Полное затмение (гет)

Sunshine on my shoulders makes me happy

Sunshine in my eyes can make me cry

Sunshine on the water looks so lovely

Sunshine almost always makes me high

Sunshine on My Shoulders — John Denver

Ремус никогда не был привередлив, если дело касалось работы. Жизнь и раньше его не особенно баловала — в какой-то момент пару лет назад она завела его в полуразрушенный коттедж где-то в Йоркшире, где он делил комнату с почтенным семейством тараканов и летучей мышью, и одному Мерлину известно, как профессор Дамблдор сумел его там разыскать. А после принятия новых законов Ремус вообще был согласен на все, что не включало в себя камины и сажу.

На все, кроме того, чтобы состоять сиделкой при вполне взрослом и теоретически вменяемом последнем представителе благороднейшего и древнейшего семейства Блэков. После того, как Сириус приложился к бутылке три раза за неделю, Ремус был готов грудью встать между другом и огневиски и спасти Сириуса от горькой участи пьяницы, даже ценой их дружбы. Однако Сириус пока держался неплохо — вероятно, резкое заключение в проклятом доме выбило его из колеи, и сейчас он медленно возвращался в норму. Насколько понятие «нормы» вообще было к нему теперь применимо. Ремусу не хотелось об этом думать, но Сириус и правда изменился после Азкабана. Хотя скорее не изменился, и это-то и царапало Ремуса изнутри: с лица его ровесника на него смотрели глаза все того же двадцатилетнего Сириус, которого тянуло на улицу, в самую гущу событий. Ему нужно было снова дышать полной грудью, вероятно, подраться с парой Пожирателей Смерти, полежать в засаде под кустом у Малфой-мэнора — а его выдернули с полей, на которых он вольно пасся, заперли в его личном аду размерами тридцать на пятьдесят футов и поставили надзирать над ним Кикимера. И Сириус медленно сходил с ума.

Кикимер, сперва роптавший себе под нос, теперь наконец понял (или смирился), что дом его почтенных хозяев будет использован для таких целей, что почтенные хозяева перевернулись бы в своих гробах. И перестал стесняться: его ругань слышалась теперь постоянно, все время из какого-нибудь темного угла, где ты его не видел, но точно знал, что он он видит тебя — и утешается, сочиняя способы, которыми с тобой расправилась бы покойная госпожа Вальбурга. Если раньше он избегал комнат, где кто-то находился, то теперь он словно следовал за людьми, чтобы появиться в дверях и прошамкать себе под нос гадость. Больше всего, конечно, ему нравилось преследовать Сириуса — а Сириусу это совершенно не нравилось. Уже к концу второй недели в доме на Гриммо Ремус был готов рискнуть и вломиться в кабинет покойного Ориона Блэка: он логично рассудил, что если такое творилось и в юность Сириуса, глава семьи не мог не завести себе пару хороших затычек для ушей.

Заклинания, которые он оставил в камине Флинтов, пока вели себя прилично. Это была сложная связка сигнальных, подслушивающих и записывающих чар, которые он настроил на маленькое карманное зеркальце — если бы поблизости от камина заговорили, в зеркальце сохранилось бы что-то вроде записи, как в маггловской видеокамере. На случай, если чарами заинтересуются слишком пристально, они должны были самоуничтожиться. Ремус не возлагал больших надежд, но внимательно слушал каждую запись.

Те из Пожирателей Смерти, кто избежал Азкабана после Магической Войны, рассеялись по стране, как боггарты по заброшенному дому — в основном они стремились убраться подальше от Лондона, из-под бдительного ока Министерства, и отсиживались по фамильным поместьям. В комнате Ремуса над столом поселилась большая карта Британии, где он отмечал все потенциально опасные места — резиденции бывших «исправившихся» Пожирателей, родовые имения чистокровных, Пожирателям всегда сочувствовавших, вроде Флинтов или Булстроудов. Заброшенное поместье Лестрейнджей Ремус, немного подумав, тоже отметил: Волдеморт вполне мог занять дом своих самых преданных соратников или использовать что-то из темных артефактов в его закромах. Что в поместье Лестрейнджей хранится не один десяток ящиков проклятого барахла, он даже не сомневался. Достаточно было посмотреть на барахло, о которое они с Сириусом спотыкались при попытках выбраться куда-то дальше своих спален.

Гора выпусков Ежедневного Пророка копилась у Ремуса параллельно записям на зеркальце — в основном их приносили другие члены Ордена. Ремус читал их от первой до последней страницы в надежде хотя бы на маленькую заметку в разделе происшествий: пропавший волшебник, странный магический инцидент, мелкое преступление, что угодно, что могло бы навести на деятельность Волдеморта. Но как назло, все было тихо. Слишком тихо, словно затишье перед бурей. Временами Ремусу казалось, что он физически может унюхать угрозу, наливающуюся в застоялом лондонском воздухе.

С первого собрания в штабе прошло еще несколько; распределили дежурства в Отделе Тайн (Ремус, переборов неловкость, попросил Стерджиса поменяться с ним — иначе после дежурств он рисковал заснуть и задохнуться в трубе). Кое-кого из членов Ордена отправили собирать информацию о действиях Пожирателей. Они приходили на Гриммо в самое неурочное время, и Ремус, зевая, записывал сведения в свой блокнот. Пришлось зачаровать его так, чтобы никто другой не смог прочитать. Это было очень неудобно, потому что теперь нельзя было крикнуть Сириусу из ванной, чтобы тот нашел расписание на вторник где-то между отчетом о делишках Макнейра в Министерстве и новостями из Малфой-мэнора.

В первую войну Ремус, хотя старшим членам это и не нравилось, постоянно мотался по стране. Он ожидал подобного и сейчас, но его продолжали держать в штабе и вести записи. С одной стороны, жаловаться было бы неблагодарно — чем меньше Ремус появлялся на публике, тем скорее она должна была забыть о его существовании и, главное, наличии у него ликантропии. С другой — он начинал понимать Сириуса, и только совесть не давала ему сорваться и на него, и на Кикимера. Поневоле приходилось радоваться даже дням, когда в конторе были заказы, и его с бригадой отправляли в очередную богом забытую деревушку вычищать копоть и проверять тягу в трубах. И все равно это было… не то. Ремусу нужно было что-то делать, приносить настоящую, ощутимую пользу — втыкать булавки в карту и записывать показания орденцев было слишком легко, чтобы считаться нормальной работой. И когда в один из дней Сириус снизу крикнул, что Ремуса спрашивает Дамблдор, Ремус почти скатился по лестнице с екающим предчувствием чего-то серьезного в животе.

В кухне царило прохладное вежливое молчание. Сириус в длинном, кажется, атласном халате отца (он терпеть его не мог, но впору ему теперь были только отцовские вещи) ставил чайник. Профессор Дамблдор сидел за столом так же свободно, как в своем кабинете в Хогвартсе.

— Добрый день, Ремус, — поздоровался он, словно бы не замечая, как Сириус сдерживается, чтобы не выругаться.

— Добрый, профессор, — Ремус опустился напротив и сцепил руки. Ладони были холодными и влажными от пота. Карту он держал на коленях. — Что-то случилось? Какие-то новости?

— Пока никаких, — Дамблдор покачал головой. — Но в нашем положении, отсутствие плохих известий — уже хорошее.

Чайник громко брякнул, когда Сириус снял его с огня. Глядя на сахарницу так, как если бы она была его личным врагом, он тоже уселся.

— А что насчет Гарри? — спросил он, вызывающе глядя Дамблдору прямо в лицо. — Вчера он прислал еще одно письмо.

— Я понимаю твое нетерпение, Сириус, — спокойно ответил Дамблдор. — Но сейчас Гарри безопаснее там, где он есть.

— Безопаснее? — Сириус с хрустом стукнул кружкой по столу. — Дамблдор, эти магглы морят его голодом! Он думает только о том, как выбраться из этого дома! Ради всего святого, мы выбрали этот дом, потому что во всей стране нет ничего защищеннее — и после этого мы должны оставить его с этими магглами, которые не то что его, а себя не смогут защитить в случае чего? Плевать на защиту крови, он страдает там! Людям не нравится, когда их запирают!

— Сириус! — Ремус дернул его за рукав, но Сириус вырвался:

— А ты согласен? Согласен, что пусть лучше он страдает там, чем будет здесь, среди своих? Мистер Староста, всегда согласен с тем, что говорит директор!

— Да, я согласен! — не выдержал Ремус. — Согласен, что пусть лучше он будет жив там, чем что-то случится с ним, если мы попытаемся его забрать! И его жизнь — все, что волнует нас всех здесь!

Они уставились друг на друга не мигая, словно ждали, кто сдастся первым. У Сириуса на челюсти подергивались желваки, Ремус впился ногтями в изъеденную временем столешницу. Дамблдор не проронил ни слова. Наконец Сириус отвел глаза, и плечи у него дрогнули.

— Я не могу сказать ему, когда именно мы заберем его, да? — глухо поинтересовался он, ни на кого не глядя. Дамблдор снова качнул головой, он выглядел искренне сочувствующим.

— Мы и сами не знаем точно. Не надо давать Гарри ложную надежду, мы только окажем ему медвежью услугу.

— Ясно.

С резким скрипом отодвинувшись от стола, Сириус подхватил свою кружку и ушел наверх, не прощаясь. Ремус устало выдохнул ему вслед.

— Ему нужно выбраться отсюда, профессор. Он сойдет здесь с ума — для него это все равно, что Азкабан…

— Я знаю, — тихо отозвался директор, тоже провожавший Сириуса взглядом. — Но и вы знаете, как это опасно для него же прежде всего.

— Да…

В наступившей тишине был слышен громкий хруст и сдавленное проклятье: должно быть, Сириус в сердцах пнул одну из коробок с хламом покойных предков. Ремус не без усилия прочистил горло и повернулся к Дамблдору:

— Вы хотели поговорить со мной, профессор. Что я могу сделать?

Дамблдор коротко вздохнул и тоже перешел на серьезный тон:

— Прежде всего я хотел бы знать, как идет наблюдение за бывшими сторонниками Волдеморта. Что приносят с полей?

— Пока все тихо, — работа не давала времени посыпать голову пеплом, и Ремус быстро развернул на столе карту. — У меня побывали уже все наши, я отметил места, которые мы взяли под слежку. Вот, Малфой-мэнор, резиденции Крэббов и Паркинсонов, Эйвери-холл… Кэрроу перебрались в Норфолк с юга, а Яксли обосновался теперь в Кенте…

— А поместье Лестрейнджей? — глаза Дамблдора посверкивали за стеклами очков, пока он рассматривал карту. Ремус указал на красную булавку:

— Ничего подозрительного. Кингсли был там на днях, все заброшено. Но мы, разумеется, будем следить и за ним.

— Прекрасно. А что это? — сухой палец директора постучал по зеленой булавке на севере. Во рту у Ремуса стало сухо, и он незаметно сглотнул, прежде, чем ответить.

— Второе поместье Флинтов, профессор. Вероятно, оно принадлежит Маркусу Флинту, он главный наследник. Я… сумел оказаться внутри поместья и, — Ремус вытащил из кармана зеркальце, — теперь у нас есть свои глаза и уши в доме мистера Флинта. Пока все тоже спокойно, но я слежу.

Директор взглянул на зеркальце с живейшим интересом. Он попросил разрешения взять его и бережно коснулся пальцами стекла. То пошло волнами, отматывая запись назад.

— Это может быть нам очень, очень полезно, Ремус, — Дамблдор снова поднял взгляд, и теперь он улыбался. — Вы поступили весьма проницательно. Если не секрет, как вам удалось проникнуть в дом?

Ремус очень надеялся, что хорошая новость отвлечет Дамблдора от способа, которым она была добыта, но это было так же безнадежно, как в школе полагать, что их ночные прогулки по окрестностям Хогвартса остаются для него тайной. Он прикусил губу, собираясь с духом.

— Меня отправили в дом мистера Флинта, чтобы я разобрался со странными звуками в его камине. Я работаю в конторе по чистке труб, профессор, — слова вышли из горла легко и гладко, будто Ремус сказал, что работает, как нормальный человек, а не скрывается под фальшивым именем, каждый день рискуя попасться на лжи.

Не то чтобы ему было стыдно, что приходится заниматься подобной работой. Его это злило — где-то глубоко внутри, куда Ремус боялся заглядывать, чтобы сохранить хоть какие-то жалкие остатки самоуважения. Он знал, что выбирать ему не из чего, что эта работа кое-как, но кормила его, и все равно каждый раз, стоя в ванной и щеткой оттирая сажу из-под ногтей, он ненавидел то, что завтра придется идти в контору снова. Ненавидел запах угля, которым пропитывались его вещи, тонкие полоски копоти, не вымывавшиеся из складок кожи, ненавидел то, как на него смотрели люди, когда он выходил из конторы с шомполом на плече. И этого Ремус стыдился. Стыдился, что внутри не переставала ворочаться мысль: я был учителем. Я преподавал в Хогвартсе. Я был нормальным. Я мог бы делать что-то другое, что-то, за что на меня не смотрели бы, как на грязь под ногами — а я учу мальчишек скрести сажу в трубах, словно это то, что должны знать дети! Я скребу эту проклятую сажу, пока мой мозг ржавеет! Я ржавею на этой проклятой работе!

Ему нельзя было так думать. Если бы эти мысли продолжили расти, он обязательно совершил бы какую-то глупость — глупости в его положении были непозволительной роскошью. И Ремус не позволял себе. Почти не позволял.

Когда он пришел в контору первый раз, все сначала решили, что он ошибся дверью. Старшие рабочие, все давно охрипшие от угольной пыли, с ровной тенью неотмытой сажи на лицах, смотрели на него, как бродячие собаки на случайно прибившегося к ним домашнего щенка.

— Профессор, библиотека в другую сторону! — посмеивались они, пока Ремус в подсобке заталкивал свою приличную одежду в портфель. Ремус молчал. Он знал, что они все смотрят на него. Ждут, что он ответит. Огрызнется, попытается защититься — и тогда они нападут на него скопом. За пределами конторы, в большом мире, их даже не удостаивали взглядом, но здесь… здесь была их территория, и они диктовали свои правила. Ремуса задели плечом, когда он выходил. Он извинился, и все засмеялись. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с презрением, кто-то — с удовольствием, что жизнь поставила очередного «чистого выскочку» на место.

Это была его вина: слишком прямая спина, слишком спокойный голос, чистая речь — он не хотел задираться, но выглядел так, словно задирается. Ремус невесело усмехался себе под нос, когда его называли «профессором», и вспоминал, как мыл несколько лет назад стаканы в ирландском пабе, думая, что неплохо устроился в жизни.

Его и еще троих отправили на север, в деревню с теми самыми спиральными трубами. Кто-то из рабочих заметил взгляд Ремуса, которым он изучал кладку, и хлопнул его по спине:

— Что, испугался? Да не трусь, профессор, она внутри прямая, это снаружи так, для пафосу.

— А он уже поди вычислять начал, как по такой закорючке ползти, — гоготнул второй. — Поможет тебе твоя ученость в трубу пролезть, а?

Ремус перевел взгляд с трубы на них. Он догадывался, что за этим последует, и выдавил из себя улыбку:

— Полагаю, варианта отказаться от боевого крещения новичка для меня не предусмотрено.

— Все правильно понимаешь, — фыркнул третий, не разжимая зубов, из которых торчала пожеванная зубочистка. — Самое время развернуться и деру дать, пока еще можешь.

Они снова хрипло засмеялись. Ремус не ответил.

В доме было тесно и очень чисто; хозяйка неодобрительно смотрела на трубочистов, топающих грязными сапогами по полу. Девочка лет пятнадцати на минуту выглянула из другой комнаты, встретилась глазами с Ремусом и посмотрела на него сочувственно. Он отвернулся. Камин был уже готов: натянули защитный экран, расставили ведра. Тот, что жевал зубочистку, протянул Ремусу щетку.

— Не передумал, а, профессор?

— Не передумал, — вежливо ответил Ремус.

В трубе было темно и душно, словно жар от последней растопки не ушел из кирпичей. Кладка оказалась неровной — то тут, то там из нее торчали узкие выступы, за которые приходилось цепляться, скрежеща ногтями. Ремус запоздало понял, что нужно было завязать лицо шарфом; сажа, сметаемая щеткой, сыпалась ему на голову, забивалась в нос и оседала на ресницах. Глаза мгновенно заслезились, захотелось чихнуть, но он держался, боясь потерять равновесие и соскользнуть. Поднимался медленно, неуклюже, распирая дымоход локтями. Локти уже через несколько минут стали немилосердно чесаться и ныть. Стиснув зубы, Ремус считал про себя, сколько уже прошел. Пять подъемов, шесть, семь… На восьмом он понял, что что-то идет не так. Плечи упирались в липкий нагар, скользили, но дальше не проходили. Труба изгибалась, становясь уже, и его заклинило на повороте. С глубоким вздохом Ремус замер. Медленно попытался повернуться вместе с трубой. Безуспешно. Тогда он уперся локтями снова и сжал плечи — если бы ему удалось проскользнуть на несколько дюймов вниз, он бы сумел повернуться заранее. Однако локти натыкались на выступы и не давали опуститься даже чуть-чуть. Ремус продолжал глубоко дышать, но с каждой секундой его грудь словно сдавливали, в горле першило. Он судорожно попытался глотнуть воздуха, дернулся, ноги потеряли опору и повисли над пустотой. В глазах у него потемнело.

— Ну что, как идет? — крикнули ему снизу. Ремус, перебарывая кашель, выдавил:

— Я… застрял.

— Чего-чего? — голос раздался ближе.

— Я застрял! — голос у него дрогнул и сорвался. Внизу громко повторили:

— Парни, профессор застрял, — так беспечно, как будто Ремус просто жаловался на пыль. — Не дергайся, профессор, мы тебя сейчас вытащим! Ну-ка, вместе!

Три пары рук схватили его за ноги, беспомощно болтавшиеся в воздухе, и потянули. Нагар чавкал, не желая отпускать свою добычу, плечи терлись о кладку, пятки скребли по кирпичам. Ремус зажмурился, сжался, как мог — и с треском ткани вывалился из трубы прямо в золу камина. Та взметнулась облаком, и он судорожно закашлялся. При малейшем движении с него сыпалось, словно он попал под черный снегопад, в груди так содрогалось, что он боялся выплюнуть легкие. Кое-как уняв дыхание, Ремус высунул голову наружу. Рабочие стояли кругом вокруг камина и смеялись. Жевавший зубочистку довольно оскалился:

— Ну вот, теперь хоть не похоже, что ты заблудился. Еще раз пробовать будешь?

Ремус протер слезящиеся глаза. Вся его одежда потемнела, рукав рубашки висел на нитках, руки были черные как уголь. Он вытер их о штаны.

— Дело мастера боится. Только, кажется, эта труба все-таки не совсем прямая — у вас не найдется щетки потоньше? Не хотелось бы, чтобы вам снова пришлось меня спасать.

Рабочие переглянулись, и их смешки увяли. Ремус смотрел на них как ни в чем не бывало, вопросительно приподняв брови. Наконец один, пошарив, сунул ему другую щетку и буркнул со странным выражением лица:

— Если станет узко — выдохни заранее. И рукава закатай.

Ремус потер большим пальцем ноготь, под которым осталась серая полоса.

— Простите, профессор, но если это возможно… — чувствуя себя невероятно унизительно, он попросил: — Вы не могли бы не говорить в Ордене о моей работе? Я никому о ней не рассказывал и предпочел бы сохранить это в тайне.

Дамблдор посмотрел на него очень внимательно, не проронив ни слова. Ремус боялся увидеть в его глазах сочувствие, но его там не было. Было другое, что-то глубже и серьезнее.

— Похоже, мистер Флинт унаследовал не только поместье, но и склонность многих представителей нашего сообщества не обращать внимание на тех, кого они считают его недостойным, — ответил наконец Дамблдор и снова сверкнул глазами. Ремус слабо улыбнулся в ответ. — Прекрасная работа, Ремус, блестящая идея и очень изящное исполнение.

— Спасибо, профессор, — краска бросилась Ремусу в лицо, и он невольно улыбнулся шире. — Я расшифровал все записи с зеркала, они у меня. Я сниму для вас копию и передам с Северусом.

— Буду ждать. И если вдруг ваша контора отправится вас в похожее любопытное место, вы…

— Разумеется.

— Отлично, — Дамблдор теперь был явно доволен. Он собирался прибавить что-то еще, но в этот момент наверху раздался глухой удар. Секунду длилась тишина, а потом ее разрезал истошный вопль:

— Грязнокровки! Животные! Мерзкие твари, вон из моего дома, вы…

Ремус сорвался с места и бросился на первый этаж. Сверху по лестнице уже гремели шаги Сириуса. Он успел увидеть волох фиолетовых волос над полом, услышал сдавленное «Простите!» — потом его оглушило. Портьеры на портрете миссис Блэк разлетелись в стороны, и она надрывалась во все горло:

— Поганый выродок, позор моей крови, предатель, тащишь в дом всякую дрянь!

— ЗАТКНИСЬ УЖЕ! — взревел Сириус, в ярости дергая портьеру и едва не срывая ее с карниза. Ремус схватил вторую и потянул, что есть сил. Миссис Блэк словно вцепилась в холст с другой стороны, ее глаза закатывались, как у припадочной, на губах выступила пена. Картины по всему дому вторили ей, завывая как орда жестоких призраков. Портьеры скрежетали кольцами по карнизу, сопротивлялись и не хотели задергиваться. Сириус вторил им и скрежетал зубами, Ремус зажмурился и тянул, тянул, тянул, пытаясь игнорировать вопли, от которых вся кровь прилила к голове.

— Уроды, нечисть, на священной земле моих предков, отбросы…

— Да заткнешься ты когда-нибудь или нет! — Сириус с рыком дернул снова, и наконец портьера скрыла искаженное криком лицо. Ремус задернул свою, тяжело дыша. Он быстро отступил назад, на всякий случай, запнулся о что-то и едва не рухнул.

Это был ботинок Тонкс. Она сидела на полу, ошалело глядя на задернутые портьеры, и тяжело переводила дыхание. Опомнившись, Ремус тут же протянул ей руку:

— В порядке?

— Ага… — кивнула Тонкс, не отводя глаз от портьер. — Это… это тетя Вальбурга?

— Ты сделала очень много ошибок в словах «старая выжившая из ума карга, приклеившая свой портрет к стене навечно и отравляющая всем жизнь даже после смерти», — проворчал Сириус. Он тоже дышал часто, его всегда бледное лицо покраснело. — Я спалю эту дрянь, рано или поздно я перестану терпеть и тогда…

Развернувшись на каблуках, он швырнул заклинание в ближайший портрет и оглушил его. Поднявшийся с кухни Дамблдор посмотрел на его растрепанную фигуру, мечущуюся вверх и вниз по лестнице, легко взмахнул палочкой, и ближайшие холсты замолкли. В ушах звенел их стихающий крик. Тонкс заметила ладонь Ремуса и все же ухватилась за нее.

— Простите… Я случайно, просто, — она вытянула ногу и ткнула носком ботинка огромную подставку для зонтов в виде ноги тролля, валявшуюся на полу, — не удержала равновесие. Не знала, что поднимется такой шум, теперь буду смотреть в оба. О, добрый день, профессор!

Дамблдор улыбнулся ей:

— Вы к нам с новостями, мисс Тонкс?

— Да, я на днях встретилась со своей подругой из Чародей Букс, и она согласна помочь нам. А еще посоветовала обратиться в Придиру, — тут Тонкс обернулась к Ремусу и улыбнулась ему с самым наглым видом. У Ремуса вспыхнули уши. — Там меньше шансов, что заподозрят наше участие, и намного больше возможности посеять сомнения.

— Передавайте вашей подруге, что ее советы нам очень помогли. Думаю, к мистеру Лавгуду следует обратиться в самое ближайшее время. Мисс Тонкс, возьмите эту задачу на себя — и прихватите с собой Ремуса, — в глазах Дамблдора что-то быстро блеснуло и пропало.

Поскольку ни у Тонкс, ни у Ремуса не было неотложных дел, решили, что они могут отправиться на переговоры с Лавгудом сегодня же — в случае чего, они хотя бы могли договориться о встрече. Пока Ремус искал у себя в чемодане свою старую мантию, которую надевал на уроки в Хогвартсе, Дамблдор успел переговорить с Тонкс и ушел. Сириус скрылся в комнате своей матери, и оттуда было слышно только, как Клювокрыл чавкает и хрустит костями. Тонкс потерла ушибленное колено и глянула на Ремуса снизу вверх:

— Можешь сказать, что идея с Фаджем и пирогом была твоя, я не жадная.

Ремус, пристраивавший палочку на поясе, улыбнулся:

— Я совершал много плохих поступков, Тонкс, но воровать — против моих правил.

— Это не воровство, это подарок! — рассмеялась она, толкая входную дверь и быстро оглядываясь по сторонам. — Не будь занудой, Люпин.

— Приму это как комплимент, — он протиснулся на крыльцо и сразу решил, что надевать мантию было большой ошибкой. Между лопаток неприятно защекотало от жары, но переодеваться было уже некогда. — И можешь звать меня просто Ремус.

— У твоих родителей было интересное чувство юмора, ты знаешь, Ремус?

Они трансгрессировали прямо с крыльца в редкую рощу и теперь взбирались вверх по холму, на вершине которого высился черный дом, похожий на шахматную ладью. Ремус знал Ксенофилиуса Лавгуда в школьные годы и, к счастью, еще правильно помнил, где тот живет.

— Это традиция, — пробормотал он, на секунду останавливаясь, чтобы перевести дух. — Время от времени у нас в семье сходят с ума и решают, что нет ничего лучше говорящего имени. Моего отца зовут Лайалл, моего прапрадеда, Рудольф — мне продолжать?

Тонкс захихикала, и ее нос сам собой превратился в хрюкнувший пятачок:

— А что значит «Дж»? У тебя на чемодане написано «Р. Дж. Люпин» — ты джедай?

— Мне повезло, что я родился раньше, потому что тогда меня бы звали Йода. А так отделался Джоном.

— Скучно, — вздохнула она.

— Правда вообще часто скучная. — Ремус перепрыгнул через быстро струящийся к подножию холма ручей и немедленно отскочил в сторону, потому что Тонкс чуть не налетела на него. — Тебе тоже есть чем похвастаться?

— Слава Мерлину, нет. Когда мать решила назвать меня Нимфадорой, папа сказал, что мы должны проявить милосердие к моим будущим учителям и оставить только одно имя.

— И они страдали?

— Они-то? — она обогнала его и теперь шагала по утоптанной тропинке, ведущей прямо к калитке, выкрашенной в смесь, кажется, всех цветов радуги. — Были в восторге. Особенно профессор Стебль, когда ей надо было снять с меня очередные десять очков. Мне кажется, к выпуску мое имя знали даже мандрагоры… Смотри!

За оградкой в густо заросшем саду выделялся большой куст, густо усыпанный сливами-цеппелинами, похожими на оранжевую редиску. Возле стояла девочка с длинными белыми волосами; она внимательно изучала ветви, выбирая сливу — вторая уже висела у нее в ухе вместо серьги. От голоса Тонкс она обернулась и посмотрела на них большими, словно расширенными от удивления глазами.

— Здравствуй, Луна, — поздоровался Ремус, собираясь толкнуть калитку.

— Здравствуйте, профессор Люпин, — сказала она высоким мечтательным голосом. — Хорошо, что вы пришли, папочка обязательно вам поможет.

Тонкс уставилась на Ремуса, подняв брови, а Ремус замер с рукой на калитке, так ее и не толкнув. Луна Лавгуд была одной из его самых необычных учениц в Хогвартсе и обладала примечательным умением ошеломлять людей словами намного чаще, чем заклинаниями. Никогда нельзя было угадать, что она скажет в следующую секунду, и рядом с ней Ремус всегда волей-неволей начинал сомневаться даже в том, что твердо знал. Так что если бы выяснилось, что научилась улавливать чужие мысли с помощью сережек из слив-цеппелинов, он, наверное, даже не очень удивился бы.

— Когда ты успел предупредить Лавгуда? — тихонько поинтересовалась Тонкс. Ремус мотнул головой:

— Я не предупреждал.

— Правда, лучше бы вы пришли на неделю раньше — тогда сливы как раз начали поспевать, — заметила Луна, срывая одну сливу и пристраивая ее себе на ухо.

— Не знала, что Ремус такой охотник до слив-цеппелинов, — Тонкс улыбнулась и сама толкнула калитку, заходя в сад.

— Я тоже не знала, — удивилась Луна. — Но папочка месяц назад опубликовал статью о том, что настойка из слив-цеппелинов и жал веретенницы очень помогает при засильи мозгошмыгов в голове, а у профессора их так много, что он даже ушел из Хогвартса.

Повисло неловкое молчание, во время которого Ремус крутил в пальцах рукоять палочки, глядя на Тонкс, Тонкс с лицом одновременно озадаченным и словно на грани улыбки смотрела на него, а Луна безмятежно мурлыкала что-то себе под нос и собирала сливы в стоящую под кустом корзинку. На секунду отвлекшись от своего занятия, она повернулась к Тонкс и сказала:

— Кстати, фиолетовый цвет притягивает наглов. Они находят по нему волшебников — у меня один раз украли ожерелье из пробок. Хорошо, что делать их несложно, правда потом совершенно некуда девать сливочное пиво.

Тонкс задумчиво пропустила фиолетовую прядь между пальцев.

— Я учту это, — пообещала она. — Я Тонкс.

— Луна, — девочка немного наклонила голову и посмотрела на Тонкс, залитую полуденным солнцем. — Я раньше не встречала метаморфов. У вас не чешется кожа, когда долго не приходится меняться?

— Не замечала такого, — пожала плечами та, выглядя крайне заинтригованной, — Как ты поняла, что я метаморф?

Настала очередь Луны пожимать плечами.

— Все знают, что метаморфы искрятся, на солнце это особенно заметно. Пойдемте в дом, папочка будет рад вас видеть.

Подхватив корзинку, она двинулась к дому. Тонкс бодро зашагала следом и, когда Ремус нагнал ее, возбужденно шепнула ему на ухо:

— Потрясающая девчонка, она мне нравится!

Ремус не нашелся, что ответить — он все еще переваривал услышанное от Луны и терялся в догадках, посчитала ли та его ликантропию переизбытком мозгошмыгов, или слухи просто не долетели до нее.

— …Безумие, — он осознал, что проговорил это вслух, и поспешно прикусил себе язык. Тонкс только закатила глаза, неверно его поняв:

— Если ее отец не верит тому, что пишет Пророк, то они не более безумны, чем ты или я.

— Тонкс, — усмехнулся Ремус, — он издает Придиру. Он не читает Пророк.

— Прекрасно, значит сохранил свои мозги здоровыми!

Дом Лавгудов внутри был тоже круглый. Все в нем — мебель, плита, кухонные шкафчики, даже стены — были расписаны яркими цветами, как и калитка, и у Ремуса, перешагнувшего порог, создалось ощущение, что он попал внутрь гигантского калейдоскопа. Повсюду были разбросаны вещи, и Тонкс довольно потянулась.

— О, это мои люди! Люблю творческий беспорядок, сразу становится видна вся жизнь.

Луна, оставившая свою корзинку со сливами на кухонном столе, взбежала по винтовой лестнице на второй этаж, откуда доносился непрерывный лязг и грохот. Внимание Тонкс привлек выпуск Придиры, тоже брошенный на стол; она перелистнула его и присвистнула.

— «Альтернативный голос Магического Мира»… Мантикора меня сожри, этот парень и правда чокнутый, — сложно было понять, чего в ее голосе больше, потрясения или восхищения.

Зашумели шаги, и сверху в сопровождении Луны сбежал ее отец. Он изменился совсем немного с момента, когда Ремус видел его последний раз на старших курсах школы. Растрепанные светлые волосы стали совсем белыми, вокруг глаз собрались первые морщинки, но взгляд, которым он уставился на гостей, был прежний — словно он нашел слушателей, с которыми немедленно должен поделиться невероятно ценными знаниями.

— А, профессор Люпин! — он схватил Ремуса за руку и сжал ее обеими ладонями. — Я очень рад, что вы одумались и решили наконец покончить с мозгошмыгами — человеку вашей профессии иметь столько в голове просто опасно!

— Ну что вы, Ксено… — не ожидавший такого обращения от старого сокурсника Ремус растерялся, чувствуя себя одновременно смущенным и почему-то польщенным. — Просто Ремус, я уже давно не профессор.

— Сейчас не профессор, но обязательно вернетесь на эту должность, как только возвратите себе трезвость ума! — воодушевленно пообещал Ксенофилиус, похлопывая его по ладони. — Луна о вас рассказывала, сказала, вы были отличным учителем.

— Профессор Люпин намного лучше умел справляться со своими животными, чем профессор Локхарт, — согласилась Луна, промывавшая сливы. — Жаль, что вам приходилось пропускать уроки из-за мозгошмыгов.

Ремус ощутил, как кольцо осады из Лавгудов сомкнулось. Он открыл рот, чтобы попытаться все же направить разговор в нужное русло, но прежде, чем из него вырвался хоть звук, Тонкс вмешалась в разговор тоном заговорщицы с десятилетним стажем:

— Мистер Лавгуд, боюсь, дело в том, что у нас есть очень важное дело к вам. Это насчет Министерства Магии…

— Министерства? — встрепенулся Ксенофилиус. Затем он совершил уж совсем странную вещь: схватил ее за плечи и заглянул ей в рот. Тонкс шокированно покосилась на Ремуса, но тот сам был сбит с толку. Изучив рот Тонкс и, кажется, удовлетворившись увиденным, Ксенофилиус отпустил ее. — Я прошу прощения, моя дорогая, но мне нужно было быть уверенным, что вы не состоите в заговоре Гнилозубов. Аврорат уже не первый месяц строит козни — они хотят захватить власть в Министерстве при помощи темной магии и заболевания десен!

— В таком случае, мои коллеги не позвали меня в этот заговор, — развела руками Тонкс. — Наверное, решили, что мои десны им не по зубам!

Они трое — Луна, Ксенофилиус и она сама — рассмеялись. Ремус улыбнулся, все еще пребывая в легком шоке от происходящего.

— Так вот, мистер Лавгуд, мы, — Тонкс снова понизила голос, — подозреваем, что в Министерстве происходит еще кое-что кроме заговора Гнилозубов, и мы хотим, чтобы люди знали правду. Но Ежедневный Пророк такую статью не возьмет никогда в жизни…

Лицо Ксенофилиуса исказилось от презрения:

— Ежедневный Пророк нужен только для того, чтобы усыплять внимание волшебников мелкими, ничего не значащими фактами, отвлекая их внимание от главного. Вы правильно сделали, что обратились ко мне! Приносите свои статьи, и мы напечатаем их. Люди должны узнать правду!

— Я знала, что на вас можно положиться, — она расплылась в улыбке.

На месте договорившись с Ксенофилиусом, что они будут приносить по одной статье в каждый выпуск журнала, Тонкс предупредила его, что их с Ремусом посещение желательно сохранить в тайне — больше она ничего не прибавила, но сделала такое многозначительное лицо (почти как у профессора Макгонагалл), что Ксенофилиус все понял и заговорчески закивал. Он попытался еще раз изловить Ремуса, чтобы тот все же попробовал настойку от мозгошмыгов, но Ремус очень вежливо отказался, сославшись на непереносимость жал веретенницы, и спустя несколько минут они с Тонкс уже шагали вниз с холма, унося в карманах сливы, которые Луна предлагала им с таким видом, что они не смогли сказать «нет» еще и ей. Повертев сливу в руке, Тонкс надкусила ее, и на ее лице расплылось выражение приятного удивления:

— Слушай, а ничего так, вкусно! Давай, не нюхай ее, а ешь, — посоветовала она, когда Ремус с подозрением вытащил сливу и присмотрелся к ней. — Разгони своих мозгошмыгов для душевного спокойствия Луны.

Ремус слабо усмехнулся, но попробовал. Слива напоминала что-то между своими обычными родичами и очень мягкими и сладкими помидорами, и ему тут же пришлось слизывать потекший по пальцам сок. Тонкс захихикала, и он невольно засмотрелся, как солнце вспыхивает на фиолетовых волосах и бледной коже: легко было поверить, что фантазия Луны о метаморфах не так уж далека от правды. По непонятной причине Ремус чувствовал себя намного лучше, чем когда покидал площадь Гриммо.

— Ты была невероятна там, — он кивнул головой в сторону дома Лавгудов. — Ксено умеет быть настойчивым, но ты его переиграла вчистую, он даже не заметил подвоха, мне кажется. Это было великолепно, Тонкс.

— Да брось, — отмахнулась Тонкс, но щеки у нее залились румянцем. — Я аврор, у меня работа такая — находить выход из любой задницы.

— Я твой должник.

— Еще чего не хватало! — он шутливо толкнула его в плечо. — Мы напарники, напарники прикрывают друг друга, Ремус Скучное-Среднее-Имя Люпин.

Ремусу было нечем крыть.

Тонкс не отправилась домой сразу, как он ожидал, а вернулась с ним в штаб-квартиру, объяснив, что хочет больше узнать о своей чистокровной родне, от которой ее всю жизнь оберегали.

— Сириус говорил, что его родители мыслили так же, как Волдеморт, — она произносила его имя очень четко, словно чем четче оно звучало, тем меньше там оставалось таинственности и жути. — Надо знать своих врагов в лицо, раз уж он взялся за старое.

Но эти намерения сгинули без следа, едва они переступили порог дома. Наверху звучали шаги, раздавались звонкие голоса. Из кухни мимо них пробежала Джинни Уизли, помахавшая на ходу:

— Добрый вечер, профессор Люпин!

Ремус, каждый раз смущавшийся, когда его звали по старой должности, только кивнул. У Тонкс загорелись глаза:

— Началось великое переселение народов. Теперь мне спокойней за Сириуса, а то последние дни он выглядит так, словно сам скоро завоет вместе с портретами и Кикимером. Пошли, — она без предупреждения потянула Ремуса за рукав, — поможем!

Ошеломленный таким вторжением в свое личное пространство (которое, почему-то, не раздражало), Ремус позволил утащить себя на кухню. Там, вооруженные чемоданами и рюкзаками, как рыжие ракеты перемещались туда-сюда Фред, Джордж и Рон, а Молли, осматривавшивая очаг и буфеты с очень грозным видом, вовсю ими командовала.

— Не толпитесь, все наверх, наверх! И не вздумайте ругаться из-за комнат, спросите Сириуса, какие можно занять! Джинни, кто видел Джинни, она забыла свою сумку… Фред! — рассердилась она, когда чемодан Фреда попытался пролететь по воздуху и чуть не снес обеденный стол. — Возьми его в руки и отнеси по-человечески, пока кого-нибудь не убил! Вот Перси...

Она резко остановилась и с видимым усилием не дала своим губам задрожать. В этот момент Фред с чемоданом скрылись наверху, и Молли, увидев вошедших, резко попыталась сменить тон:

— О, Тонкс, Ремус, как хорошо, что вы здесь!

— Мы можем чем-то помочь, Молли? — поинтересовалась Тонкс после того, как ее расцеловали в обе щеки. Молли замахала руками:

— Они сами прекрасно справятся, а вы устали после работы. Тонкс, милая, ты слышала наши новости? Я сегодня была у Перси, но он... не открыл даже дверь, — на этот раз слезы блеснули ее в глазах. Молли со вздохом покачала головой, борясь с собой, когда Тонкс погладила ее по руке. — Как он теперь будет, даже не знаю... Джордж, убери руки от хлеба, скоро будем ужинать! Боже, Ремус, ты такой худой, у тебя щеки впали совсем — и, ты прости меня, но твои волосы…

Сверху раздался какой-то грохот, и Ремус немедленно воспользовался подвернувшейся возможностью:

— Извини, Молли, мне нужно проверить, что это — убедиться, что никого не пытаются убить.

Он улыбнулся и быстро, пока Молли отвлеклась на Рона, чья крохотная сова издавала громкий возбужденный шум, удалился с кухни. Тонкс догнала его уже на лестнице, затыкая рот, чтобы не расхохотаться.

— Не начинай, — пробормотал Ремус, вытаскивая палочку и прислушиваясь. Тонкс хрюкнула:

— Так значит, Ремус Люпин, член Ордена Феникса, герой войны, большой серый волк, боится чьей-то мамы с расческой?

— Ничего подобного, — буркнул он. — Она сразу возьмет ножницы. Что это был за шум?

В этот момент из гостиной раздался звон и ругань Сириуса. Ремусу и Тонкс, вбежавшим в комнату, открылась живописная картина: Кикимер, державший нечто вроде очень старой, изрядно траченой молью пары брюк, забрался на высокий шкаф, а Сириус, стоявший прямо под ним, пытался угрозами и заклинаниями стащить Кикимера вниз. Эльф уворачивался и поносил Сириуса отборной руганью, при этом задевая и роняя ему на голову что-то, что запихнули на шкаф с глаз долой.

— Слезь оттуда, ты, старый мерзавец! — ревел Сириус, отбивая летящий на него хрустальный графин. Кикимер выглядел так, словно вместо графина разбили его душу, но ругаться продолжал.

— Неблагодарный негодяй, господин разбил сердце матери, а теперь хочет испоганить весь дом, выбросить все, что принадлежало семье, Кикимер не допустит, нет, не допустит…

— Если ты не слезешь, я тебя оттуда голыми руками стащу!

В ответ с края шкафа сорвался и полетел большой сундук. Ремус успел выбросить руку с палочкой в последний момент:

— Депульсо! — но воскликнул не он один: палочка Тонкс тоже была поднята. Сундук с треском рухнул на пол в нескольких футах от Сириуса. Ремус восхищенно поглядел на Тонкс. — Потрясающе.

— Спасибо, — ухмыльнулась та, — ты тоже ничего. Смотрите!

Сундук, не пострадавший от падения, сам собой перевернулся и встал крышкой вверх. Она медленно, со зловещим скрипом несмазанных петель откинулась — а потом резко захлопнулась. И начала приподниматься снова. Ремус, Тонкс и Сириус, оказавшиеся по разные стороны вокруг сундука, переглянулись.

— Мне кажется, он хочет нас сожрать, — озвучила Тонкс то, что Ремус и Сириус подумали.

Словно в подтверждение ее слов, сундук прыгнул по ковру, наткнулся на отбитое донышко хрустального графина и, плотоядно щелкнув крышкой… проглотил ее. Подбросил в воздух и действительно сожрал. Изнутри донеслось урчание.

— Из меня плохой обед для сундуков, — заявила Тонкс пятясь. — Я костлявая.

— Можно подумать, мы с Люпином упитанные… — проворчал Сириус.

Но сундук, кажется, решил, что Сириус выглядит достаточно упитанным: клацая крышкой как гигантской вставной челюстью, он запрыгал прямо к нему.

— Экспульсо! — заклинание попало прямо в его раскрытый зев, но сундук только чавкнул и проглотил его тоже. Сириус вскочил на попавшееся на пути кресло. Тонкс уже карабкалась на диван.

— Редукто! — у нее тоже ничего не вышло. Ремус, единственный еще стоявший на полу, попытался атаковать сбоку, исподтишка:

— Диффиндо! — из его палочки вырвались тонкие шнуры, опутавшие сундук. Тот замедлился, казалось, что сейчас он совсем остановится. Но мгновение спустя раздался громкий всасывающий звук, и шнуры исчезли внутри сундука, втянувшего их, как моток спагетти. Зато теперь он повернулся прямо к Ремусу и решительно наступал, загоняя его в угол.

— Это не по-честному! — возмутился Сириус, швыряя новое заклятье. — А ну повернись!

Сундук подпрыгнул, чтобы развернуться, и на его крышке блеснул металл.

— Стойте, на нем руны! — выставив палочку перед собой, Ремус всмотрелся. Сундук клацнул крышкой и снова откинул ее, но ему хватило времени. — Тут написано «то, что отперто, назад не запрешь».

— Гениально, — Сириус теперь упирался ногами в подлокотники кресла, потому что сундук пытался выдрать обивку из сидения, — что-то еще более бессмысленное нельзя было написать? Это может быть что угодно!

— Как он открылся? Кто-то видел? — Ремус пытался вспомнить, но все они упустили тот момент, когда сундук оказался отперт.

— Или мы может просто поискать ключ, — предложила Тонкс, отпрыгивая на дальний конец дивана. Она огляделась, а потом взмахнула палочкой — и в ладонь ей упал маленький серебряный ключ. — Сомневаюсь, что мы первые, кто его открыл.

Других вариантов у них все равно не было. Сириус, пошарив в карманах, защелкал языком, как подзывал собаку:

— Эй, деревянный! Есть хочешь? Иди сюда!

Он швырнул в крышку скомканым платком. С удивительной для такого тяжелого предмета легкостью, сундук развернулся в прыжке и проглотил платок. В этот момент Ремус напал на него сзади и силой навалился на крышку, не давая ему распахнуться снова.

— Тонкс, давай!

Тонкс уже слетела с дивана. Сундук брыкался под Ремусом, пытался откусить ей пальцы, но на помощь поспешил Сириус, и вдвоем они заставили его закрыться. Ключ щелкнул в замке, Тонкс отскочила назад — но дерево уже затихло. Сириус откинул волосы со лба и устало хмыкнул:

— Ну, значит руны тоже ошибаются… Тонкс, мы обязаны тебе тем, что не стали обедом для человекоядного сундука.

— Любите же вы все усложнять, — Тонкс плюхнулась прямо на пол, не доходя до дивана, и вытянула ноги. — Классный прыжок, Ремус.

— Я говорил, что из Лунатика вышел бы отличный вратарь, — вредным голосом ответил Сириус, — но он всегда б…

— Из меня ничего бы не вышло, — оборвал его Ремус, но ему было лень сердиться. и он тут же добавил: — Отличный отвлекающий маневр, Бродяга.

Сириус хрустнул пальцами:

— Старого пса, может, и не научишь новым трюкам, зато старые…

— Погодите! — прервал их потрясенный возглас. — Бродяга? Лунатик?!

В гостиную заглядывали близнецы, и на их веснушчатых лицах было написано одинаковое потрясение.

— Не может… — начал Фред.

— …быть! — выдохнул Джордж. Сириус сиял, как начищенный галлеон.

— Что я слышу! Лунтик, старина, неужели мы все-таки увековечили свои имена в истории Хогвартса?

— А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее, — вмешалась Тонкс, пожирая их глазами. — Где и что вы успели увековечить?

Ремус вздохнул.

— Это будет долгая история…