сухо. Его отец, подполковник в отставке, посмотрел на меня как на новобранца.

— Быть женой офицера — это работа, Вика. Готова к гарнизонам и вечному ожиданию?

— Я пока не жена, — тихо ответила я, и Костя под столом сильно сжал мою руку.

Сомнения грызли меня каждую ночь. Подружка Ирка крутила пальцем у виска:

— Вика, ты дура? Ты его знаешь сто лет в обед! А если он там передумает? Останешься в Новосибе одна, с чемоданом и разбитым корытом.

— Ир, а если это ОН? Тот самый? Я всю жизнь буду жалеть, если не попробую.

В день отъезда на вокзале было невыносимо. Папа курил одну за другой, мама совала мне в сумку пакет с пирожками. Костя грузил наши баулы в вагон.

— Ну всё, погнали? — он обнял меня за плечи, когда объявили посадку.

Я обернулась на перрон, на родную Рязань, и мне на секунду захотелось вырваться и убежать домой. Страх был просто дикий. Кто я ему? Сожительница? Девушка?

Но Костя поцеловал меня в макушку, и я выдохнула.

— Погнали, — шепнула я. — Но если там медведи ходят по улицам, я уеду обратно первым же рейсом!

В поезде было романтично первые три часа. Потом начался быт: дошираки, чай в подстаканниках и осознание, что мы теперь 24/7 вместе в замкнутом пространстве. Мы спорили из-за того, чья очередь идти за водой, смеялись, глядя на пролетающие мимо березы, и целовались, пока никто не видел.

Тогда я еще верила, что любви достаточно, чтобы выжить где угодно. Новосибирск встретил нас ветром и бесконечными серыми многоэтажками. И вот там, в небольшом гарнизоне под Новосибирского, в пустой служебной квартире с одной кроватью и двумя кружками, началась наша настоящая взрослая жизнь.

Наша квартира… Ну, как сказать. Если бы у депрессии был адрес, она бы жила в этой однушке. Обои в цветочек, которые клеили еще при Брежневе, скрипучий пол и кран на кухне, который выдавал чечетку каждую ночь.

— Вик, ну не плачь, — Костя обнимал меня сзади, пока я пыталась отдраить плиту. — Получу подъемные, купим новый телик, шторы нормальные повесим. Зато мы вместе, понимаешь?

Я вздыхала, вытирая руки о фартук.

Днем, пока Костя пропадал на службе — все эти его построения, совещания — я пыталась навести уют. Познакомилась с соседкой Мариной, женой старлея. Она зашла за солью и осталась на три часа, рассказывая, как выживать в этом закрытом мирке.

— Ты, главное, Вик, в интриги не лезь, — поучала она, попивая мой чай. — У нас тут всё на виду. Кто с кем выпил, кто на кого посмотрел. Мужики-то наши все в одной каше варятся.

В субботу Костя пришел сияющий:

— Собирайся! Соседи — зовут в гости. Сказали, надо проставиться за приезд. Там все наши будут. Посидим, расслабимся.

Я полчаса выбирала, что надеть. Хотелось выглядеть городской штучкой, а не замученной домохозяйкой. Выбрала простое трикотажное платье и чуть-чуть подкрасила глаза.

Компания собралась у Паши, сослуживца Кости.

Девчонки обсуждали, где в Новосибирске купить нормальную косметику, парни — технику и косяки начальства. Костя сразу влился, смеялся, травил анекдоты. А я чувствовала себя немного не в своей тарелке.

— А Героев будет? — спросил кто-то из парней.

— Да должен подойти, он в наряде был, сменяется сейчас.

Минут через двадцать дверь открылась. Вошел парень. Высокий, какой-то непривычно спокойный для этой шумной компании. Без формы, в обычном темном свитере.

— Знакомьтесь, это Иван Героев, наш мозг и лучший стрелок — представил его Паша.

Иван обвел всех взглядом, и когда его глаза остановились на мне, я вдруг забыла, о чем только что говорила с Мариной.

У него были странные глаза — не то серые, не то стальные, и смотрел он как-то слишком внимательно. Не так, как Костя — с обожанием, а как будто сканировал.

— Иван, — коротко кивнул он и сел на свободный стул прямо напротив меня.

— А это Вика, невеста Кости Петрова.

— Приятно, — ответил Иван. Голос у него был низкий, с хрипотцой.

Иван, — повторил голос у меня в голове.

Я ведь всю жизнь была Викой Ваниной. В школе меня иногда дразнили Ванечкой, и я это терпеть не могла.

А тут — Иван. Ваня. Моя фамилия, ставшая его именем. В этом было что-то странное, почти смешное, если бы не его серьезный взгляд.

— Ванина и Ваня, — не удержалась я и тихонько хмыкнула, когда шум за столом стал громче.

Он приподнял бровь:

— Что?

— Да так, мысли вслух. У меня фамилия — Ванина. Просто забавно. Столько Вань в жизни встречала, а только сейчас кольнуло.

Иван посмотрел на меня как-то иначе. Не просто как на «девушку товарища», а как на человека, который сказал что-то важное.

— Редкое совпадение, — ответил он. — Обычно Ванины — это те, кто за Ванями как за каменной стеной.

Весь вечер я ловила себя на том, что смотрю на него. Не потому, что он мне понравился — нет, я же Костю люблю! — а потому, что он был каким-то другим. Все остальные галдели, перебивали друг друга, а Иван больше слушал. И иногда, когда он улыбался какой-то шутке, у него в уголках глаз появлялись мелкие морщинки.

— Вика, ты чего замолчала? — шепнул мне Костя на ухо. — Скучно? Хочешь, уйдем?

— Нет-нет, всё хорошо, — я натянуто улыбнулась.

В какой-то момент, когда Костя ушел курить на балкон с ребятами, я потянулась за соком. Пачка стояла далеко. Иван молча протянул руку, взял её и наполнил мой стакан.

— Давно в наших краях? — спросил он, не глядя на меня, а как бы в пространство.

— Неделю. Еще не привыкла.

— Привыкнешь, — он наконец посмотрел мне прямо в глаза. — Тут либо привыкаешь и врастаешь в землю, либо сбегаешь через месяц. Ты из каких?

— Я из упрямых, — ответила я и сама удивилась своей дерзости.

Он едва заметно усмехнулся.

— Посмотрим.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Костя мирно сопел рядом, закинув на меня руку, а у меня перед глазами стоял этот взгляд. Иван Героев. Имя какое-то… плакатное. Но человек за ним явно стоял непростой. Я и представить не могла, что эта мимолетная встреча на тесной кухне станет началом конца моей спокойной жизни.

Я как-то устала сидеть дома, заниматься квартирой, захотелось вновь вернуться в строй, поэтому к первому сентября, нечаянно наткнувшись на объявление в местной группе — решилась.

Работа в гарнизонной школе — это отдельный вид спорта.

— Учителей не хватает, Виктория, как тебя по батюшке? — Антонина Степановна, директриса смотрела на меня поверх очков. — Виктория Ивановна? О, отлично. Ивановна. Родители это любят. Бери 1-й «Б». Первый класс, трудноконечно, но ты девочка крепкая, рязанская. Справишься.

И я впряглась. Мои дни превратились в бесконечное «Дети, открываем тетрадки» и «Петров, выплюни жвачку». Ирония судьбы: у меня в классе был свой Петров, маленький и вихрястый. Каждый раз, когда я проговаривала его фамилию, сердце предательски ёкало, напоминая о Косте.

Костя же пропадал на службе сутками. Наряды, выезды, стрельбы. Он приходил домой поздно,быстро съедал мой борщ и проваливался в сон, едва коснувшись подушки.

— Викуль, потерпи, — мычал он, обнимая меня во сне. — Вот приедет проверка, сдадим зачеты, и я возьму отгулы. Поедем в Новосибирск, в кино сходим.

Я терпела. Но одиночество в четырех стенах подвывало мне в унисон с сибирским ветром.

В тот четверг всё пошло наперекосяк. Сначала 1-й «Б» решил, что урок рисования — это повод раскрасить не только альбомы, но и стены. Потом пошел ледяной дождь. Новосибирская область — это когда утром ты идешь по асфальту, а вечером — по катку, залитому водой.

Я вышла из школы с двумя тяжелыми сумками: в одной продукты, в другой — гора тетрадок на проверку. Ноги разъезжались, зонт вырывало из рук. На повороте у магазина я поскользнулась, охнула и едва не приземлилась в лужу, но чья-то рука железной хваткой перехватила меня под локоть.

— Аккуратнее, Виктория. Нам травматизм не нужен.

Я подняла глаза. Под капюшоном куртки — знакомый взгляд. Иван. Он стоял без зонта, капли стекали по его лицу, но он как будто их не замечал.

— Иван? — я выдохнула, пытаясь обрести равновесие. — Ты откуда здесь?

— Со стрельбища. Шел мимо, вижу — учительница начальных классов в дрейфе. Давай сумки.

Он не спрашивал, он просто забрал их. И я вдруг почувствовала такую легкость, будто он забрал не только тетрадки, но и всю мою усталость за неделю. Мы пошли в сторону нашего дома.

— Как тебе в школе? — спросил он. Голос у него в тишине пустого поселка звучал глубже, чем в тот вечер в гостях.

— Сложно. Дети военных — они… другие. Рано взрослеют.

— Как и их жены, — коротко бросил он. — Ты уже поняла, что жизнь здесь — это не фильм про любовь и самолеты?

Я посмотрела на него сбоку. Иван шел уверенно, его берцы четко впечатывались в лед.

— Поняла. Но я не жалуюсь. Костя старается.

— Петров — хороший парень, — кивнул Иван. Но в его интонации мне послышалось какое-то «но». Или я сама его придумала?

Мы дошли до подъезда. Он поставил сумки у двери.

— Спасибо, Вань. Ты заходи как-нибудь к нам. Костя будет рад.

— Зайду, — ответил он, задерживая взгляд на моем лице чуть дольше, чем положено просто знакомому.

Он развернулся и ушел в темноту, а я еще пару минут стояла у подъезда, чувствуя, как горят щеки. И это было не от мороза.

Дома Кости еще не было. Я разделась, включила чайник и села проверять тетрадки. Но вместо «жи-ши пиши с буквой И» я видела его серые глаза.

«Это просто от одиночества», — убеждала я себя. — «Просто не хватает общения».

Но в ту ночь мне приснился не Костя. Мне приснился ледяной дождь и руки, которые держат меня так крепко, что упасть просто невозможно.

В начале февраля Костя вдруг стал особенно ласковым.

— Вик, я тут подумал… Хватит тебе в невестах ходить. Давай доедем до города, подадим заявление. Хочу, чтобы ты официально была моей.

Я тогда расплакалась. Ну, знаете, такие дурацкие девчачьи слезы облегчения. Вроде и так вместе живем, а этот штамп казался какой-то броней. Защитой от ветра, от холодных стен, от моих собственных странных мыслей про Ивана.

— Конечно, Кость. Давай.

Отметить это дело, а заодно и прошедшие праздники, решили в субботу. В клубе части устроили сабантуй. Музыка орала так, что стаканы на столах подпрыгивали. Все были свои: офицеры, их жены, пара медсестер из санчасти.

Я надела свое самое красивое платье — темно-синее, которое мама купила мне на выпускной. Костя кружил меня в танце, шептал, какая я красивая, и всё вроде было как в сказке. Но потом его позвали — буквально на пять минут, обсудить дежурство.

Прошло полчаса, потом час. Музыка сменилась на медляки. Я сидела за столом с Мариной, которая уже изрядно расслабилась шампанским.

— Слышь, Вик, а где твой-то? — она икнула. — Вон, смотри, твои пять минут затянулись.

Я проследила за её взглядом. Кости в зале не было. Я вышла в коридор — душный, прокуренный. Прошла мимо библиотеки, мимо каптерки… и замерла у приоткрытой двери запасного выхода.

Там, в полумраке, стоял Костя. А перед ним — Ритка, медсестра из санчасти. Та еще штучка: губы уточкой, халат всегда застегнут на одну пуговицу меньше, чем положено. Она что-то весело щебетала, а Костя… мой Костя, который ещё пару дней назад звал меня в ЗАГС, держал её за талию и смеялся, наклонившись к самому её уху. В какой-то момент она игриво шлепнула его по плечу, а он склонился надеется лицом.

Внутри меня что-то оглушительно хрустнуло. Как будто лед на реке лопнул. Я не стала устраивать скандал. Просто развернулась и пошла прочь, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Выскочила на крыльцо. Февральский воздух обжег легкие. Я стояла без пальто, в одном платье, и меня колотило — то ли от холода, то ли от обиды.

— Простудишься. И кто тогда будет первый «Б» учить?

Голос был тихий, спокойный. Иван. Он стоял в тени колонны, курил. Огонек сигареты ярко вспыхивал в темноте. Он подошел ближе и, не спрашивая, накинул мне на плечи свою тяжелую куртку.

— Увидела? — коротко спросил он.

— Ты знал? — я подняла на него глаза, полные слез.

— Я знал, что Петров слишком любит внимание. Любое. Не плачь, Вика. Оно того не стоит.

Он шагнул в мое личное пространство. Так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела.

— Почему ты мне не сказал? — прошептала я.

— А ты бы поверила? — Он усмехнулся, но глаза оставались серьезными. — Ты же у нас верная, Ванина.

Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, стер слезу с моей щеки. Его прикосновение было как электрический разряд. Я должна была отстраниться, уйти обратно, устроить сцену Косте… но я стояла как вкопанная.

— Пойдем, я провожу тебя до дома, — сказал Иван. — Костя там надолго застрял. Ему сейчас не до тебя.

И мы пошли. Я в его огромной куртке, маленькая и потерянная, он рядом — молчаливый, надежный и пугающий своей силой. Всю дорогу я думала о том, что мы должны были ехать в ЗАГС. А еще я думала о том, что рука Ивана, которая иногда поддерживала меня под локоть на скользких участках, обжигала меня даже через ткань платья.

Когда мы подошли к моему подъезду, он остановился.

— Завтра будет тяжело, Вик. Но ты помни: ты не одна.

Воскресенье началось с тяжелой головы и звонка подружке Ирке. Я заперлась в ванной, включила воду, чтобы Костя, дрыхнущий без задних ног, ничего не услышал, и набрала рязанский номер.

— Ир, я, кажется, влипла, — прошептала я в трубку, глядя на свое бледное отражение.

— Опа! — Ирка на том конце провода, судя по звукам, уже пила кофе. — Что, Петров твой накосячил? Или ты там в сибирского медведя влюбилась?

— Костя вчера с медсестрой зажимался на празднике. Видела своими глазами. А медведь… Ир, тут есть один парень. Сослуживец его. Иван Героев.

— Фамилия — отпад, — хмыкнула подруга. — И что, Герой твой?

— Он… он как скала. От него такой холод и сила, что у меня коленки дрожат. Он вчера меня до дома провожал, куртку свою отдал. Страшно мне, Ир. Мы же в ЗАГС собирались.

— Вик, — голос Ирки стал серьезным. — Если сомневаешься — не ходи. Штамп — это не клей, конечно, но нервы потом мотать будут знатно. А про Ваню своего… Ты присмотрись. Может, это просто на контрасте тебя кроет?

Я повесила трубку, так и не решив, стало мне легче или нет.

Через час проснулся Костя. Выглядел он помятым и виноватым.

— Викуль, ты чего такая смурная? — он попытался меня обнять, но я увернулась. — Слушай, если ты про Ритку… Ну, выпили мы, она сама на шею прыгнула, а я просто постеснялся оттолкнуть грубо. Ты же знаешь, я только тебя люблю.

Я посмотрела на него. Красивый, родной, но какой-то… чужой. Как будто между нами выросла стеклянная стена.

Весь вечер он пытался загладить вину. Был подчеркнуто нежным, помогал на кухне, а когда стемнело, начал меня целовать. Раньше я бы растаяла, но сейчас внутри было пусто и холодно.

Мы оказались в постели. В комнате было темно, Костя шептал мне какие-то привычные ласковые слова, его руки были теплыми, дыхание — прерывистым.

Я закрыла глаза. Крепко-крепко.

Я представила, что сейчас не в нашей квартире под Новосибирском, а на том ледяном крыльце. Что на плечах у меня не лёгкое одеяло, а тяжёлая куртка. Что пальцы, которые сейчас касаются моей кожи — не тонкие и мягкие пальцы Кости, а мозолистые, жесткие руки Ивана.

Я начала дышать чаще, когда вообразила этот его стальной взгляд прямо над собой. В темноте перед глазами всплыл его силуэт. Ваня.

— Вик, ты чего? — тихо спросил Костя, чувствуя мою внезапную дрожь. — Тебе хорошо?

— Да… — выдохнула я, почти не слыша его.

Я подменила его в своей голове. В этот момент я не была невестой Кости Петрова. Я была Викторией Ваниной, которая до боли, до безумия хочет этого хмурого офицера с прекрасными глазами. Каждый толчок, каждое движение я приписывала Ему. Его силе, его уверенности, его молчаливому обещанию: «Ты не одна».

— Ваня… — сорвалось с моих губ почти неслышно, на самом выдохе.

Костя, слава богу, не разобрал. Он принял мой стон за пик страсти.

Когда всё закончилось, он сразу отвернулся к стенке и уснул, довольный «примирением». А я лежала, глядя в потолок, и чувствовала себя последней дрянью. И в то же время — впервые за долгое время — я чувствовала себя живой.

В ту ночь я поняла: в ЗАГС я не поеду. И дело было даже не в медсестре Ритке. Дело было в том, что я уже предала Костю. Там, в своих мыслях, я уже принадлежала другому человеку. Человеку, который, возможно, даже не подозревал, какую бурю он во мне поднял.

Костя вскочил от резкого звонка.

— Да. Слушаю. Понял, выезжаю, — он бросил трубку и начал лихорадочно натягивать форму.

— Кость, ты чего?

— Вик, ЧП в роте, всех поднимают.Всё, я побежал, буду поздно, не скучай.

Он чмокнул меня в щеку — мимоходом, холодно — и вылетел за дверь.

Я сидела на кровати в своем нарядном платье и смотрела в одну точку. А потом… не знаю, что на меня нашло. Я просто оделась, накинула куртку и пошла к штабу. Хотела просто постоять рядом, может, увидеть его.

Я увидела его у дальнего корпуса санчасти. Его машина стояла в тени деревьев. И «служба» его была в самом разгаре: Костя прижимал к капоту Риту, и та смеялась так громко, что звук долетал до меня даже сквозь порывы ветра. Никакого ЧП. Никакого вызова. Просто я, дура из Рязани, была удобным тылом.

Я не подошла. Не закричала. Я просто развернулась и пошла домой.

В квартире было тихо. Я достала свой старый чемодан, с которым приехала сюда. Вещей оказалось немного. Свитера, пара джинсов.

Ванина, соберись, — шептала я себе. — Ты сильная.

Я дождалась темноты. Не хотела, чтобы соседи видели мой позор. Написала короткую записку: «Ключи под ковриком. Будь счастлив на своей службе».

Выходить из подъезда было страшно. Ночь в поселке — это черная дыра. Я тащила чемодан по обледенелой дорожке, рюкзак оттягивал плечи. Автобусы уже не ходят.

Я дошла до КПП. Фонари горели тускло, и тут из тени дежурки вышел он.

Иван.

Я замерла. Сердце ушло в пятки. Он был на дежурстве , с автоматом на плече, серьезный и какой-то нереальный в этом свете.

— Далеко собралась, Ванина? — тихо спросил он.

— Домой, Вань. В Рязань. Там хотя бы люди честные.

Я попыталась пройти мимо, но он перегородил дорогу.

— Одна? В ночь? С ума сошла?

— Мне здесь не место, понимаешь? — я всхлипнула, уже не скрываясь. — Я тут никто. Просто девчонка, которую обманули.

— Ты не никто, — Иван взял мое лицо в свои ладони. Его пальцы были ледяными, но меня обдало жаром. — Ты — единственное живое, что здесь было за эту зиму.

Мы стояли так целую вечность. Мимо проезжали машины, где-то лаяли собаки, а я смотрела в его стальные глаза и понимала: вот он, мой финал. Или начало?

— Уезжай, — вдруг сказал он, отпуская меня. — Возвращайся к своим закатам. Тут не твое небо, Вика. Слишком серое для тебя.

— А ты? — сорвалось у меня.

— А я дослужу. И найду тебя. Если позволишь.

Он вызвал мне такси.

— Вань, — позвала я его, уже забираясь внутрь. — Почему ты тогда на крыльце меня не поцеловал?

Он горько усмехнулся.

— Потому что тогда ты еще была его. А я не ворую у своих. Даже у таких, как Петров. Но теперь… Теперь я буду знать, где тебя искать.

Машина тронулась . Я смотрела в заднее стекло, как одинокая фигура Ивана растворяется в сибирской ночи. У меня не было кольца на пальце, не было мужа и не было будущего в этом городке. Но в кармане лежал билет на самолет «Новосибирск — Москва», а в голове —его голос.

Аэропорт Толмачёво гудел, как встревоженный улей. Я сидела у панорамного окна, глядя, как огромные железные птицы взмывают в серое небо, унося людей в их нормальные, понятные жизни. Мой рейс был в полдень.

Костя... Я выключила телефон еще утром. Не хотела слышать его оправдания про «службу» с Ритой. Мне было тошно от одной мысли о нашей квартире, которая за несколько месяцев стала для меня клеткой.

— Девушка, ваш посадочный. Счастливого пути, — равнодушно бросила сотрудница за стойкой.

Я взяла листок, поправила рюкзак и побрела к зоне досмотра. И тут я услышала его голос. Не крик, а какой-то властный, густой рокот, который заставил обернуться половину терминала.

— Ванина! Стоять!

Иван. Он шел сквозь толпу, как ледокол. Форма расстегнуть, глаза горят каким-то бешеным, недобрым огнем. Он не выглядел как человек, который пришел прощаться. Он выглядел как человек, который пришел за своим.

— Вань? Ты что тут... — я замерла, когда он в два шага преодолел расстояние между нами и мертвой хваткой вцепился в мой локоть.

— Думала, я тебя просто так отпущу? — он дышал тяжело, рвано. — Думала, дам тебе улететь после всего?

— Ты сам сказал — уезжай! Сказал, что здесь не моё небо! — я попыталась вырваться, но он только сильнее притянул меня к себе.

— Я соврал! — рявкнул он, и люди вокруг начали оборачиваться. — Испугался. А потом с наряда сменился, пришел в пустую комнату и понял: если ты сейчас улетишь, я сам себя в расход пущу.

Он обхватил мое лицо ладонями.

— Вик, не смей. Слышишь? Посмотри на меня. Петров — это ошибка. А то, что между нами — это... это жизнь. Поехали со мной. У меня машина на парковке, я уже всё решил. Снимем квартиру в городе, подальше от этой части. Начнем с нуля.

У меня перед глазами всё поплыло.

— Вань, я не могу... — я всхлипнула, теряя волю. — Это неправильно. Я ведь... я ведь даже когда с ним была, когда он меня касался, я о тебе думала. Я глаза закрывала и тебя представляла. Твои руки, твой голос.

Иван замер. Его пальцы на моих щеках дрогнули. В этом взгляде сейчас было столько боли и первобытной страсти, что мне стало жарко.

— Значит, ты уже давно моя, — прохрипел он. — А я, как дурак, честь офицерскую берег перед тем, кто её в грош не ставит.

Он не стал больше уговаривать.

— Девушка! — крикнул он на стойку. — Снимайте багаж Ваниной! Быстро!

Через двадцать минут мы уже бежали по парковке. Его машина стояла у самого края. Иван швырнул мой рюкзак на заднее сиденье, завел мотор и, не дав мне опомниться, рванул с места.

Мы летели по трассе в сторону Новосибирска. В салоне было тепло, играло какое-то негромкое радио, а я сидела и не верила, что это происходит.

— Ты понимаешь, что теперь будет? — тихо спросила я, глядя на него. — Костя, часть, слухи.

— Плевать, — Иван перехватил мою руку и прижал мои пальцы к своим губам. — Пусть говорят что хотят. Главное, что Ванина теперь с Ваней. Как и должно быть.

Он на секунду отвлекся от дороги, посмотрел на меня — серьезно, глубоко, по-настоящему.

— Больше не надо никого представлять, Вик. Я здесь. И я тебя больше никуда не отпущу.

Я прикрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала себя дома. Не в Рязани, не в служебной квартире Кости, а здесь — на пассажирском сиденье этой машины, рядом с человеком, который стал моим персональным героем.

Месяц пролетел как один бесконечный сибирский вечер. Мы жили в небольшой, но уютной съемной квартире на окраине Новосибирска. Иван настоял на этом — подальше от гарнизона, от любопытных глаз и сплетен. Он каждое утро уезжал на службу, а я бежала в местную школу. 3-й «Б» здесь был таким же шумным, но теперь, возвращаясь домой, я не чувствовала той давящей пустоты.

Ваня обустроил всё до мелочей. Купил мне теплое одеяло, завалил кухню моими любимыми сладостями, даже цветы в горшках откуда-то притащил, чтобы мне «не было серо». Он был идеальным: заботливым, надежным, защищающим.

Но была одна вещь, которая не давала мне покоя.

За весь этот месяц между нами не было ничего, кроме коротких, почти целомудренных поцелуев в щеку при встрече и долгих объятий перед сном. Мы спали в одной кровати, но он ложился на самый край, накрывал меня одеялом и просто держал за руку, пока я не усну.

В ту пятницу я не выдержала. Надела свою самую тонкую сорочку, которую когда-то покупала для той жизни, и дождалась его со службы.

Иван вошел, уставший, снегом припорошенный поставил сумку. Я подошла к нему вплотную, не давая снять куртку.

— Вань, — я посмотрела ему прямо в глаза, — я чего-то не понимаю?

Он замер, его взгляд скользнул по моим плечам, и я увидела, как в его зрачках вспыхнул огонёк. Но он тут же отвел глаза.

— О чем ты, Вик? Устала?

— Я не устала! — я почти выкрикнула это. — Ты сорвал мой рейс, ты привез меня сюда, ты сказал, что я твоя.А сейчас ты ведешь себя так, будто я твоя младшая сестра! Зачем всё это было, если ты меня даже коснуться боишься? Неужели я тебе разонравилась?

Иван резко выдохнул и прижал меня к стене. Его руки легли на мои талию, и я почувствовала, как он напряжен, буквально как струна.

— Не нравишься? — его голос стал низким, пугающим. — Вика, ты хоть представляешь, чего мне стоит каждую ночь просто лежать рядом и не трогать тебя? Я до боли, до безумия тебя хочу. С той самой первой минуты на кухне у Паши.

— Тогда почему? — прошептала я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Он прижался своим лбом к моему.

— Потому что я не Костя. Я не хочу быть просто очередным мужиком в твоей постели. Я хотел, чтобы ты со мной отогрелась, чтобы ты привыкла.

Он чуть отстранился, его пальцы нежно очертили контур моих губ.

— Я хотел, чтобы ты сама этого захотела. Не назло ему, не в мечтах, а здесь и сейчас. Со мной.

Я смотрела на него и понимала: этот человек любит меня так сильно, что готов был терпеть лишь бы мне было спокойно.

— Ваня — я обхватила его шею руками, притягивая к себе. — Я не боюсь.

Он больше не сдерживался. Его поцелуй был как клеймо — собственнический, жаркий, долгий. Он подхватил меня на руки, и в этом движении было столько силы и уверенности, что я окончательно поняла: мой рейс не зря был отменен.

В ту ночь в нашей квартире в Новосибирске наконец-то наступила весна. Настоящая, честная, без притворства и без имен других людей. Были только мы — Ваня и его Ванина. И тишина, в которой слышалось только наше общее дыхание.