Странствующий дождь (гет)

С каждым шагом Горка росла перед ними, не как гора, а как надгробие. Лес стал редеть, но ужас не ушёл — он сгустился, сконцентрировался. Деревья здесь были не стеклянными, а обугленными, будто пережили пожар, которого не было. Земля под ногами стала серой, безжизненной, усыпанной хрупкими, оплавленными камушками, которые хрустели, как кости.

Первым признаком цивилизации был не забор, а запах. Озон, ржавчина и что-то сладковато-медицинское, как в старом морге. Потом в тумане проступили контуры.

Забор. Не просто сетка-рабица. Трёхметровое полотно из колючей проволоки в несколько рядов, на бетонных столбах. Но время и что-то ещё сделали своё дело. Проволока была ржавой, рваной в десятках мест, будто её рвали изнутри гигантскими клещами. На некоторых участках она сплавилась в причудливые, стекловидные наплывы.

— Вот и граница рая, — хрипло пробормотал Сергей, останавливаясь перед провалом в ограждении, достаточно широким, чтобы пройти.

За забором виднелись постройки. Низкие, серые, с плоскими крышами. КПП с развороченной будкой. И — первые настоящие улики катастрофы.

Бронетранспортёр. Старый, советский БТР, застывший боком, перекрывая дорогу. Его корпус был не пробит, а как будто разъеден изнутри. Башня с пулемётом свалилась набок. Рядом, на серой земле, лежали скелеты в истлевшей форме. Не разбросанные, а аккуратно сложенные, будто кто-то собрал кости после и уложил в ряд. Над одним из черепов всё ещё сидела каска с полустёршейся звездой.

— Охранный контингент, — тихо сказала Юри, подходя ближе. Она не смотрела на кости. Она смотрела на странные, разноцветные наплывы на броне БТРа. — Они пытались сдержать... не прорыв наружу. Прорыв внутрь. Судя по расположению техники, они отступали от лаборатории, прикрывая отход.

— От кого? — спросила Маша, и её голос прозвучал гулко в мёртвой тишине периметра.

— Возможно, от своих же, — ответил Сергей. Он ткнул пальцем в одну из костяных кистей. Пальцы были сжаты вокруг ствола автомата Калашникова. — Он умер с оружием в руках, но не сделал ни выстрела. Значит, враг был не тот, в кого можно стрелять.

Аня подошла к БТРу, пнула оплавленную гусеницу.

— Значит, ломиться туда — идиотизм. Они с техникой и автоматами не справились, а мы что?

— Мы не будем сражаться, — сказала Юри, наконец оторвавшись от осмотра. — Мы будем изучать. Они боролись с непонятным. Мы идём, чтобы понять. Разная тактика.

— Отличная тактика — стать очередным скелетом у забора, — проворчала Аня, но пошла за остальными.

Они миновали КПП. Дорога, усыпанная серым шлаком, вела прямо к главному зданию. Оно было самым большим: бетонный параллелепипед с узкими, как бойницы, окнами, многие из которых были залиты тем же стекловидным веществом. Над дверью висела полуоторванная табличка. Сергей протёр её рукавом. Слово «ЦИРРУС» было выдавлено по металлу, а ниже, краской, почти смытой: «Спец. Исслед. Объект №7».

Дверь. Массивная, стальная, с шахтой для бронезаслонки. На ней — следы отчаянных попыток взлома (зубила, следы от автогена) и... глубокие царапины, идущие изнутри. Как будто те, кто был внутри, в последний момент отчаянно пытались выйти, а те, кто снаружи, — пробиться к ним.

В центре двери был замочный цилиндр. Маша вытащила ключ. Он вошёл тяжело, с скрежетом, будто механизм не поворачивался десятилетия. Она надавила, провернула. Раздался глухой, гулкий щелчок, отозвавшийся эхом в пустом здании.

Дверь не открылась. Она осела на несколько сантиметров, а затем с шипением и лязгом отъехала в сторону, в стенной карман. Открылся чёрный квадрат входа, из которого пахнуло холодом, пылью и тем самым сладковато-медицинским запахом, только теперь в тысячу раз сильнее.

Фонари Сергея и Ани вспороли тьму, выхватив из неё: пустой вестибюль, пульт охраны с разбитыми мониторами, стены, испещрённые странными, хаотичными графиками и формулами, нацарапанными чем-то острым... и крупными, неровными буквами, выведенными, казалось, пальцем по пыли на столе:

«НЕ ВХОДИ. ОНО СЛЫШИТ МЫСЛИ.»

А ниже, другим почерком, более мелким и аккуратным:

«Слишком поздно. Оно уже в нас. Проект «Циррус» закрыть. Протокол «Молчание» активирован.»

Юри первая переступила порог. Её фигура растворилась в темноте.

— Здесь... — её голос прозвучал приглушённо, с лёгкой дрожью не страха, а азарта, — здесь всё сохранилось. Как в капсуле времени.

Митя, будто на верёвочке, потянулся за ней. Маша сделала шаг, чтобы остановить его, но Сергей положил ей руку на плечо.

— Пусть идут, — тихо сказал он. — У них своя дорога. У нас — своя. И они ведут нас к сердцевине.

Он вошёл следом, освещая путь фонарём. Маша и Аня переглянулись. Позади был мёртвый лес и безумный лагерь. Впереди — чёрная пасть объекта «Циррус», которая только что поглотила двух из них.

Аня плюнула на порог.

— Пошли. Раз уж дошли.

Они шагнули внутрь. Дверь с грохотом осталась открытой, как открытая могила, готовая принять их всех.

Тишина внутри была не мёртвой, а притаившейся. Она гудела в ушах — тот самый низкий гул, что шёл от земли, только теперь он был везде, впитывался в кости. Воздух стоял неподвижный, холодный, пахнущий пылью, озоном и чем-то ещё — как будто здесь долго хранили мёд и лекарства, и всё это протухло.

Фонари выхватывали из мрака коридоры с облупившейся краской, двери с шильдиками («Лаборатория №3», «Архив», «Комната отдыха»). Многие двери были распахнуты или сорваны с петель. За одной из них Маша увидела офис: столы завалены бумагами, на стене — календарь 1991 года. Последняя оторванная страница — июнь. Будто жизнь здесь остановилась в один день.

Юри двигалась с целенаправленной жадностью. Она заглядывала в каждый кабинет, рылась в бумагах, выбрасывая всё, что не соответствовало её запросу. Она нашла первый дневник — толстую потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте — в кабинете с табличкой «Ст. н.с. Петров».

— Слушайте, — сказала она, не отрываясь от страниц, и её голос в тишине прозвучал как лекция в склепе. — «...фаза стабилизации провалена. Образец «РД-0» проявляет признаки сознательной реакции. Он не просто излучает — он отвечает. На страх, на агрессию... на интерес. Сегодня утром Лазарев (к.т.н., отдел биофизики) впал в состояние, которое он сам описал как «блаженное единение». Он провёл два часа перед основным резервуаром, улыбаясь. Вечером у него начались кровотечения из глаз. Он утверждает, что видит музыку дождя...»

Она перелистнула страницу. Её лицо в свете фонарика было бледным, восторженным.

— «...решили попробовать контролируемую обратную связь. Подключили ЭЭГ к наиболее эмоционально устойчивому субъекту из персонала (Субъект «К»). При введении в состояние направленной медитации зафиксировали резонанс. Субъект «К» сообщил о «ощущении потока, цвета, понимания». Параметры излучения образца на короткое время стабилизировались. Возможно, ключ — не в подавлении, а в создании стабильного канала. В проводнике...»

Она подняла глаза и посмотрела прямо на Митрю. В её взгляде была нечеловеческая ясность.

— Они нашли метод. Эмоционально нестабильный, но восприимчивый человек может стать стабилизирующим проводником. Ты... ты идеально подходишь под параметры Субъекта «К».

Митя стоял, прислонившись к стене. Камень в его кармане пылал, свет пробивался сквозь ткань.

— Я... я не хочу...

— Ты уже в резонансе, — перебила Юри. Она подошла к нему, взяла его руку, приложила ладонь к странице дневника. — Чувствуешь? Это правда. Они почти докопались. Мы можем закончить их работу. Мы можем понять.

Её голос был гипнотическим. Для Мити, потерянного в собственных страхах и чувствах к ней, это звучало как спасение. Понять — значит перестать бояться. Значит, всё, что с ним происходит, — не безумие, а дар. Дар, который разделяет с ним только она.

Маша наблюдала за этим, и у неё сжималось сердце. Она видела, как брат тает под этим взглядом. Она сделала шаг вперёд, но Сергей снова удержал её.

— Не сейчас, — прошептал он. — Ты его сейчас не вытащишь. Ему нужно увидеть дно. Иначе он всегда будет верить, что там был рай.

Аня фыркнула и пошла дальше по коридору, освещая себе путь.

— Ищите свою магию. Я поищу то, что может это всё разнести к хуям. Тут же должны быть генераторы, топливо...

Юри почти не заметила их ухода. Она взяла Митю за руку.

— Пойдём. Тут должна быть комната для сеансов. Где они проводили опыты.

Она повела его вглубь коридора, к двери с табличкой «Изолированная камера наблюдения №1».

Маша хотела последовать, но Сергей покачал головой.

— Дай им... десять минут. Мы поищем схемы, планы эвакуации, что угодно полезное. — Он кивнул на дверь напротив — «Технический архив». — Если Аня права и есть способ это уничтожить — схема объекта будет там.

Они разошлись. Маша и Сергей — в архив, в груды синих кальк и чертежей. Аня — в поисках машинного отделения. Митя и Юри — в изолированную камеру.

Камера наблюдения оказалась маленькой комнатой с зеркалом Гезелла (с одной стороны — зеркало, с другой — прозрачное стекло) и простым креслом-кушеткой, обтянутым потрескавшейся кожей. На стене висели датчики с присосками. Всё было покрыто толстым слоем пыли, но казалось, будто кресло только что освободилось — пыль на нём была взъерошена.

Юри закрыла дверь. Звуки снаружи исчезли. Остался только гул.

— Садись, — сказала она, и это не было просьбой.

Митя сел. Кожа кресла была ледяной.

— Что ты хочешь сделать? — спросил он, и его голос дрожал.

— То, что они не успели. Установить стабильный канал, — она включила старый, ламповый осциллограф на столе. Экран засветился зелёной линией. — Твой камень — антенна. Твои эмоции — сигнал. Сейчас они хаотичны. Их нужно... направить. Сфокусировать на одной точке.

— На какой? — прошептал он.

— На мне, — просто сказала Юри. Она взяла его руки, положила себе на виски. Её кожа была прохладной. — Всё, что ты чувствуешь — страх, влечение, надежду, ненависть к себе — проецируй на меня. Думай только обо мне. Я буду... якорём.

Она не целовала его. Она проводила эксперимент. Её движения были точными, лишёнными страсти. Она снимала показания с датчиков, смотрела на скачущую линию на осциллографе, что-то записывала в блокнот. А Митя... Митя тонул. Он делал, что она говорила. Он думал о ней. О её глазах, о её голосе, о её холодной уверенности. Он хотел быть нужным ей, полезным, частью её великого открытия. И в этом отчаянном, сфокусированном чувстве исчезал его страх. Камень на его груди заполнил комнату ровным, тёплым, разноцветным светом.

Юри наблюдала за светом, за его дыханием, за данными. На её лице была не улыбка, а выражение глубочайшего, безэмоционального удовлетворения, как у хирурга, успешно завершившего сложнейшую операцию.

— Да... — прошептала она. — Вот так. Чистый сигнал. Ты идеален.

Для Мити эти слова были высшей наградой. Он закрыл глаза, позволив волне странного, искусственного покоя накрыть себя. Он не видел, как Юри в блокноте, рядом с цифрами, выводит: «Субъект «М». Готов к фазе 2. Прямой контакт с ядром возможен. Риск распада — высокий. Необходимо.»

Эксперимент был завершён. Канал установлен. Инструмент был заточен и приготовлен к последнему, самому важному действию.

Дверь камеры открылась. Юри вышла первой, её лицо было спокойным, почти просветлённым. За ней, шатаясь, вышел Митя. Он выглядел выжатым, но в его глазах горела новая, нездоровая уверенность. Камень под одеждой светился ровным, тусклым светом.

В коридоре их уже ждали. Маша и Сергей стояли у открытой двери технического архива, в руках у Сергея — свёрнутые в трубку синие кальки со схемами.

Аня вышла из бокового прохода, её лицо и руки были в масляной копоти.

— Генераторная внизу. Затоплена. Но я нашла склад химреактивов. Там есть кое-что... интересное, — она бросила взгляд на Юри, полный немого вызова.

— Мы нашли схему нижних уровней, — сказал Сергей, разворачивая одну из кальк. На ней чётко виднелась шахта лифта и, ниже, огромная камера с пометкой «Резервуар РД-0. Категория: КРИТИЧЕСКАЯ». — Есть основной лифт и аварийная лестница. Лифт, скорее всего, мёртв.

— Тогда лестница, — коротко сказала Юри, уже двигаясь в направлении, указанном на схеме. — Время идёт. Активность ядра растёт.

Они прошли по коридору, миновали несколько заброшенных лабораторий, где стеклянная посуда была сросшейся в причудливые формы, а на стенах застыли брызги той самой разноцветной жидкости. Воздух становился гуще, насыщеннее, гул — громче, отдаваясь в грудной клетке.

Аварийная лестница оказалась за массивной противопожарной дверью. Сергей с силой нажал на штурвал — металл скрипнул, но поддался. За дверью зияла чёрная, уходящая вниз шахта. Запах оттуда бил в нос — сладкий, химический, невыносимо концентрированный. Как будто они стояли на краю гигантской пробирки с безумием.

— По одному. Осторожно, — сказал Сергей, освещая фонарём шаткие металлические ступени.

Они начали спуск. Ступени вибрировали в такт гулу. Стенки шахты, покрытые когда-то краской, теперь переливались всеми цветами радуги, будто их окунали в раствор дождя. Чем ниже они спускались, тем сильнее светились стены, вскоре отпала необходимость в фонарях — их окружало призрачное, пульсирующее сияние.

Дно. Ещё одна дверь. Не стальная, а усиленное стекло или прозрачный пластик в массивной раме. За ним — пространство.

Юри прильнула к стеклу. Её дыхание затуманило поверхность.

— Боже... — вырвалось у неё, и в этом восклицании был восторг, а не ужас.

Остальные подошли. И замерли.

Главный зал был огромен, размером с ангар. В центре, на пьедестале, стоял гигантский резервуар — не металлический, а из того же толстого, прозрачного материала, что и дверь. Он был наполнен кипящей, переливающейся субстанцией — жидким светом, жидким цветом, жидкой болью. Это и было ядро. РД-0. Оно пульсировало, как сердце, и с каждым ударом по залу пробегала волна цвета, озаряя стены, потолок, остовы мёртвых приборов.

Вокруг резервуара располагались пульты управления — древние, ламповые, с мигающими индикаторами, многие из которых горели красным. От резервуара в потолок уходили толстые трубы — те самые «выходы» на поверхность. Сейчас по ним переливалась энергия, уходя вверх, питая тот самый дождь.

Но больше всего поражало не это. По периметру зала стояли кресла, а в них — фигуры. Скелеты в истлевшей спецодежде. Они сидели пристёгнутые, их черепа были запрокинуты, пустые глазницы смотрели на резервуар. Десятки человек. Весь научный состав. Они не пытались бежать. Они приняли это, наблюдали до конца. На полу между креслами валялись дневники, карандаши, очки.

— Они... изучали его до самой смерти, — прошептала Маша.

— Или оно изучало их, — мрачно добавил Сергей.

Юри уже не слушала. Она нажала на панель у двери — и та с глухим шипением отъехала в сторону. Волна запаха и гула ударила им в лицо, заставив всех отшатнуться, кроме неё. Она шагнула внутрь, как в храм.

— Здесь... здесь всё есть, — она подбежала к ближайшему пульту, смахнула пыль с экрана. На нём замерла сложная диаграмма с кривой, уходящей в красную зону. — Прямые показания. Активность на пределе... но стабильна. Они добились стабильности ценой... этого. — Она обвела рукой зал со скелетами.

Аня вошла следом, её взгляд искал не данные, а кнопку, рычаг, любой признак системы самоуничтожения.

— «Протокол «Молчание»... — пробормотала она, читая надпись на одном из пультов. — Что это?

Митя стоял на пороге, не решаясь войти. Камень на его груди полыхал, светясь в такт пульсациям ядра. Он чувствовал зов. Нежный, властный, обещающий конечное понимание, конец всем вопросам.

Юри обернулась к нему. Её глаза блестели в отражённом свете резервуара.

— Митя. Войди. Это для чего мы здесь. — Она указала на отдельное кресло, стоящее ближе всех к резервуару, опутанное датчиками и проводами. — Кресло оператора. Для Субъекта «К». Для проводника. Ты можешь... стабилизировать это. Узнать, что это такое. Может, даже... поговорить.

— Ты с ума сошла! — крикнула Аня. — Ты хочешь посадить его в это кресло смерти? Посмотри вокруг!

— Они не умерли от контакта, — парировала Юри, её голос зазвучал лекционно. — Они умерли от голода и жажды, прикованные к месту наблюдения. Контакт был успешен. Слишком успешен. Он дал им то, что они хотели — абсолютное знание. И они не захотели уходить. — Она снова посмотрела на Митю. — Но мы можем быть умнее. Мы возьмём знание и уйдём.

Маша бросилась к брату, схватила его за руку.

— Митя, не слушай её! Это смерть! Посмотри на них!

Он смотрел. На скелеты. На пульсирующий резервуар. На Юри. Его лицо было искажено борьбой. Страх сестры... и магнетическая уверенность той, кто «понимает».

— Я... я должен узнать, — хрипло сказал он. — Я должен понять, что со мной не так.

Он вырвал руку и шагнул в зал, по направлению к креслу.

В этот момент Сергей, молча наблюдавший, наконец заговорил. Он подошёл к пульту с надписью «Протокол «Молчание».

— Вот что это, — сказал он, прочитав текст на пыльном экране. — «Залповый разряд всех конденсаторов в ядро. Термическое уничтожение образца. Необратимо. Использовать в случае потери контроля. Уничтожит всё в радиусе 50 метров.»

Он поднял взгляд на Аню.

— Твоё «интересное». Это оно?

Аня злорадно усмехнулась.

— Да. Нужно только ввести код отмены блокировки и нажать большую красную кнопку. Код... — она посмотрела на Юри, — наверное, в тех дневниках, да, учёная?

Все замерли. Зал разделился на две точки притяжения: кресло оператора (знание, слияние, безумие) и пульт «Молчания» (разрушение, смерть, чистое ничто).

Юри стояла между Митей и пультом, как жрица между алтарём и жертвенником.

— Уничтожение — это глупость, — сказала она. — Это уникальное явление! Его нужно изучать, а не стирать!

— Оно убивает людей! — заорала Аня.

— Люди убивают друг друга и без него! Это — прорыв! Шаг в новую реальность!

— Реальность, где ты сидишь пристёгнутый и смотришь, как течёт твоя разноцветная слюна, пока не сдохнешь! — парировала Аня.

Митя в это время уже сел в кресло оператора. Холодные ремни автоматически обхватили его запястья и грудь. Экран перед ним ожил, показав сложную мандалу из света и цвета — прямое визуальное отображение ядра. Он ахнул. Это было прекрасно.

— Код, — потребовал Сергей, подходя к пульту «Молчания». — Дай код, Юри.

— Нет.

В её глазах вспыхнуло что-то твёрдое, фанатичное. Она больше не исследователь. Она — хранительница тайны. И она видела в Мите ключ к её окончательному постижению.

— Маша, — позвал Сергей, не отрываясь от Юри. — Попробуй оттащить брата. Я разберусь с ней.

Маша кинулась к креслу. Но было поздно.

Юри рванулась не к пульту, не к Мите. Она рванулась к главному пульту управления резервуаром. Её пальцы замелькали над клавишами.

— Если вы хотите разрушать — я дам вам чистые данные о том, что вы разрушаете! — крикнула она. — Прямой нейроконтакт! Сеанс начинается!

Она ввела команду. Не для себя. Для Мити. Используя данные их «сеанса» в камере, она направила весь поток данных ядра прямо в его мозг, через камень как усилитель.

Кресло взвыло. Митя выгнулся в немой гримасе. Его глаза залились радужным светом. Из его ушей, носа, уголков рта потекла та самая жидкость. Экран перед ним взорвался калейдоскопом невыносимых образов.

Резервуар с ядром взорвался светом. Гул превратился в рёв. По трубам в потолок рванула слепящая энергетическая лавина.

— ВСЕ ВОН! — заорал Сергей, хватая Машу и таща её к двери.

Аня, увидев, что её план рушится, в ярости ударила кулаком по пульту «Молчания», сломав защитное стекло. Она потянулась к большой красной кнопке...

Юри стояла на месте, глядя на конвульсирующего Митрю, на ревущее ядро, и на её лице было выражение абсолютного, трансцендентного понимания. Она видела это. Видела сам момент перехода. И она улыбалась.

А потом свет поглотил всё.