Дом Луны и Солнца (джен)

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Дорогой наставник, как ни печально, но пережитое унижение не заставило меня поумнеть: это случилось немного позже, примерно недели через две. И это были чрезвычайно мучительные для меня дни…

Больше никогда в жизни я не видел свою мать такой разгневанной, как в тот вечер, когда меня привели домой. Какой-то мужчина втолкнул меня в нашу маленькую гостиную и с возмущенным рокотом пересказал маме все, что произошло. Она поблагодарила его за помощь и проводила до двери.

Я был совершенно парализован стыдом и по-прежнему стоял, будто непрошенный гость в собственном доме, и разглядывал свои пыльные ноги.

— Сядь, Рит, — ледяным полушепотом произнесла мать, вернувшись в комнату.

Я бесшумно опустился в кресло. Она села напротив, и какое-то время комнату наполняла невыносимая тишина.

— У меня нет слов, — наконец заговорила мама. — Я даже подумать не могла, что ты способен на такое… Я так потрясена, что боюсь сейчас наговорить тебе лишнего. Поэтому сейчас ты поешь, смоешь с себя всю эту грязь и немедленно отправишься в постель. А завтра утром я решу, как поступить. Живо в ванную! Чтоб глаза мои тебя не видели… Ужин я оставлю на столе.

Меня будто ветром сдуло — через несколько мгновений я уже с яростью тер тело мочалкой, словно пытаясь избавиться от себя самого, отмыться от всего произошедшего. Мама никогда в жизни не смотрела на меня такими глазами, никогда не говорила со мной так…

Перед тем, как уйти из ванной, я наполнил бак, яростно орудуя рычагом насоса, вкладывая в это все свое отчаянье, весь жаркий стыд, который буквально разрывал меня изнутри. Закончив с водой, я тихо проскользнул на кухню, проглотил бутерброды и вареные яйца и также бесшумно прокрался в свою комнату. Какое-то время я вертелся с боку на бок, будто мой матрас был набит битым стеклом, но в конце концов уснул. Так крепко, будто провалился в черную яму. Ни снов, ни чувств. Прошло наверное, часа три или четыре, когда меня разбудил какой-то звук. Я резко открыл глаза, сел, потом тихонько подошел к двери и бесшумно приоткрыл.

Мама плакала, сидя в кресле. Рядом с ней стояла моя сестра и, обнимая ее за плечи, молча гладила ее по голове.

Я осторожно закрыл дверь и вернулся в постель.

Это было хуже всего…

Ночь была беспокойная, а потому казалось, что она никак не заканчивалась. Устав ворочаться на битом стекле, я поднялся раньше всех. И хотя старался передвигаться бесшумно, мама будто ждала, пока я проснусь, и появилась на пороге буквально через пару минут.

— Вот что, сын, — устало проговорила она, встав напротив и загородив выход из кухни. — Ты сегодня же пойдешь к матушке Марре и попросишь у нее прощения. А потом поможешь ей восстановить то, что разрушил. Сколько бы времени это ни заняло. До того момента — никаких прогулок и развлечений. Учти, я не стану следить за тобой и запирать — это будет бесполезно, если ты сам не поймешь, что натворил. Просто хочу, чтобы ты знал: матушка Марра — одна из лучших людей, которых я вообще когда-либо встречала. Именно она помогла тебе появиться на свет. Перед тем, как выйти на пенсию, она 30 лет принимала роды, причем, помогала даже в таких сложных ситуациях, когда врачи разводили руками… Ее знает и уважает весь город. И то, что случилось вчера…

Она умолкла, переводя дух.

— Мы с тобой спокойно поговорим обо всем, что произошло, лишь после того, как матушка Марра сочтет твою работу законченной и простит тебя. Больше мне нечего тебе сказать, Ритти. Ступай к себе. Я позову, когда завтрак будет готов.

Я так и не смог ничего выдавить из себя. Послушно встал и ушел обратно в свою комнату. Мимо, словно не замечая меня, прошла Луковка…

В последующие дни мама обращалась ко мне лишь затем, чтобы позвать к столу или дать какое-нибудь хозяйственное поручение. Милукка смотрела на меня с таким презрением, что я был даже рад тому, что она демонстративно не разговаривает со мной. Между мной и ними будто выросла стеклянная стена. Стена совершенного мной зла… Весь день я просидел дома, пытаясь найти в себе хотя бы немного храбрости, чтобы отправиться туда, на окраину, к старому мемориальному кладбищу. Наконец, когда стало смеркаться, я наконец заставил себя выйти из дома. Дорога заняла, кажется, почти час — так медленно и неохотно я плелся. Но едва я увидел знакомый дом и разглядел изуродованный палисадник, как остатки решимости покинули меня. Еще около получаса я топтался вдоль забора, подходил к калитке и даже протягивал руку к шнуру звонка, но так и не смог пересилить себя. Это было почти также отвратительно, как наблюдать со стороны за тем, как ты сам совершаешь мерзость. Но… Я так и не смог. Тем временем, на Гвельц стремительно опускалась густая августовская ночь. Пользуясь тем, что в сумраке меня вряд ли кто-то заметит, я прошел к разрушенному палисаднику. Деревянный маяк был расколот пополам, масляный фонарь разбит, как и зеркало-отражатель. Я осторожно собрал все куски и, выбравшись на тротуар, дал дёру.

Следующий день я тоже провел взаперти, пытаясь починить деревянный маяк. В сарае нашлось несколько подходящих деревяшек, немного столярного клея, так что я весь день строгал, пилил, клеил, красил… Чтобы сделать новый фонарик и отражатель, пришлось перетряхнуть все свои сокровища. Я раскопал старый флакон от маминых духов и круглое зеркальце, потом долго искал кусочек шнура, из которого можно было бы сделать фитиль… К вечеру я все закончил. Новый маяк был чуть кривоват, но все-таки выглядел неплохо. Еще раз проверив, что моя конструкция работает, как надо, я упаковал все в холщовую сумку, с которой обычно бегал в хозяйственную лавку, и, когда небо стало темнеть, тихонько выскользнул из дома.

Я поставил и закрепил маяк на прежнем месте. Но если раньше вокруг него плескалось голубое цветочное озеро, то сейчас это были черные комья влажной земли и обломки мертвых растений… Как легко было выдирать из земли эти маленькие нежные цветы! Но даже если бы я умолял на коленях, это не заставило бы цветы вырасти за одну ночь и снова покрыть землю голубым ковром...

Я не смог принудить себя позвонить в дверь матушки Марры и снова, сжигаемый стыдом и презрением к самому себе, вернулся домой. Больше я не пытался подойти к той калитке, хотя и понимал, что обязан сделать это.

Стало немного легче, когда началась учеба. В школе я встретил кое-кого из компании, узнал, что троим, кого сцапали вместе со мной, дома здорово влетело, но Фонца при это никто не выдал, за что он был нам очень благодарен. На большой перемене он разыскал меня в галдящей толпе и, хлопнув по плечу, предложил в качестве благодарности познакомить меня кое с кем. «С полезными и влиятельными людьми, Рит, всегда нужно поддерживать хорошие отношения, — сказал он заговорщицким шепотом. — Только так можно добиться чего-то в этом мире».

Полезным и влиятельным оказался не кто иной, как сынок нашего градоначальника Тимул Борк. Высокий смуглый парень с пронзительно-голубыми глазами-льдинками и немного ассиметричным лицом. Я знал его только со слов своей сестры, он был ее одноклассником. Мы обменялись рукопожатием, Тимул смерил меня оценивающим взглядом и улыбнулся краешками губ, услышав мое имя и фамилию. И уже через пару дней он сам подошел ко мне, словно к старому приятелю. Это было очень лестно и здорово поднимало мой авторитет, ведь Борк считался в школе едва ли не самым крутым парнем. Все знали, что мать обожает своего единственного сыночка и выполняет все его желания, а отец давным-давно находится под каблуком жены и никогда ей не перечит. Борки были богаты, их принимали в самых влиятельных домах столицы, за последние два года их дважды приглашали на обед к самому Кормильцу, а такая привилегия вообще выпадала лишь немногим… Так что Тимул ходил по школе королем, окруженный целой свитой, и делал все, что ему захочется.

Он заявил, что ему нравятся такие люди, как я, и предложил мне, как взрослому и разумному человеку, обдумать перспективы и присоединиться к его команде.

— Я ценю людей умных, преданных и отважных, — сказал мне Тимул. — И сразу вижу тех, кого ждет блестящее будущее. Конечно, чтобы стать членом моего клуба, тебе нужно пройти кое-какие испытания. Но, я уверен, ты без проблем справишься.

Меня оправдывает лишь одно: мне было всего 12 лет. Неопытный молокосос, возомнивший себя взрослым, которого раздирали сомнения и противоречивые эмоции, который терзался то припадками злости и страха, то сгорал от стыда и презрения к самому себе. Я то беспощадно казнил себя, то также неистово отрицал свою вину и перебирал все возможные и невозможные оправдания… Мама и Милукка по-прежнему со мной почти не разговаривали, ожидая, пока я добросовестно выполню назначенное мне наказание. А я задыхался и тонул. И, запутываясь все сильнее, все глубже погружался во мрак.

Вы легко можете догадаться, дорогой наставник, как я поступил, услышав предложение Тимула Борка, не подозревая, чем это для меня обернется…