Первая слеза Титана (гет)

Гелвий. Январь 919 года от основания Тармерума.

Всю ночь дождь лупил по крыше и не давал уснуть, поэтому утром веки тяжелые, а голова полна тумана. Хочется забраться назад под одеяло и проспать до лета, но обход постов никто не отменял. Даже отсутствие начальства в такую рань не освобождает от обязанностей Гелвия, центуриона третьей когорты преторианской гвардии. Его когорта охраняет Золотую виллу — загородную резиденцию императора в дне пути от Тармерума. Конечно, обычно наибольшее после префекта претория влияние имеет центурион первой когорты, расквартированной в столице, но император Атиус уже пять лет как не выезжал с Золотой виллы, поэтому Гелвий намного ближе “к телу”, да и высший начальник, недавно назначенный Авдий, тоже почти все время здесь. Гелвий знает цену своему статусу. Он выстроил из него крепость. В мире, где власть — единственная истинная валюта, а лояльность продается и покупается, быть центурионом на Золотой вилле значит иметь хоть какие-то стены между собой и хаосом. Но сегодня утром даже стены этой крепости кажутся хлипкими. Он хочет лишь одного: зарыться в подушку и забыться, пока за окном стучит дождь.

Умывшись, даже протерев холодной водой коротко стриженные светлые волосы, центурион видит в мутных ото сна голубых глазах свое отражение и расправляет широкие плечи. Военная выправка должна придать ему внушительности, даже когда голова упорно клонится к подушке.

Обход — дело скучное. На вилле царит гулкая, вынужденная немота. Лишь приглушенный скрип сапог по мрамору да шепот одежд нарушают тишину, давящую гуще, чем сырой воздух снаружи. Император стар и немощен, и весь дворец замер, словно боится разбудить не только его, но и кого-то другого. Говорят здесь вполголоса, двигаются плавно, как в ритуале. Это не благоговение — это привычка жить в преддверии конца.

Все караулы на своих местах, клюют носами, но при приближении Гелвия вытягиваются и важно задирают подбородки.

И, уже почти закончив обход, он видит это. Вся сонливость слетает мгновенно. Гелвий замирает. Стяжи. Виридиановые жилы в стенах потускнели. Он в два шага оказывается у ближайшего и прикладывает ладонь к холодному кристаллу. Внутри, в самих рубиновых глубинах, плетется черный, похожий на плесень узор. Он прорастает изнутри, искажая чистый свет минерала. Гелвий — не маг, но он десять лет охраняет эту виллу. Он знает, как должен выглядеть здоровый стяж. Это — симптом. Симптом болезни самого Устоя. И если он здесь, в императорской резиденции… Дело плохо.

Куда пойти, он даже не думает. Единственное лицо, которому всегда докладываются преторианцы любого ранга — это префект претория. И пусть это больше не старый Бык Арваций, умерший недавно от сердечного приступа прямо на рабочем месте, а новый и еще не до конца разгаданный Авдий, сути дела это не меняет.

Начальник находится в его кабинете при преторианских казармах. Там пахнет лекарственными травами от подагры, старым деревом и чем-то еще — едким, химическим запахом. На столе, среди разложенных бумаг, стоит пустая чаша для кровопускания. Сам Авдий — массивный, тяжелый, скрюченный подагрой. Его посох, с орлиной головой, на который префект претория опирается, когда не видит начальство или простые преторианцы, отставлен в угол. Маленькие, глубоко посаженные глазки, на которые наползает седой ежик волос, тут же поднимаются на Гелвия.

— Все в порядке? — не здороваясь, спрашивает Авдий. На лице выражение усталой суровости, которое, кажется, к нему приклеилось за годы службы.

— Разрешите доложить, господин? — спрашивает Гелвий, вытягиваясь по струнке.

— Валяй, — Авдий тяжело разваливается в жестком деревянном кресле за столом.

— Караулы на своих местах. Но я заметил неладное в дворцовых стяжах. Внутри минерала расползается что-то черное. Виридиан словно тусклее, чем всегда.

— Какое, к титанам, наше дело? — голос Авдия скрипит, как ржавые петли. — Работа жрецов — ритуалы, наша — охрана. Не лезь не в свое. — Он тянется за тростью, а взгляд Гелвия скользит по столу. Среди бумаг — не планы расположения караулов, а чертежи с печатью Гильдии Вулканистов и расписки из порта Трансвиридис. Префект замечает его взгляд и резким движением накрывает бумаги пустой картой. — Свободен, центурион. И больше не отвлекай меня ерундой.

Гелвий склоняет голову, а потом выходит, потирая собственный виридиановый амулет. Потом подносит его к глазам, стараясь поймать хоть луч света от окна, сквозь неперестающий зимний дождь. В его собственной виридиановой спице черноты нет, она такая же чистая и прозрачная, как и всегда.

Что же случилось с дворцовыми стяжами? И как на самом деле много испорченных? Гелвий не понимает, почему Авдий этим не занялся, ведь разрушение виридиана может допустить трещины реальности, а они несут угрозу императору. Заботиться о безопасности императора — их прямая обязанность.

Гелвий решает сам провести наблюдение. Благо время есть, можно и походить по дворцу, посчитать загрязненные черной гнилью стяжи.

К полудню он насчитывает 13 подозрительных мест, облазив большую часть Золотой виллы. Это выглядит более чем тревожно, и Гелвий задумывается о том, чтобы самому найти дворцового стабилизатора, пусть подключает жрецов. Если нужно, то и припугнуть не сложно.

В этот момент до него доносятся голоса, среди которых мерещится знакомый. Гелвий сворачивает налево. Коридор здесь узок, а фрески на стенах, изображающие охоту, потемнели от времени и сырости. Краска на фигуре оленя облупилась, обнажив штукатурку, словно звериная кожа сгнила на кости стены. Гелвий выходит к небольшой Гостиной с Апельсинами, названной так в честь ярких фресок на стенах с апельсиновыми деревьями.

В комнате собралось несколько знатных матрон. Говорят в полголоса, как и все во дворце, разобрать слова сложно, только гул, как от роя пчел. Гелвий замирает на пороге. Взгляд сам находит ее — Пилепелию Аквиллу. Годы добавили ей седины и мягкости в чертах, но не отняли той самой внутренней душевности, которую он когда-то, мальчишкой, принял за чудо. Он помнит, как она, тогда еще юная родственница императора, единственная во всем дворце говорила с ним, простым стражником, как с человеком, спрашивала, не мерзнет ли он на посту. Для Гелвия, выросшего в казармах, где ценят только силу и покорность, это было откровением. С тех пор ее образ стал для него мерилом всего, что не купишь за деньги и не добудешь силой. И сейчас, видя тревогу в ее глазах, он чувствует не просто волнение — он чувствует долг.

Что привело ее сюда? Давно она не пользовалась своим статусом родственницы императора и не собирала салонов при дворе. Что-то хочет узнать? Готовит общественное мнение? Собирает сторонников?

Гелвий, будто поправляя плащ, прикладывает пальцы к губам, затем к сердцу — и выходит. Его заметила лишь Пилепелия. Ее тревога, как холодная вода, просачивается в его собственное беспокойство о стяжах, и они смешиваются в одно ледяное предчувствие. Он идет в свою крохотную, аскетичную комнату при преторианских казармах — не роскошь, положенная сенаторам, а каменная клетка, зато своя. Дождь все еще стучит по крыше.

В его голове, сквозь усталость, щелкает, как механизм замка. Три факта встают в один ряд: чернота в стяжах (угроза Устоя), равнодушие Авдия (предательство или глупость?), внезапное появление Пилепелии (значит, угроза уже коснулась и ее дома). Это не просто «нехорошее». Это системный сбой. И в системе, которая рушится, выживут только те, кто успеет найти опору вне нее. Его опора — его статус. И она. Ее безопасность теперь для него — часть формулы собственного выживания. Защищать ее — не сентиментальность. Это холодный расчет. Падение дома Аквиллов (а тревога Пилепелии — верный признак, что оно уже началось) создаст вакуум власти. В этот вакуум хлынут такие, как Авдий, со своими грязными счетами и черными стяжами. Его мир — мир грубой силы и сделок под столом — затопит все. А в таком мире у Гелвия, человека без роду и племени, есть только один шанс: вовремя примкнуть к правильной тонущей лодке и помочь ее капитану вычерпать воду. Пилепелия — его капитан. Ее честь, ее имя — его последний билет в будущее.

Гелвию неважно, что она старше его на пятнадцать лет, давно почтенная замужняя матрона, аристократка — недостижимая высота. Он любовался ею еще мальчишкой, когда она жила при дворе императора до замужества, на правах дальней родственницы. Он срывал для нее яблоки, подкладывал цветы на подоконник ее кубикула. Чтобы там ни несло им будущее, Гелвий, законченный эгоист, будет защищать и ее тоже. И если теперь Пилепелия снова собирает салон на Золотой вилле, то безопасность дома, связанная с сохранностью стяжей, принимает особую важность.

Гелвий нервно проводит ладонью по коротко стриженным волосам. Решение кристаллизуется мгновенно. Он разворачивается и твердым шагом идет искать личного стабилизатора императора. Пусть жрец думает, что это приказ префекта. Главное — заставить его действовать.