10 лет спустя. Рокот гитар (гет)

Я сидел на полу в гримёрке, прислонившись спиной к липкой стене, и не мог пошевелиться. Гитара лежала рядом, как раненое животное. Воздух всё ещё был пропитан её запахом — горьковатым, древесным, с холодным оттенком металла. Этот запах вытеснил всё: и запах пива, и табака, и даже запах моего собственного страха. Он заполнил лёгкие, мозг, всё существо.

«Ну что, как ты?»

Эти слова, произнесённые её новым, чужим голосом, жгли сильнее, чем любое обвинение. В них не было ни злости, ни ненависти. Была какая-то ледяная, отстранённая констатация факта. Как будто она спрашивала о погоде. Как будто те пять лет, что я потратил на то, чтобы зализать раны, просто не существовали.

Андрей пытался что-то сказать, его лицо выражало смесь шока и беспокойства.

— Влад, чёрт возьми, давай соберёмся. Надо ехать. Этот цирк окончен.

Я молчал. Я видел, как остальные ребята из группы торопливо складывали аппаратуру, бросая на меня украдкой взгляды. Они были напуганы. Не столько появлением бандитов, сколько моей реакцией. Я был их лидером, лицом группы, а сейчас я был просто пустой оболочкой, трясущейся в углу.

— Она… — я попытался говорить, но голос сорвался на шёпот. — Это была она.

— Я понял, — Андрей присел рядом, его голос стал тише. — Понял с первой секунды. Но, Влад, слушай.. нам надо убираться отсюда. Ты же понимаешь, во что она превратилась? Это не та Алиса, которую ты помнишь.

Я понимал. Боже, как я понимал. Я видел это в её глазах. Ту самую пустоту, которую я с ужасом разглядел в последний раз на свалке, когда она, вся в крови, кричала, что она — чудовище. С тех пор пустота только окрепла, закалилась, стала её сутью.

Но вместе с этим я видел и другое. Ту едва заметную трещину. Мгновенную паузу, когда наши взгляды встретились. Тень чего-то живого, что вспыхнуло и тут же было задавлено в её взгляде. И её уход.. она сбежала. Сбежала от меня, как и тогда, в Москве.

Мы кое-как погрузились в машину, в которую нас пригласил один из ее вышибал таким тоном, что отказ не был бы принят. Обратная дорога в Москву была похожа на перевозку трупа. Я сидел у окна, уставившись в темноту, и не видел ничего, кроме её лица. Её нового, острого, незнакомого лица. Андрей пытался шутить, разрядить обстановку, но его шутки повисали в воздухе, никем не подхваченные. Остальные ребята молчали.

Дома я прошёл прямо в спальню, не включая свет. Я сел на кровать и снова открыл ящик тумбочки. Коробочка «Лучшему поэту» лежала на своём месте. Я вынул один из медиаторов, тот, с разводами, напоминающими звёздное небо. Я сжимал его в руке, и он впивался в ладонь, напоминая о том, что боль — это единственное, что осталось от нас реального.

Я не мог уснуть. Её образ преследовал меня. Алиса в чёрном комбинезоне. Алиса с пустыми глазами. Алиса, требующая дань. Это была карикатура, кошмарная пародия на ту девушку, которая когда-то писала песни о боли и надежде. Она стала тем, от чего когда-то бежала. Она стала Вороном.

И самое ужасное — где-то глубоко внутри, под слоями шока и боли, шевелилось что-то тёплое и предательское. Надежда. Та самая, глупая, наивная надежда, которую я пытался в себе задавить все эти годы. Потому что, если она пришла на концерт.. если она зашла в гримёрку.. если в её голосе не было ненависти.. значит, не всё потеряно? Значит, та Алиса, которую я любил, ещё жива где-то там, под этой бронёй из стали и льда?

Это была опасная мысль. Мысль-самоубийца. Но я не мог от неё избавиться.

Я встал с кровати и прошёл в гостиную. Включил компьютер. Белый свет монитора резанул глаза. Я открыл новый текстовый документ. Курсор мигал на чистом листе, насмехаясь над моей пустотой.

Что я мог ей сказать? «Вернись»? После всего, что произошло? После того, как она убила человека? После того, как я видел её в её новом амплуа? Это было бы безумием.

Но я не мог молчать. Пять лет молчания убили меня заживо. Теперь, после этой встречи, я либо должен был сказать всё, либо сойти с ума окончательно.

Я начал печатать. Сначала медленно, с трудом подбирая слова. Потом быстрее. Слова лились потоком, как кровь из открытой раны. Я писал о пустоте. О тишине в квартире, которая сводила с ума. О том, как я храню её коробочку с медиаторами, как самую большую ценность. О том, как каждый день просыпаюсь и засыпаю с её именем на устах. Я писал о нашей московской квартире, о запахе её шампуня, о том, как она смеялась над глупыми сериалами. Я писал о боли её ухода. О своём отчаянии. О поездке в Зареченск. О том, как видел её на свалке, всю в крови, и как эта картина преследует меня до сих пор.

Я не оправдывал её. Не умолял вернуться. Я просто… выкладывал всё. Всю свою правду. Всю свою боль. Как исповедь умирающего.

«Я не знаю, кто ты сейчас, — написал я в конце. — Я видел тебя в том клубе, и я не узнал тебя. Но я также видел, как ты смотрела на меня. И в твоих глазах, всего на секунду, не было ни бандита, ни главаря. Была просто ты. Та, которую я до сих пор люблю. И этого достаточно для меня. Просто знать, что где-то там, под всей этой броней, ты ещё есть».

Я перечитал написанное. Это была ахинея. Сентиментальная, жалкая ахинея человека, который не может смириться с реальностью. Но это была моя правда. Единственное, что у меня осталось.

Я сохранил файл. Потом открыл чат с Васей. Его контакт висел у меня в списке, серый, мёртвый. Мы не общались с тех пор, как он выбрал её сторону.

Я прикрепил файл к сообщению. Мои пальцы зависли над клавишами. Это был прыжок в пропасть. Я мог получить в ответ насмешку. Или ничего. Или, что хуже всего, подтверждение того, что она действительно стала монстром и мои слова для неё — просто пыль.

Я набрал короткое сообщение: «Вася, прошу тебя. Перешли это ей. Только ей».

И нажал «Отправить».

Сообщение ушло. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я только что запустил часовой механизм. Последствия могли быть любыми. Но я не мог иначе.

Через несколько минут на экране появились три точки. Вася печатал ответ. Сердце замерло.

«Как гром среди ясного неба. Переслал.»

Вот и всё. Больше ничего. Ни осуждения, ни поддержки. Констатация факта.

Я закрыл чат и выключил компьютер. Теперь оставалось только ждать. И бояться. Потому что я снова оказался на краю пропасти, в которую когда-то уже падал. И на этот раз падение могло оказаться смертельным.